- Открой дверь! – кричу я, потому что ключи у Франки.
Я могу только просунуть еду в щель. Я вижу Карен и Лулу у дверного окошка, они прижимаются к нему, пока Франки открывает замок. Их лица и руки в крови. Ей приходится оттеснить их в сторону, чтобы войти, доктор Эмили следует за ней. Я жду, пока они войдут, и только потом толкаю тележку дальше по коридору. Не ждите, что они будут возражать. Время на исходе. Меня ждет щель. И Господь говорит: иди.
Меня зовут доктор Элизабет Броуди, и меня тащат вниз по лестнице люди, которые не воспринимают меня как личность, не говоря уже о том, что я обладаю властью, которой обладаю, несмотря на сломанный нос и на то, что я в их руках как воздушный змей, марионетка, которую они тащат за собой, волоча по ступенькам, и она безвольно слетает вниз, вниз, вниз, к Джону и к тому, что будет дальше.
Я пытаюсь сказать им, что они должны меня выслушать. Они должны меня выслушать. ОНИ ДОЛЖНЫ МЕНЯ ВЫСЛУШАТЬ! Но они не слушают, и я падаю в водоворот событий на пятом этаже. Я не человек. Я флаг, который они тащат за собой. Размахивают им. Топчут его.
Разрывают меня на части, пока я кричу.
Меня зовут Месть. И я уже слышу, как ты приближаешься. Тебе не спастись, что бы ты ни сделал. Пусть это случится.
Меня зовут доктор Эмили Джеймс. И я не могу позволить себе отвлекаться на созерцание этого ужаса до тех пор, пока дверь не будет полностью заперта. Я придвигаю кровати к двери, а за моей спиной вдребезги разлетаются окна. В голове звучат голоса. Я знала, что так будет. Вот они. И они очень сильны. Они могут сильно меня потрепать. Через окошко в двери я вижу, как к нам несутся мужчины. Их, наверное, с дюжину. А может, я оптимистка. Ладно, двадцать. Двадцать человек. Позади меня визжат женщины. Произошло что-то ужасное. Я даже не могу думать о том, насколько это ужасно, пока первый мужчина не врезается в дверь, и я не понимаю, что он не может войти. Это санитар Джо. Его глаза, как у акулы, закатились, он скалится. В руках у него звенят окровавленные ключи. Он хохочет как сумасшедший, его смех не умолкает ни на секунду. Он хохочет, как человек, для которого весь этот чертов мир превратился в посмешище. Когда Франки приставляет дуло пистолета к стеклу, он не перестает смеяться. Он просто уворачивается. Когда она стреляет, пуля пробивает голову следующему мужчине. Он падает, и следующий в очереди отшатывается назад.
- ХА-ХА-ХА! – восклицает Франки, и я вздыхаю с облегчением.
Пока все идет хорошо. Я рада, что они нас боятся. Позади меня женщины едят младенца. Мы разберемся с этим через минуту.
Меня зовут Легион. И теперь мы все танцуем. Я чувствую тебя. Я обнажена. Вот ты и здесь. Джон Доу. Джон Доу. Джон Доу.
Ты для меня – всё.
Меня зовут, меня зовут, меня зовут Шер. Шер и еще раз Шер. Ты не тот, кто мне нужен. Но ты справишься. Ну давай же. Ну давай же.
Я вижу тебя в щель.
Ну же, давай, давай, давай. С красными ключами, да. В твоей форме. Пожалуйста.
Отпусти меня. Ты идёшь по коридору. Мне плевать на остальных. Они случайны. Они – инструменты. Они ошибаются, потому что глупы. Они ошибаются, потому что заблудились. Они ошибаются, потому что ошибаются. Чушь собачья. Они для меня потеряны. Но ты, мистер Красные Ключи. Тебе сюда!
Давай!
Ты с едой? О, теперь они тебя хорошенько оттрахают.
Держу пари, мы увидим, как с тебя снимут кожу.
Меня зовут Виннифред Сейлс, и я пробегаю мимо Мэг к двери второго общежития, толкая свою тележку дальше по коридору. Она парализована страхом и кричит:
- Я НИЧЕГО НЕ ДЕЛАЛА!
Когда толпа приближается к нам. Коридор заполнен телами, вонь мужского безумия распространяется все сильнее. Это молитва дьяволу, она услышана.
И самое странное, что лестница находится прямо слева от меня. И лифт, ради всего святого. Я могла бы бросить тележку и отправиться вниз, в тот ад, который может меня ожидать.
Но от этого никуда не деться.
И я ловлю себя на мысли, что если бы я покормила их сорок минут назад, у нас не было бы этой проблемы...
...и тут я начинаю смеяться и бегу так быстро, как только могу. Недостаточно быстро. Но, возможно, это был Божий замысел.
Я вижу сквозь прорезь глаза, наблюдающие за мной. Мы можем не успеть. Но, возможно, так будет даже лучше.
Я с визгом останавливаюсь в конце коридора, как раз перед дверями женского отделения, оборачиваюсь как раз вовремя, чтобы увидеть, как они набрасываются на Мэг, ее тележка опрокидывается, подносы с едой разлетаются по всему полу.
- ДРАКА ЗА ЕДУ! – кричу я. – УУУУУУУУУУУ!!! ДРАКА ЗА ЕДУ, УБЛЮДКИ!
Сумасшедшие начинают смеяться. Я снова кричу, начинаю скандировать, и они присоединяются ко мне.
- УУУУУУУУУУУУ!!! – раздается эхом первобытный голос безумца, вырвавшегося на свободу. – ДРАКА ЗА ЕДУ! ДРАКА ЗА ЕДУ! ДРАКА ЗА ЕДУ! ДРАКА ЗА ЕДУ!
На Мэг навалились трое мужчин. У того, что между ее ног, уже спущены штаны. Но один из посетителей видит мясной рулет и картофельное пюре справа от себя, берет открытый поднос и швыряет его в лицо мужчине в штанах.
- ДА!!! – кричу я, в которой теперь уживаются и бог, и дьявол. – КТО ХОЧЕТ, ЧТОБЫ ВАМ В РОТ ПОПАЛ МЯСНОЙ РУЛЕТ, ХУЕСОСЫ? – я беру поднос, очищаю его от еды и держу в руках, как пирог. Готовлю следующий. – КТО ХОЧЕТ ПОЛОЖИТЬ СЕБЕ В РОТ ЭТО?
Как оказалось, все хотели. Все, кто еще не набросился на Мэг, несутся ко мне. Некоторые останавливаются, чтобы собрать пролитое, хватают пригоршни дрянных углеводов и бесполезного белка, а потом яростно и игриво швыряют их в лица друг другу или себе. И я должна признать, что конец света оказался таким же смешным, глупым, печальным и пугающим, каким я его себе и представляла. У первого парня, которому я попала в лицо, на языке зияет дыра на месте пирсинга. Надеюсь, это ускорит действие яда. Но он отлично держится, берет по подносу в каждую руку, разворачивается и швыряет их в лица следующим двум извращенцам. И все смеются, в том числе и я. У меня в руках еще два смертоносных пирога.
Джо врезается в мою тележку, отбрасывает меня к двери камеры и прижимает к ней. Подносы вылетают у меня из рук. Я хватаюсь за следующий. Он выхватывает его у меня из рук. Не успеваю я опомниться, как мое лицо оказывается перепачкано мясом и подливкой, губы сжаты, как девственный сфинктер, все отверстия напряжены. Я хочу плюнуть, но не решаюсь.
Затем тележка отъезжает, он хватает меня за волосы и бьет головой о дверь камеры – раз, потом еще раз. На третий раз мясо слетает с моих глаз, и я смутно вижу его прямо перед собой.
- Ты у меня на пути, – говорит он.
И глаза у него как у дьявола.
Я отрываю кусок от рулета и запихиваю ему в рот. Потом плюю ему в лицо.
- Ад ждет, – говорю я. – Не стесняйся.
Он отбрасывает меня в сторону, звенят ключи. Надеюсь, он его проглотит. Потом спускаются остальные.
Меня зовут Шерил Линн Казепис. Щелкает красный ключ. Мужчина входит. Я стою на коленях, как молящаяся. Как просительница. Чего он и хочет. О, я знаю, чего он хочет. Я хватаю его за причиндалы и отрываю яйца прямо через штаны. Спорим, он этого не ожидал. Он и представить себе не мог, как быстро я превращу его кислый виноград в вино. Он падает. Я усмехаюсь, встаю, упираюсь пяткой ему в подбородок и чувствую, как хрустит его шея. Он мертв, а у меня ключи. Красные ключи. Дверь открывается. Я выхожу. Появляется еще один мужчина. Я вижу его. Он видит меня. То, что он видит, взрывается у меня в руках, превращаясь в творожные хлопья, которые брызжут мне на запястья, когда я поворачиваю руку, и он не может оторвать взгляд от этого зрелища. Двое других заняты тобой. Им не помешало бы отвлечься. Мне это только на руку.
Меня зовут "Иди нахуй". Не откроешь мне дверь?
Меня зовут доктор Эмили Джеймс, и я остаюсь на месте. Держусь за рассудок, как могу. Хорошая новость в том, что сюда никто не пытается проникнуть. Благодаря замку, двухъярусной кровати и пистолету мы в безопасности. Плохая новость в том, что они едят младенца. И на это невозможно смотреть без содрогания. Это самое ужасное зрелище, которое я когда-либо видела. Даже у матери, чей живот широко раскрыт, во рту зажата горсть чего-то, и свет меркнет в ее глазах. Я не замечала, что Франки плачет, пока не раздался выстрел. Теперь я просто поражаюсь тому, как хорошо она может целиться сквозь слезы. Интересно, сколько пуль у нее осталось после того, как она застрелила всех остальных женщин в комнате.
Но она не тратила пули впустую. По одному выстрелу в каждое лицо, и все выстрелы смертельные.
- Ты должна была это сделать, – говорю я.
Она не смотрит на меня. Она вообще ни на что не смотрит. Но я говорю достаточно громко, и она вздрагивает, моргает, словно выныривая из омута. Потом она поворачивается ко мне, и на мгновение я не уверена, что она не выстрелит. Все, что я могу сделать, – это направить на нее всю свою душу, посмотреть ей прямо в глаза и дать понять, что я с ней.
- Мне так жаль, что тебе пришлось это сделать, – говорю я.
Она начинает оседать. Я говорю:
- Иди сюда, – и протягиваю к ней руки.
Она, спотыкаясь, подходит ко мне и обнимает так крепко, что я отшатываюсь и прислоняюсь к двухъярусной кровати. И вот мы обе рыдаем, сначала она, потом я, прижавшись друг к другу, а снаружи доносится пение, перерастающее в вой. Она такая большая, она вся вокруг меня. А я такая маленькая, хрупкая.
Меня зовут Руби Линн. И когда дверь открывается, ты входишь.
Я – рекламный щит с неприкрытым приглашением. Один, два, три. Мне все равно, сколько тебя. Опусти меня на пол. Каждый из тебя теперь – это он. И я тоже. Если нам понадобятся дополнительные отверстия, мы их проделаем. Это моя вечеринка. Входите все. Давайте заставим тени танцевать вместе. МИЛЛИ
Меня зовут Миллисент Мари Сейлз. Перед самой смертью наступает момент, когда все затихает и замедляется. Я больше не чувствую, что она со мной делает. Я знаю, что это происходит, но это уже не имеет значения. Я чувствую что-то другое. Огромное облегчение. Я жду не дождусь, когда все закончится. И вот оно. Я больше не слышу ветра. Ни цифр. Ни голосов. Ни бога. Ни дьявола.
Ничего. Просто исчезла. Так близко к раю, как никогда раньше.
Меня зовут Свобода. Меня зовут Победа. И повсюду пахнет блевотиной. Повсюду в коридоре блюют мужчины. Мужчины блюют. Они сворачиваются в клубок и дергаются. Ползают в блевотине. Меня и саму тошнит. Я справляюсь с этим, а потом лихорадочно оглядываюсь в поисках того, кого можно убить.
Меня зовут Разочарование. Все мои возлюбленные умирают. И те соки, которые они извергают, совсем не те, на которые я надеялась. Думаю, пора спускаться. Джон ждет. В конце концов, у меня сегодня день рождения. И я буду довольна.
Меня зовут Франсин Огилви. Я крупная, злая и некрасивая, и я проклинаю себя за это каждый миг каждого дня. Но, боже мой, ты самое прекрасное создание из всех, кого я когда-либо обнимала. Не могу поверить, что ты позволяешь мне обнимать тебя. Позволяешь прижиматься к тебе. Позволяешь мне вот так плакать. Позволяешь мне плакать. Мне так есть из-за чего плакать. Но твои волосы, твои волосы такие мягкие и шелковистые. А твое лицо почти как у кинозвезды. Мой подбородок уютно устроился на твоей макушке, и я чувствую, как твое сердце бьется у меня под животом, а мое – прямо у твоего уха, между моих грудей, которые так долго оставались нетронутыми. Я сжимаю тебя. Ты сжимаешь меня в ответ. Я ничего не могу с собой поделать, моя рука тянется к твоей пояснице. Скользит по твоему деловому костюму. Я так и хочу прикоснуться к изгибу твоей спины. И тогда я наклоняюсь, чтобы поцеловать тебя. И тогда мне становится плохо.
Меня зовут доктор Эмили Джеймс, и я невероятно спокойна. Я знаю, что делать. Я проделывала это миллион раз.
- Ладно. Погоди, – говорю я, отстраняясь и глядя Франки прямо в глаза. – Вот в чем дело.
Я чувствую ее желание и боль, которые ясно читаются в ее взгляде. Я улыбаюсь ей, потому что чувствую ее, понимаю и хочу, чтобы она это знала.
- То, что у нас происходит – это вспышка безумия высшей категории. Мы имеем дело не просто с индивидуальным сумасшествием. Оно просто достигло критической массы. Это значит, что мы все это чувствуем. Все одновременно. Мы в эпицентре безумия. Понимаешь, о чем я?
Она не понимает. У нее взгляд самца. Взгляд, полный желания. Она пытается слушать, но все идет наперекосяк. Она смотрит, как двигаются мои губы, но не слышит ни слова. Она тянется ко мне, чтобы поцеловать. Я прижимаю ладонь к ее губам и отталкиваю ее. Ей это не нравится, и она сжимает меня еще крепче.
- Франки! – рявкаю я, хватаю ее за подбородок и направляю луч своей души прямо ей в глаза. – Очнись, черт возьми!
Ее зрачки сужаются, она моргает, и необузданная похоть и гнев сменяются осознанием. Ее тело, в котором бурлит опасность, застывает на долю секунды. Она все еще может причинить мне вред. Чтобы остановить ее, мне придется ее убить. Если бы я могла. Но я заставила ее моргнуть. И это уже начало.
- Слушай, – говорю я, прикладывая палец к ее губам. – Я с тобой. Я рассчитываю на тебя. И ты можешь рассчитывать на меня. Но вот в чем дело. Ты поддаешься порыву, потому что все дело в порывах. На этом и держится безумие. Так оно заставляет нас сдаваться.
Теперь она слушает.
Хорошо. Она вспоминает пистолет в своей руке. Вспоминает ребенка. Слышит шум ветра и предсмертный хрип, доносящийся из коридора.
- Если ты сдашься, то сначала захочешь меня трахнуть. А потом – убить. Вот как все будет. И поскольку я не хочу, чтобы ты убивала меня прямо сейчас, – потому что я верю, что мы сможем выбраться из этой передряги живыми, – я хочу, чтобы ты взяла себя в руки. Вспомни, где мы, ладно?
- Ладно, – говорит она, с трудом сглотнув.