Большая часть прилагаемого, по воле судьбы, является частью того, над чем я работал в течение последних нескольких недель, в промежутках между завершением последних оставшихся сроков, публикацией моей последней воли и завещания, а также тем, чтобы сказать всем людям, которых я люблю, как сильно я их люблю, и позаботиться о том, чтобы избавиться от зуда в мозгу с помощью такого количества пива, какое могу проглотить. Пока кислота не подействовала.

Вы не поверите, как трудно справиться с мозговым зудом, когда он начинается. Если только вы еще не знаете об этом. А я молюсь, чтобы вы этого не знали.

Пальцы не могут до него дотянуться. На пути стоит череп.

Но вы делаете все, что в ваших силах. Поэтому я вырезаю и вставляю наиболее значимые фрагменты. Как исследователь, я подозреваю, что предоставление моей истории болезни может оказаться полезным. По крайней мере, это дает контекст для того безумного дерьма, которое я собираюсь сказать.

Вопрос, конечно, в том, сумасшедший ли я? И ответ таков: ну, конечно! Спросите любого! Я был странным задолго до того, как появился на свет, – неважно, измеряете ли вы это с точки зрения эмбрионального развития или предполагаете (как и я), что у меня была бесконечная череда прошлых жизней и не менее бесконечная череда будущих. Это то, что дает мне надежду на бесконечность бытия. Я надеюсь, что Бог, или как там его еще называют, поможет мне поделиться тем, что я хочу сказать. И что для вас еще не поздно. Если вы решите опубликовать это, я буду только рад. Но на всякий случай я отправляю копию своей семье и самым близким друзьям. Это последнее, что я хочу сделать. Так что пристегнись, детка! Это займет какое-то время. Надеюсь, у меня все получится.

Я не знаю точно, когда я впервые осознал вибрационные частоты, лежащие в основе всего сущего. Полагаю, это произошло, когда я начал формироваться в околоплодных водах моей матери, постепенно превращаясь из зиготы в эмбрион, а затем в существо с глазами и конечностями, полное нервных окончаний, на пути к детству.

Не знаю, читали ли вы блестящую книгу Станислава Грофа "За пределами мозга" (1985). Но если нет, то вам стоит это сделать. Это, без сомнения, самая умная и понятная книга о природе и эволюции сознания, которую я когда-либо читал. (Гроф – один из основоположников трансперсональной психотерапии и серьезный исследователь психоделиков. Он был современником Терренса МакКенны в те годы, когда еще не было Лири.) В книге много внимания уделяется трудностям, с которыми сталкивается человек в период внутриутробного развития.

Люди склонны считать, что жизнь начинается в ту секунду, когда ты появляешься на свет. Но это еще глупее, чем считать, что жизнь начинается или заканчивается в старших классах. На самом деле мы формируемся в течение нескольких месяцев, прежде чем в зарождающемся мозге появляется первая борозда. И все же мы – пусть и на самом базовом уровне – осознаем происходящее.

(И нет, для протокола: я не выступаю за право на жизнь. В тот момент я был всего лишь куском мяса, который боролся за то, чтобы появиться на свет, как и любое другое существо в этом мире или в любом другом. И у меня получилось! ВОЗДУШНЫЕ ШАРИКИ ДЛЯ МЕНЯ!) Но я точно знаю, что моя мама любила музыку Розмари Клуни и смех студийной аудитории на радио в ток-шоу и игровых программах. Не уверен, что у нас дома уже был телевизор. (Я "зародился" в 1956 году.) Моя старшая сестра была влюблена в рок-н-ролл. В ту эпоху это был звук бунта. Элвис Пресли в моей ДНК.

Поэтому вполне логично, что, когда у меня появились уши, мозг, способный функционировать на минимальном уровне, и сердце, которое могло биться само по себе, я начал воспринимать эти сигналы. Они были не такими громкими, как успокаивающее биение материнского сердца, которое было оглушительным. Но они уже оказывали на меня влияние. А значит, ко мне пробиралась и реклама. Со своими коварными вибрациями. Но об этом чуть позже.

Мое самое раннее воспоминание, о котором я рассказывал в различных интервью на протяжении многих лет, а особенно подробно – в романе "Очистка", – это день, когда крысы полезли по стенам. Я не помню, как выглядела моя детская спальня. Не могу сказать, что показывали по телевизору. (В то время у нас уже был телевизор. Шел 1960 год, и мне было три с половиной года.) И уж точно я не знал, что для моих родителей и сестер это была галлюцинация. Я знал только, что крысы ползали по стенам.

Бесформенные. Веретеноногие. И с острыми зубами. Черные жемчужные глаза блестели. Стрекотали, опускаясь все ниже.

Они обрушивались, как проливной дождь, смывая стены по обе стороны. Не падающие на меня с потолка – я не помню, что такое потолок, – но с бесконечным натиском, как у М.К. Эшера. От десятков до сотен тысяч. Не просто льющиеся, а скапливающиеся подо мной. Как будто меня захлестнул водоворот голода.

И я помню, как кричал. Не просто кричал, детка. Не "ВААААА! Мой подгузник испачкался!" Или "ВААААА! Ты сказал "нет", и мне это не нравится!"

Это был мой первый опыт настоящего ужаса.

Я помню, как мой отец схватил меня на руки и выкрикивал слова, которых я не понимал. Но я знал, что он тоже был напуган. Наши частоты совпадали.

Потом я был в ванне, и мои мама и папа были рядом, они поливали меня кубиками льда, а холодная вода лилась рекой. Чтобы сбить мой жар. У меня начался лихорадочный бред. Я все кричал и кричал. Тело охватил нарастающий холод.

И вот в чем дело: как только крысы попадали в воду, они исчезали. Не растворялись. Просто переставали существовать.

Затем лихорадка проходила, и они переставали приходить.

Это был настоящий опыт "Лестницы Иакова". И впервые научил меня различию между моим внутренним и внешним опытом.

Кто-то может сказать, что это о разнице между бредом и фактом.

Что касается меня, то я позволю себе с этим не согласиться.

В последующие детские годы я воспринимал все, что окружающий мир предлагал мне. Я влюбился в мультфильмы, которые приносили мне радость, веселье и хаос. В мультфильмах могло произойти все, что угодно, и обычно так и происходило. Багз Банни и Даффи Дак правили моим миром. Старые добрые короткометражки Макса и Дэйва Флейшера "Попай". Эти эмоции не прошли для меня бесследно. Это мой спасательный круг и по сей день.

В те времена новости подавались в сером, грохочущем тоне. "Голос власти" принадлежал мужчине. Он был стар. Носил дурацкий костюм с галстуком. Снимали его в черно-белом формате, но на экране он был полностью белым. (При этом, живя в пригороде Милуоки, штат Висконсин, в Уэст-Эллисе, я никогда не встречал никого, кроме белых, так что у меня не было возможности сравнивать.) В основном я думал о том, что а) ни слова из того, что они говорили, я не понимал и б) это меня не успокаивало. Если это и был весь мир, то мне он не нравился. Это было неприятно, это точно. Мне хотелось либо уйти из комнаты, либо умолять их вернуться к мультикам.

Но однажды в субботу днем, где-то между "Флинтстоунами", "Джетсонами" и "Топ Кэт", вернулась пугающая частота в виде рекламы ночного киношоу доктора Кадаварино.

Монстром в рекламе был Франкенштейн.

И в моей душе снова завелись крысы.

Я не знал, кто такой Борис Карлофф. Но что-то в его приплюснутом черепе, в его глазах, полных ужаса, в его шаркающей походке повергало меня в панику. Это была частота, которую я слишком хорошо знал и почти забыл, пока не наступил тот самый момент.

Я с криком выбежал из комнаты с телевизором в столовую, отчаянно зовя маму. В комнате было темно, шторы были задернуты. Мамы нигде не было.

Когда по скрипучей лестнице в подвал загрохотали шаги, я, дрожа от страха, спрятался под столом, пока мама не вытащила меня оттуда, не утешила и не сказала, что фильмы про монстров под запретом. Но, конечно, я вкусил этот плод. Первым фильмом ужасов, который я посмотрел целиком – в полном одиночестве, в преклонном возрасте шести лет, – была научно-фантастическая классика 1953 года "Вторжение с Марса". И, конечно, он напугал меня до полусмерти. Мысль о том, что космические существа приземлились на поле за домом маленького мальчика и создали воронки из космического зыбучего песка, которые могут затянуть тебя и превратить в инопланетянина, а то и хуже – сделать то же самое с твоими родителями, – это был настоящий кошмар. И я впервые всерьез усомнился в авторитетах. Но главное – это музыка. Музыка, специально написанная для того, чтобы вызывать страх и ужас. До этого самой жуткой музыкой, которую я слышал, был "Танец фей из "Сливовой страны" на уроке музыки (такой урок действительно преподавали в начальной школе). И он мне очень нравился. Но это было что-то другое. По-моему, тогда я впервые услышал терменвокс – первый электронный инструмент до появления синтезатора Moog. От его неземных глиссандо и вибрирующих пассажей у меня мурашки бежали по всему телу. Я понял, что эта музыка меняет частоты моего мира. И предположил, что то же самое происходит и с миром в целом. С этого момента я подсел на фильмы ужасов. Я смотрел все, до чего мог дотянуться. И быстро научился отличать по-настоящему страшные фильмы от смехотворно глупых. Но и те, и другие были прекрасны. Они позволяли взглянуть на ужас со стороны и осознать, что бояться не обязательно. Что в каком-то смысле фильмы ужасов так же забавны, как мультфильмы. И к тому времени, когда группа The Beach Boys использовала терменвокс в песне "Приятные вибрации" в качестве фирменного жизнеутверждающего звука, я уже чувствовал себя вполне интегрированным.

Потом, когда мой отец устроился на работу в Госдепартамент, мы переехали в Буэнос-Айрес, Аргентина. И там произошло несколько событий, которые изменили мою жизнь. 1) Я стал свидетелем настоящего насилия и смертей, в основном от рук авторитарного режима, при котором даже дорожные полицейские ходили с автоматами. Я видел, как на моих глазах людей забивали до смерти. Видел, как реки крови текли по ступеням футбольного стадиона после беспорядков, вспыхнувших из-за ничьей в матче между соперничающими командами "Ривер" и "Бока Хуниорс", на который я надеялся попасть в свой день рождения, но, к счастью, не попал. Это стало для меня глубоким потрясением. Теперь я знал, что смерть реальна, потому что чувствовал запах крови и видел пулевые отверстия. Ужас был не просто фантазией. Это был реальный факт. И это могло случиться со мной, если бы я не был начеку. 2) Я открыл для себя психоделическую музыку. Сначала я купил свой первый в жизни альбом – "Оркестр клуба одиноких сердец сержанта Пеппера" моей любимой группы The Beatles. "Бенефис мистера Кайта", "С тобой и без тебя" и "День из жизни" – эти композиции изменили мой мир, наполнив его звуками, которые, по признанию самого мира, никогда раньше не звучали. Потом я подружился с парнем по имени Дональд Хант, чей старший брат присылал посылки из Беркли, штат Калифорния, – центра движения хиппи. Внезапно на меня обрушились "Возвращение сына гипнотического чудовища" Фрэнка Заппы и группы The Mothers of Invention, колдовское пение Грейс Слик в песне "Белый кролик" и "Мыльная пена" группы Jefferson Airplane и – самое главное – ни с чем не сравнимый психоделический бред Джими Хендрикса на гитаре, который навсегда изменил представление о том, на что способны шесть струн и кусок дерева. 3) Это привело к покупке моей первой электрогитары: копии Stratocaster с узором "солнечные лучи", которая висела в витрине музыкального магазина. Я потребовал, чтобы родители купили ее для меня. Чтобы я сам мог пойти по этому пути. И вот что самое забавное. Они купили ее для меня. Я никогда в жизни не был так рад. Мы принесли ее домой. Подключили к стереоусилителю. Но поскольку усилитель работал от 120 вольт американского тока, а трансформатор, который его адаптировал, работал от аргентинских 220 вольт... меня ударило током, как только я коснулся струн. Я застыл на месте, пока меня пронзало неподходящее напряжение. Парализованный. Меня трясло, как желе на пружине. Мир стал белым, задрожал и исчез. В этот момент – впервые в жизни – я перестал быть собой. Я был чистой энергией, выплескивающейся в крике. Разум отключился. Тело почти не имело значения. Моя сестра Рини – единственная, кто был в комнате, – решила, что это самое смешное, что она когда-либо видела, пока не поняла, что я, возможно, умираю. Тогда она догадалась выдернуть вилку из розетки. Человек в здравом уме на этом бы и остановился. Но опять же, я никогда не считал себя здравомыслящим. Так что мы купили новый усилитель, который меня не убивал. И я научился играть на слух. Подражал каждой басовой ноте, каждому аккорду, каждому риффу в музыке, которая меня завораживала. Песня за песней. Ритм за ритмом. Мелодия за мелодией.

Я не мог сравниться по звучанию с Джими, Фрэнком или The Beatles. У меня не было ни фузза, ни педали Wah-Wah, ни EchoPlex. Но я понимал, что сама музыка завораживает, на каком бы инструменте ты ни играл. Что песни рассказывают истории, передают непосредственный опыт. И что музыке не нужны слова, чтобы передать чувства и заставить тебя их почувствовать.

К тому времени, когда мне пришлось бежать из Аргентины – когда военные свергли президента Онганию и на улицах появились танки (некоторые из моих знакомых исчезли, и их тела нашли только через 30 лет в братских могилах, где покоились тысячи других людей), – я был готов вернуться в Соединенные Штаты Америки. Я хотел стать частью зарождающейся контркультуры. Хотел видеть, как живые группы творят свою звуковую магию на сцене. Хотел быть в одной из таких групп и творить свою магию. Но больше всего мне хотелось попробовать наркотики. Мне было 13 лет. Шел 1970 год. В средней школе Стратфорда в Арлингтоне, штат Вирджиния, наркотики были повсюду. Не потребовалось много времени, чтобы найти крутых ребят, которые курили в укромном уголке, любили ту же музыку, отращивали длинные волосы и носили одежду, максимально приближенную к стилю хиппи, которую им позволяли носить родители. И многие из них были под кайфом. В течение следующих нескольких лет я перепробовал все психоактивные вещества, известные подросткам. Я быстро понял, что ненавижу героин. Ненавижу спиды. Ненавижу депрессанты. Не особо люблю кокаин. Ненавижу фенциклидин (известный как "ангельская пыль") – этот наркотик настолько глуп, что мое тело буквально забыло, как испражняться, и это длилось несколько часов, которые казались бесконечными. Тем не менее я влюбился в марихуану, которая с тех пор почти каждый день сопровождает меня. Я считаю ее безопасным и надежным проводником в пятое измерение. Она обостряет мои чувства. Делает цвета ярче. Музыку – глубже. Это моя зона энергетической комфортности, и я не боюсь об этом говорить.