- У нас есть два варианта. Мы можем забаррикадироваться здесь и ждать, пока эти люди перестанут убивать друг друга, а буря утихнет. Или мы можем попытаться прорваться наружу и навести порядок в этом хаосе.
- И, скорее всего, погибнуть, – говорит она, к ней возвращается рассудок.
- Согласна. Это было бы глупо.
- Да.
Она глубоко вздыхает, смутившись.
- Мне жаль.
- Всё в порядке...
- Но, чёрт возьми, ты прекрасна.
Я смеюсь и крепко её обнимаю.
- Спасибо.
Она тоже смеётся. Из комнаты позади нас доносится третий смех, от которого у меня мурашки бегут по коже. И тут взрывается бомба.
Мое имя не имеет значения. Оно сгорит вместе с моими записями. И никому до этого не будет дела. В том числе и мне. Мы с обнаженной танцующей женщиной остаемся последними, кто стоит на ногах, когда под нами взрывается пятый этаж, сбивая нас с ног. Мы вместе падаем на скользкую плитку, которая взлетает вверх, когда мы падаем вниз. Крики из второго общежития удивляют и пугают. Я и не подозревала, что там еще кто-то есть. Не знаю, насколько прочен пол подо мной, но, по крайней мере, у меня есть цель. И ключи, которые все еще у меня в руках. Моя тень ползет впереди меня и набрасывается на дверь. Я поднимаюсь на ноги, вставляю ключ в замок, открываю дверь и убиваю еще до того, как понимаю, кого именно. Еще одну глупую женщину, имени которой я никогда не узнаю. Потом еще одну. И еще одну после нее. И так сквозь клубы дыма. Впереди, из первого общежития, вываливается какая-то фигура, за ней тут же следует другая. А обнаженная женщина все танцует, уже снова на ногах и в ударе. Все, что ей нужно, – это Джон Доу, Джон Доу. И я могу убить ее, пока она не добралась до цели. Я могу прикончить ее прямо сейчас. Она – все шлюхи, которых я когда-либо ненавидела, все потаскухи, которых я когда-либо проецировала на себя, в тщетной попытке найти сходство. К тому же от нее воняет. С другой стороны, она – моя суррогатная мать. Она делает все это за меня, чтобы мне не пришлось. Она – сосуд, который всегда открыт, бесстыжая распутница, удовлетворяющая все потребности. Она – моя тень. Или я – ее. Она – моя противоположность. И она мне нужна. Пока он не поймет, что я – та, кто нужен ему больше всего. Та, кто будет стоять рядом с ним и защищать его от всех, кто встанет у него на пути, до самого конца. Я – та самая. Я – номер один. А значит, остаются еще двое.
Одна целится мне в голову и нажимает на спусковой крючок. Другая стоит передо мной. Такая маленькая и хорошенькая.
Давай уже.
Меня зовут доктор Эмили Джеймс, и хорошая новость заключается в том, что, похоже, все мужчины наверху мертвы. Плохая новость в том, что теперь я знаю, как обстоят дела с патронами. А если взрываются бомбы, то сидеть сложа руки уже нельзя. Не думаю, что пол провалится, но я бы не стала на это рассчитывать. Нам некуда идти, кроме как вниз. О том, чтобы вернуться в центр, не может быть и речи. Именно там взорвалась бомба, судя по плотности дыма. Думаю, там все разрушено. Нам повезло, что мы оказались в дальнем крыле. Но все равно нам досталось.
Единственная оставшаяся лестница находится за спиной у этих сумасшедших женщин. И вот одна из них уже здесь. Франки встает передо мной, бросает пистолет и достает дубинку. Я отступаю вправо, на всякий случай подбирая пистолет, и смотрю на нашу нападающую. Она молода и с ног до головы в крови. Она пережила все это. Она в отличной форме. Она не знает страха.
- СТОЙ! – кричит Франки, и молодая женщина издает боевой клич, не останавливаясь, оценивая, куда лучше прыгнуть, и по ее мелькающим взглядам я понимаю, что она не из тех, кто впадает в ярость.
Какой бы шаг она ни предприняла, он будет просчитанным. Она из тех, кто безумен до беспамятства. Я ее прекрасно понимаю.
- КО МНЕ! – кричу я. – ДА!
Неужели я поддаюсь безумию? Честно говоря, мне плевать. Внезапно мне хочется сразиться с ней больше, чем с кем бы то ни было на свете. Я тоже из таких. Когда в последнюю секунду она бросается ко мне, это похоже на бросок квотербека, и я впечатлена. Франки неуклюже, слишком медленно, пытается ее остановить. Я готовлюсь к столкновению. И тут я вижу в ее руке те самые красные ключи. Она целится прямо мне в глаза. Я представляю, как они вонзаются в меня. Представляю, как мой мозг сворачивается, как яичница.
Представляю себе этот момент триумфа. Я бросаю пистолет, пригибаюсь, упираясь пятками в пол. Надеюсь, пол не провалится. Затем я замахиваюсь, целясь ей в колени, и она прыгает на меня. Мои ноги едва касаются ее голеней, и я слегка меняю траекторию ее падения, так что она приземляется на спину, а я выворачиваю руки из-под себя, чтобы не придавить себя её весом. Она хватает меня за лицо, и я переворачиваю ее на бок, нарушая ее равновесие. Она вонзает ногти в плитку в сантиметре от моего уха, хватает меня за волосы и дергает, а я швыряю ее на спину, и мы обе вскрикиваем. И тут я слышу крик Франки.
Меня зовут Франсин Огилви. Я не замечаю, как она приближается, пока она не оказывается у меня на спине, когда я наклоняюсь, чтобы стащить эту психопатку Казепис с моей прекрасной девушки. Я чувствую ее губы на своей шее, словно поцелуй вампира. Я откидываюсь назад, чтобы сбросить ее, а она проводит языком по моему уху и сильно вгрызается в мочку. Я протягиваю руки и хватаю ее за мокрую голую задницу.
- Я всегда хотела тебя, – стонет она мне в ухо. "Я всегда хотела тебя" – эхом разносится в моей голове, пока она обвивает меня руками, облизывает мой подбородок, а потом спускается ниже. Это все, что я хотела услышать. А потом она вгрызается мне в горло.
Меня зовут "Ты меня не убьешь, сучка". Я царапаю твое лицо ногтями, раздираю кожу под скулой, оставляя шрамы, которые будут с тобой до конца твоих дней. Этот день настал. Мне все равно, что ты только что сломала мне нос, что кровь заливает мне глаза, а боль – мой мозг. Мой мозг состоит из гребаной боли. Я не могу проткнуть тебе глаза, поэтому бью в почки. Ножа нет, но, готова поспорить, больно чертовски. Ты кричишь. Я кричу в ответ. А потом ты бьешь меня в горло так сильно, что я больше никогда не смогу кричать.
Я не могу сделать следующий вдох, перед глазами все плывет, когда мой позвоночник ломается чуть ниже подбородка. Я знаю, что у меня есть тело, но оно оторвано от меня. Это как сон, от которого я не могу проснуться. Это смерть.
Черт возьми.
Но в моей голове звучит его голос. Он говорит, что он все еще здесь. И всегда будет здесь. Во веки веков. Как боль в голове. Ты сломлена. И всегда будешь сломлена. Вечно будешь жаждать свободы.
"Может быть, в следующей жизни, детка, – говорит он угасающим голосом. – Если бы я мог плакать, я бы заплакал".
Меня зовут доктор Эмили Джеймс. Я лежу на спине, над мертвой женщиной, и мое сердце колотится от макушки до кончиков пальцев на ногах. Я эмпат. Я не могу не чувствовать то, что чувствуют другие. Я чувствую, как она уходит, как черная тень навеки прирастает к этим стенам, отчаянно цепляясь за их поверхность, пока они еще держатся. Франки тоже умирает. Мне так жаль. В лучшем, менее жестоком мире я бы сжалилась над ней и трахнулась.
Так что теперь я остаюсь наедине с обнаженной женщиной, которая извивается передо мной, вся в рвоте и крови.
Она раздумывает, наброситься на меня или оставить на произвол судьбы. Я чувствую то же самое.
- Если тебе интересно, – говорю я ей, – он мне не нужен. Можешь забрать его себе.
- О, хорошо, – она ухмыляется окровавленными зубами и слегка трясет грудью. – Это многое значит. Знаешь, у меня сегодня день рождения.
- Я не знала.
- Лучшая вечеринка в моей жизни.
- Ого. Что ж, развлекайся. Может, увидимся позже.
- Спасибо. Надеюсь, ты придешь. Там внизу много симпатичных парней. Точно не хочешь пойти?
- Нет, я не хочу.
- Ну и ладно, – она надувает губы. – Но, эм-м-м... можно мне эти ключи, пожалуйста?
- Ты про эти? – я показываю на руку мертвой девушки.
- Ага.
- Ну, не знаю, – говорю я. – Я вроде как хотела забрать их себе.
- Для меня это очень важно, – говорит она.
Я на секунду задумываюсь. Я могла бы ее убить, а могла бы, черт возьми, просто позволить ей покончить с собой. Это ее праздник. Пусть плачет, если хочет.
- Ох, черт. С днем рождения, – говорю я. Вырываю ключи из мертвой руки и бросаю ей.
- О, СПАСИБО! Ты лучшая! – говорит она, подбирая их. – Береги себя!
- И ты тоже, – говорю я, и это правда.
Она танцует, возвращается в коридор, обходит тела, спускается по ближайшей лестнице и исчезает. Я подползаю к Франки, прижимаюсь к ней, чувствуя, как ее кровь стекает мне на грудь, обнимаю ее, пытаюсь дать ей понять, что она мне небезразлична. Я стараюсь быть для нее воплощением любви во вселенной. Она обнимает меня в ответ изо всех сил. Надеюсь, это утешение поможет ей на том свете. Поможет сосредоточиться на том, что действительно важно. Перенесет ее в другое, лучшее место.
Вот и все. Что касается меня, я пас. Я подожду здесь, надеюсь, что пол не провалится. Пока все хорошо. Когда буря утихнет, прибудет подкрепление. Я расскажу им, что произошло. Они поверят во что захотят. Ненавижу такую работу.
Удачи, обнаженная леди. С днем рождения.
Меня зовут Руби Линн Коул.
Сегодня мне исполнилось 30 лет. На лестничной клетке пятого этажа очень накурено, но на четвертом становится полегче. Я танцую среди пыли и песка, наблюдая, как мои тени ползут вверх, вниз, вперед и назад. Мы выглядим чертовски круто. На третьем этаже лестничная клетка залита кровью, стены скорее красные, чем серые. Ступеньки скользкие, повсюду валяются тела, в основном подростков и сотрудников – о, эти крошечные подростки! – и я осторожно обхожу их, прижимаясь к перилам, когда это возможно. На втором этаже я слышу голоса. Все еще царит хаос, слышны взрывы смеха и крики. Но постепенно нарастает гудение, как в улье. Почти дружелюбное. Как будто там идет вечеринка. Я раздумываю, спускаться ли дальше по лестничной клетке, заваленной телами, или свернуть на лестничную площадку второго этажа. Дверь прямо передо мной, и чьи-то тени уже лежат на ее ручке.
Парадный вход в центре был бы в два раза параднее.
Я хватаюсь за ручку и, раз-два, иду по коридору. В руке у меня звенят красные ключи.
Это была открытая палата, так что я не удивляюсь, увидев столько тел. Все на всех. Можно было бы подумать, что их больше. Мои тени простираются на десять, двадцать, тридцать ярдов. Я нахожу осколок окровавленного двустороннего зеркального стекла, и он приятно лежит в руке. Но больше ни одной живой души.
Я дохожу до прачечной и вижу, что там происходит изнасилование. Я откусываю ему мочку уха, перерезаю ему горло сзади и спрашиваю разъяренную женщину, лежащую под ним, не хочет ли она спуститься со мной, чтобы познакомиться с Джоном Доу. Она соглашается. И вот нас уже двое.
Когда мы поворачиваем за угол и выходим на главную лестницу, мы видим пятерых женщин, убивающих мужчин. Я начинаю аплодировать. Они отрываются от своих жертв и видят, что мы приближаемся. Видят наши тени, отбрасываемые на них.
И вот нас уже семеро.
На лестнице, ведущей на первый этаж, стоят выжившие, которые еще не присоединились к бурлящей внизу массе. На первом этаже яблоку негде упасть. Более двухсот человек столпились у входной двери.
Они прислушиваются к завыванию ветра.
Ждут, когда откроется свобода.
И вот я здесь, с красными ключами в руке.
- СЛУШАЙТЕ! – кричу я так громко, что все головы поворачиваются в мою сторону. – Я – замок и ключ! Я – дверь, за которой мир и все, о чем вы когда-либо мечтали!
Я танцую вниз по лестнице, а за мной следуют мои женщины. И они расступаются, мой народ. Они слышат, как он говорит моими устами. Видят мою тень, отбрасываемую на всех и каждого.
Я вхожу в огромный вестибюль, размахивая ключами над головой. Другой рукой я провожу осколком стекла по правому боку, оставляя рану от ребер до тазовой кости. Затем я делаю то же самое с другой стороны.
Я слышу, как женщины позади меня кричат, когда толпа набрасывается на них, и понимаю, что мой час настал. Осталось сделать всего две дырки, проткнув легкие чуть выше сосков.
Теперь у Джона Доу есть все отверстия, которые ему нужны, чтобы заполнить меня со всех сторон. Я падаю, а он входит в меня снова и снова, снова и снова. Я роняю стекло, но цепляюсь за ключи, хватая ртом воздух, которого все нет и нет. Но он входит в меня снова и снова, в меня спереди, сзади, по бокам, во все отверстия, сверху донизу. Он в моих ушах, в моих ноздрях, в моих глазах, в отверстиях, которые он проделывает в моих ступнях и руках. Мясо на мясе. Кровь и сперма. Разум, доведенный до беспамятства, в самом первобытном танце из всех возможных. Это драка за еду, а мы – ее участники. Вот кем мы всегда были. Ходячие трубы для потребления и насыщения, пожирающие друг друга до тех пор, пока не придет время остановиться. Теперь я отдаю все это ему и исчезаю под аккомпанемент его сладострастного ревущего смеха. Лучшая гребаная вечеринка на свете.
С днем рождения меня.
[Примечание автора: термин "сплаттерпанк" используется уже почти три десятилетия. Но в XXI веке его понимают еще хуже, чем в 1980-х, когда он появился. То есть все уже в совершенстве освоили сплаттер, но многие, похоже, забыли про панк. Так что вот моя попытка пролить свет на эту мрачную тему в удобной алфавитной последовательности!]
Джо Коулман пригласил меня к себе в лофт в Нижнем Ист-Сайде в самом начале 90-х. Он был художником, создавшим оригинальный постер к фильму "Генри: портрет серийного убийцы", не говоря уже о множестве жестоких, душераздирающих картин, в которых история боли запечатлена так, что любые попытки ее опровергнуть обречены на провал. Его техника была грубой, но в то же время скрупулезной и дотошной до гениальности. Я был в восторге. И до сих пор в восторге.