"ТЫ МЕРТВА ДЛЯ МЕНЯ".
И это был последний раз, когда они разговаривали.
Прошло уже пять месяцев с тех пор, как они встретились, и почти три месяца с тех пор, как они виделись в последний раз. Но когда она услышала, что он выступал с домашней группой в каком-то притоне под названием "Запевала", она решила, что обязана ему хотя бы этим.
Что, в конце концов, привело ее к двери барака. На маленькой табличке перед входом было написано:
СЕГОДНЯ ВЕЧЕРОМ!
"ЧЕРНОЕ СОЛНЦЕ"!
В билетном киоске лысеющий тролль собрал с нее 3 доллара. Он облизнул губы, отдавая ей сдачу, и позволил своему взгляду задержаться на ней слишком долго. Довольно стандартное поведение отвратительного мужского шовиниста. Она закатила глаза и вошла внутрь. Сначала она не была уверена, что это то самое место. Бармену было не меньше 60 лет, и он держался с грубоватой непринуждённостью портового грузчика. Трое хихикающих стариков, восседавших за барной стойкой, были такими же древними, как и сам бар. Это место больше походило на клуб ветеранов боевых действий в Милуоки, где служил её отец, чем на всё, что она видела с тех пор, как переехала в район залива Сан-Франциско. Но потом помещение расширилось, и она увидела постеры с чёрно-белыми изображениями, украшавшие стены из тёмного дерева: "Мистер Натурал", "Продолжай в том же духе", обязательный светящийся в темноте символ мира. Было очевидно, что владельцы этой дыры поняли, что никто больше не хочет слушать Бенни Гудмена, и пошли на несколько дешёвых уступок, чтобы привлечь хиппи, без которых они не смогли бы удержаться на плаву. Но это не отменяло того факта, что это место было довольно жутким. Она почти ощущала вкус истории, и он был неприятным. Быстро взглянув на часы, она увидела, что уже без четверти одиннадцать. Она решила, что продержится минут десять, а потом уберется восвояси, в страну, где жизнь чуть более сносная. И тут на сцене появилась группа. Четыре щелчка барабанной палочки в темноте, а затем оглушительный звук: половина мощного аккорда, половина заранее записанного атомного взрыва, и на стене за сценой внезапно появляется проекция грибовидного облака над Хиросимой. Внезапно она увидела музыкантов "Черного солнца" в стробоскопических силуэтах. Высокий худощавый вокалист раскачивался у микрофона, который держал в одной руке. Не то чтобы он был красавцем, но всё же притягивал взгляд. Гитарист и органист по обе стороны от него тоже не отличались красотой. Но ноты, которые они брали, накладывались на гипнотический ритм, задаваемый барабанщиком, чьё лицо оставалось скрытым под завесой сальных волос. И, конечно же, на басу играл Дьюи.
Он уставился в пол, отбивая замысловатый ритм, который совсем не походил на сан-францисский. Скорее на лос-анджелесский. Больше на гребаные The Doors, мрачные и угрюмые. Но неплохо. Это соответствовало ее настроению: мир и любовь не оправдали ее ожиданий.
- Молодец, Дьюи, – тихо пробормотала она. – У тебя хорошо получается, малыш. Молодец.
На открытой танцплощадке было человек сорок. Они парили в воздухе, как подводные существа, под стробоскопическим светом. Люди не танцевали вместе. Они танцевали вокруг друг друга. Иногда смотрели друг другу в глаза, но чаще были погружены в свои мысли.
Марси не была склонна к осуждению. Она тоже любила хорошенько накуриться. Погрузиться в свой собственный мир. Позволить духу вести ее. Но в лицах людей, круживших вокруг нее, было что-то пустое, с отсутствующим взглядом, и это только усиливало мрачную атмосферу "Запевалы". Это были люди, оступившиеся на задворках маргинальности. Отбросы контркультурной революции, в большей степени наркоманы, чем психоделики. Падальщики, у которых не осталось ничего, чем можно было бы питаться. Самые потерянные из потерянных. Уже во второй раз ей захотелось уйти. Но музыка была мощной и с каждой секундой становилась все сильнее. И, как в случае с надвигающимся крушением поезда, ей хотелось увидеть, что будет дальше. Это определенно была не самая странная сцена, на которой она когда-либо оказывалась, и, если повезет, не окажется в будущем. Она гадала, у кого бы стрельнуть косячок. По пути к сцене она начала высматривать потенциальных подозреваемых. Чем дальше она продвигалась, тем жарче становилось в зале от немытых тел, поэтому она распахнула куртку, обнажив обтягивающее розовое бархатное мини-платье. Это был один из любимых нарядов Дьюи, и она не знала, то ли это было сделано для того, чтобы его позлить, то ли в качестве награды. Но платье сияло в полумраке и переливалось всеми цветами радуги. Одно можно было сказать наверняка: оно было создано для того, чтобы его заметили. Солист первым заметил ее, многозначительно приподнял бровь, но тут же вспомнил, что пора петь. Он бросил взгляд на Дьюи и понимающе ухмыльнулся. А потом наконец запел:
- Сегодня темно,
Как зимой без любви.
Все звезды, с которыми ты пришел сиять,
Не сверкают над головой.
И, о, твое разочарование
Сидит на тебе как влитое.
То, что так легко дается,
Вызывает тошноту
Зимой без любви.
Пока звучал этот куплет, она почувствовала, как толпа слегка подтолкнула ее сзади.
Они медленно продвигались к сцене, завороженные пульсирующим ритмом и его богатым, глубоким баритоном. Она тоже начала двигаться в такт опьяняюще убедительному ритму. И когда пузатый мужчина с землистым лицом в пиджаке в стиле Неру протянул ей косячок, она с благодарностью взяла его, сделала затяжку и вернула обратно. Он кивнул, не улыбнувшись, и снова перевел взгляд на группу. Когда она выдохнула, было уже слишком поздно.
Внезапно комната, казалось, начала вращаться во всех направлениях одновременно, и у нее перед глазами все поплыло. Ее мозг и пол превратились в грязь, а стробоскопические огни, похожие на пульсары, тупо вспыхивали внутри.
- Оо-ооо, не-ееет, – пошел голос.
И она еле узнала его, как свои собственный, когда "ангельская пыль" вступила в силу. Она не знала, что это такое, но она знала, что оно делает, как успокоительное слону.
Она отшатнулась, словно собираясь упасть, но напор тел удержал ее в вертикальном положении, руки и ноги, связанные резинками, были практически бесполезны, а ее затуманенный взгляд устремился на сцену.
И теперь Дьюи смотрел на нее, его лицо менялось по мере того, как мир шел наперекосяк, его глаза были черными дырами, которые время от времени вспыхивали красным, как мясо, с периодичностью включения/выключения. Его акулья пасть расползлась по щекам в ухмылке, слишком широкой для понимания, рыбье брюшко крем-окуня изгибалось и корчилось в причудливых волнообразных движениях.
И когда его приглушенные басовые ноты пробирали ее до костей, она почувствовала зов стен, пола и потолка, столь же явственный, как и слова, которые сейчас распевала группа.
- Все вы, кто потерялся,
Принадлежите нам
Все вы, кто потерялся,
Принадлежите нам.
Что-то сжалось у нее в животе, похожее на менструальные спазмы, только сильнее и, казалось, дальше. Она смутно почувствовала, как по ее ногам потекла влага, и не была уверена, мочится она или у нее идет кровь. Чья-то рука поддерживала ее за правое плечо. Его пальцы стекали по ее пальто спереди, как жирный воск.
И ее влагалище наполнилось чем-то толстым, как член, без малейшего удовольствия.
Изнутри.
- Все вы, заблудшие
Принадлежите нам
Зимой без любви.
Марси закричала, когда ее внутренности выползли из самых сокровенных нор в комнату, слепо извиваясь, как червь на звук. Она почувствовала, что ее опустошает, снова закричала и отшатнулась назад, к стене из тел.
Но они тоже уже таяли. Тела обвисли, с лиц стекала жидкость. Буйабес из гнилой нищеты, в конце концов сдавшийся единственному месту, которое его приняло. Эта адская дыра и "Черное солнце" – вот что с ним стало. Теперь она знала, почему они были местной группой. Марси упала на тело блондинки с выпученными глазами, которые расползались в разные стороны. Ее скользкая рука коснулась щеки Марси, а затем растворилась в полу.
Затем на нее обрушилась атака соло-гитары, и каждая грубая нота высоких частот впивалась в ее плоть, словно заклепка. Гитара пыталась пригвоздить ее к полу, но Марси изо всех сил ползла вперед, черпая силы в ярости.
"Я не умру вот так".
Следующее тело, которое она встретила, уже превратилось в жидкость, остался только череп, который раскрошился, как карамельная оболочка. Марси проползла мимо него, чувствуя, как ломаются ногти, когда она хватается за деревянные половицы, а половицы хватаются за нее. Древние рты с толстыми щербатыми зубами раскрывались, чтобы попробовать ее на вкус, укусить и поглотить.
Она снова закричала: этот вопль странным образом перекликался с атаковавшей ее музыкой. Никогда еще ее голос не звучал так гармонично. И это напугало ее больше всего.
- Другого места для тебя
Не будет.
От тебя не останется
И следа.
Приди и утопись
В своей никчемности.
Давай...
Давай же
ДАВАЙ ЖЕ!
Ну давай же!
Она не могла оглянуться. Она не могла оглянуться. Она не хотела видеть, как ее внутренности расползаются по полу позади нее, неумолимо приближаясь к сцене. Она не хотела видеть триумф в безглазом взгляде Дьюи, когда его собственный темный пупок выполз из задницы и пополз вниз по штанине его дурацких брюк с клешем, пытаясь слиться с ее пупком. И она опорожнялась. Да, опорожнялась. Живот вжался к ребрам и позвоночнику, все больше и больше ее внутренностей сжималось, а потом выплескивалось из ее лона в зал. Она не сомневалась, что умирает. Вопрос был только в том, где это произойдет. До двери было на триллион больше, чем 2173 мили, но она узнала ее, когда увидела, проползая мимо бара, где завсегдатаи "Запевалы" каркали, как стервятники, – они уже видели все это раньше. Они делали ставки на то, как далеко она зайдет. Их глаза были черны, как сатанинский уголь. Но она не собиралась возвращаться. Она двигалась вперед, делая шаг за шагом. Музыка все еще гремела, но уже отдалялась, когда мимо проехал разъяренный таксист, сигналящий так, будто это был глас Божий, говорящий:
"Ты знаешь, кто ты, ты знаешь, кто ты".
У двери не было тролля. Не было платы за вход. Она увидела фары, услышала голоса сквозь парящую прямоугольную плиту, и мили превратились в дюймы, а потом и вовсе исчезли...
И ее легкие тянули все еще бьющееся сердце все ниже и ниже, в темноту...
А потом появился свет. Удивительный свет. Свет, о котором она могла только мечтать. Ее лицо покоилось на зеленой-презеленой траве. Каждая травинка сияла в теплом звездном свете. Бескрайняя светящаяся равнина. Пара копыт замерла всего в дюйме от ее лица.
- Эй, – раздался голос. – Теперь все в порядке. Все в порядке.
Она моргнула, подняла голову и перестала дергаться, когда волна черного оцепенения схлынула.
- Что? – спросила она у сатира, нависшего над ней.
Он был без рубашки, волосатый, совсем не страшный, с козлиным психоделическим блеском в глазах, которые с первого взгляда полюбили ее, приняли и узнали, несмотря на его растрепанные волосы и огромные ветвистые рога.
- Ты же не хочешь туда возвращаться, – сказал он. – Ты пришла не за этим.
Марси покачала головой, чтобы прийти в себя, а не в знак несогласия. Где-то вдалеке затих последний стон "Черного солнца". Как будто его и не было. Как будто он вообще ничего не значил.
- Где я? – спросила она.
- Там, где ты всегда хотела быть, – ответил он. – И все, что тебе нужно сделать, – это отпустить себя.
- Верно, – она беспомощно разрыдалась.
- Отпусти свои привязанности.
- О боже...
- Прости себя.
В горле сдавило.
- Мне так жаль, что я причинила ему боль...
- Ох, милая. Это случается. Просто не делай этого больше, если можно, – сказал он. – Со временем у тебя всё получится, ладно? Для этого и дана нам целая жизнь. Жизнь за жизнью, жизнь за жизнью, жизнь за жизнью.
- О БОЖЕ! – воскликнула она, когда её связь с миром, с измерением, которое она когда-то знала, оборвалась.
Но её сердце осталось с ней. Её душа цела.
- Там, в прошлом, на то, чтобы создать мир, о котором ты мечтаешь, могут уйти десятилетия или даже столетия, – сказал он. – Но здесь это происходит уже сейчас, навсегда. Вот куда ты идёшь. Вот где всегда была твоя лучшая часть, твоя душа. Мы все знаем, какая ты крутая, какая ты добрая и какой прекрасной ты всегда будешь, даже если вернёшься в уродливом обличье. Потому что так устроена игра.
- Так где же вечеринка? – спросила она, ухмыляясь, когда он помог ей подняться на ноги.
- Здесь, наверху, – ответил он. – И, думаю, тебе там понравится. Ходят слухи, что ты просто ходячая бомба.
- Можешь не сомневаться, малыш, – промурлыкала она ему на ухо.
И показала язык. От этого зрелища у него подкосились ноги. И зима снова сменилась летом.
Уважаемый профессор – гребаный – Мейнард Уиллс...
Ух ты! И ого-ГО-ГО!!! Спасибо вам за ваше безумно синхронное сообщение с запросом. Должен признаться, я понятия не имею, как и почему вы вытащили мое имя из своей шляпы загадочности, учитывая, что вокруг миллионы медиа-фанатов и помешанных на конспирологии, из которых можно выбирать. Не то чтобы я когда-либо записывался с таким дерьмом.
Но вы выбрали как нельзя более удачный момент, так как шансы 50 на 50 или даже хуже, что это может быть моя последняя чертова ночь на земле. И, учитывая характер обсуждаемой темы, я думаю, что это в порядке вещей.
Пути мироздания неисповедимы.
И это еще не все.
Как оказалось, да, мне есть что сказать о вашем "Безглазом", хотя (как вы увидите) я мог бы описать его несколько иначе. Скажем так, я его хорошо знаю. И он знает меня намного лучше, чем мне хотелось бы. Никогда еще так хорошо, как сейчас.