Меня зовут Шерил Казепис. Мне 22 года. Иди нахуй. Меня заперли в женском изоляторе. Угадай, почему? Я смотрю на щель в двери, через которую приносят еду. Мне не нужны часы, чтобы понять, сколько времени. И ты мне не нужен. Как только она просунет поднос в щель, я потяну его на себя, чтобы она протянула руки вперед. Потом я схвачу ее за руки, отодвину поднос в сторону и втащу ее сюда через эту узкую щелочку. Мне все равно, какая она толстая. Мне все равно, сколько мяса с нее сойдет, сколько кусков от нее оторвется. Мясо для меня ничего не значит. Но она будет проскальзывать в щель, кость за костью, вена за пульсирующей веной. Когда локоть хрустнет, я втащу ее за кожу, раздену, как стриптизершу, когда с нее сползет бюстгальтер. К тому времени он придет и спасет меня.
Ты даже не захочешь знать, что мы с тобой сделаем.
Меня зовут Пенелопа Пеникс. Мне 64 года. Пишется как П-Е-Н-И-К-С. Произносится как "Пен-икс". Вот как это нужно произносить. Я не родилась с этим именем.
Нет. Я сама его выбрала. Когда вышла замуж за Пэта. До этого меня звали Пенелопа Пуп. Пишется как П-У-П. Произносится как "Пуп" с буквой "п" в начале. Не надо смеяться. Это некрасиво. Нельзя смеяться над человеком. Человек не может не быть тем, кто он есть. Он просто... он просто человек. Я не знаю, что ты хочешь от меня услышать. О, вот и еда.
Это хорошо. Да, я голодна. Очень даже. Я пойду поем. Я не хочу больше разговаривать. Я не люблю разговаривать. Не люблю, когда люди смотрят, как я ем. Не люблю, когда на меня смотрят.
Меня зовут Джейд, и, черт возьми, я голодна. Мне все равно, насколько невкусен этот мясной рулет или из какого пакета было это картофельное пюре. Я просто хочу съесть его прямо сейчас. Мммм-нммммм-нмммммм. Мне это нужно.
Тебе действительно нужно знать, сколько мне лет? Это дерьмо, о котором я даже себе не говорю. Я не хочу знать. Ты тоже не хочешь знать. Можно мне поесть? Не возражаешь? Я уже называла тебе свое имя.
Заткнись. Нет, заткнись. Ммммм-нммммммм-нмммммммм. Я даже не слушаю тебя.
Что я буду делать, когда выйду отсюда? На этот раз я буду целиться выше. Найди поезд с подливкой. Добавь немного салата-латука. Сделай из жизни настоящее блюдо.
Что? Я тебя не слышу. Ветер воет. Мне кажется, он воет, выкрикивая мое имя.
Меня зовут Мисс Виннифред Сейлз, и четыре из пяти – не такой уж плохой расклад, если подумать. Даже сумасшедшим нужно есть. У меня нет времени спорить с сучками, которые едва ли заслуживают права на жизнь, не говоря уже о том, чтобы учить выживанию людей, которые и не хотели выживать. Посмотрим, кто выйдет из этого живым. Весы в руках Господа. За одних я болею, на других мне плевать, и я молюсь, чтобы худшие из них умерли, умерли, умерли, умерли, умерли! Надеюсь, никто не встанет у меня на пути до самого конца коридора. Мне нужно кое с кем поговорить.
Меня зовут доктор Элизабет Броуди. Мне 43 года. Я постоянно напоминаю себе, что я здесь главный специалист. Что мой голос звучит авторитетно. Я потратила на это годы. Я потратила на это годы. Но это тяжело, потому что ветер теперь такой сильный, что кажется, будто кто-то царапает ногтями по школьной доске у меня в ушах, а вой, крики и громкая беспорядочная болтовня пациентов выматывают меня, доводят до нервного срыва. Даже персонал в панике, никто не слушает, никто не делает то, что ему говорят. Я все пытаюсь дозвониться до доктора Бромфорда, но он не отвечает, его кабинет заперт, а доктор Лили мертв, и какая-то странная женщина что-то бормочет мне, и все ужасно. Куда ни глянь, везде что-то случилось, но, похоже, никому не нужна моя помощь. На меня смотрят как на бесполезную, если вообще смотрят, а я не знаю, что делать.
- Я ПЫТАЮСЬ ПОЗВОНИТЬ! – кричу я женщине в деловом костюме и кроссовках.
А когда она пытается забрать у меня телефон, я кусаю ее за руку. Не помню, что было дальше.
Меня зовут Франсин Огливи. Мне 36 лет. Мой рост – 190 сантиметров. И если кто-то еще раз надерзит мне, будь то администратор, какой-нибудь придурок или кто-то еще, я дам ему в зубы. С меня хватит.
Я иду по коридору, ключи звенят у меня на бедре, в руке дубинка, я стучусь в двери одну за другой и кричу во все горло:
- ЗАТКНИТЕСЬ!
Они отступают, если знают, что для них лучше.
- Не заставляйте меня заходить туда и ЗАСТАВЛЯТЬ вас ЗАТКНУТЬСЯ!
Винни и Мэг везут по коридору тележки с обедом, и это нормально. Я к ним претензий не имею. Они делают свою работу. За это им и платят.
Я не вижу, чтобы они психовали и размахивали своими маленькими ручками, как доктор Броуди, самая тупая и недалекая девица по эту сторону психушки. Она – либеральный кошмар, бесхребетная сострадательница, у которой вместо позвоночника – кусочек сливочного масла, растаявший на солнце. Это, черт возьми, отделение кризисной стабилизации. Я здесь для того, чтобы стабилизировать ситуацию. И какая-то часть меня не может дождаться, когда мы дойдем до конца коридора и окажемся в женском изоляторе. Вот где самое интересное. Там самые безумные из безумных. Пусть лучше не злят меня.
Меня зовут Сэйдж Роузуотер Рейнн. Мне 23 года. Моим родителям было по 50, когда я появилась на свет. Они говорили, что это чудо. То, что моя мать смогла зачать, а потом выносить меня, было сродни встрече кармы и дхармы, как в мистической сказке в стиле нью-эйдж. Потом, когда мне не было и 10, они оба умерли. И вот я здесь, выросшая вегетарианкой, с лицом, залитым теплой пульсирующей кровью, грызу мягкое мясо на внутренней стороне левого локтя. Я пробовала грызть запястье, но оно оказалось слишком твердым и неглубоким, чтобы его прокусить.
Но здесь, в сгибе локтя, моя кровеносная система уютно хлюпает и брызжет. Я могу подставить лицо под струю, чтобы напиться жизненной эссенции. С самого рождения я хотела только одного – умереть. Я не хотела этого тела. Я не хотела этой жизни.
Когда в дверь просовывается поднос, уже почти пустой, я начинаю смеяться.
- Нет, спасибо, – говорю я, набив рот собственным мясом. – Я уже ем.
Я слышу, как кто-то смеется вместе со мной у меня за спиной. И только тогда мне становится страшно.
Меня зовут Мэган МакИлвин. Мне 51 год, но ты бы этого не сказал. Я вру о своем возрасте, о муже, о детях, которые уже взрослые, но ни один из них не похож на того, за кого я их выдаю, и все они меня ненавидят. Я вру о том, как мне нравится моя работа и коллеги. Иногда мне кажется, что я никогда не перестану лгать. Я говорю женщинам в больничном отделении, что им нужно есть, чтобы поддерживать силы. Я говорю им, что буря скоро утихнет. Я говорю им, что все будет хорошо. Я открываю дверь за дверью и подаю им яд. Это была идея Винни. В этом я не вру.
Я считаю, что это хорошая идея. От голосов, которые я слышу, – будь то ветер или бессмысленные заблудшие души за дверями, которым я приношу их последний ужин, – ничего хорошего ждать не стоит. Когда подадут последний ужин, я съем свою порцию. И если кто-нибудь спросит меня на смертном одре, я скажу, что понятия не имела, что делаю что-то плохое.
Меня зовут "Иди нахуй". И это слишком затянулось. Трудно усидеть на месте, когда душа рвется на части. Но до конца еще далеко. И буря странным образом стихает.
"Прибереги силы, – говорит он. – Не трать их впустую. Пусть они накапливаются. Я иду, – говорит он. – Я иду".
А я смотрю на щель в двери.
Меня звали Франческа, мне был 21 год, и я так и не узнала, какая у меня должна была быть фамилия. В эти последние мгновения я парю над мертвой проституткой, свернувшейся в позе эмбриона вокруг своих последних рвотных масс. Затем в окно врывается ветер и уносит меня прочь.
Меня зовут Пенелопа. Пенелопа. Какое красивое имя. Почему же я никогда не была красавицей? Пэт был невзрачным мужчиной. Пэт Пеникс. Пэт Пеникс. Когда он умер от рака легких, это было совсем не смешно. Но они смеялись над его именем. Это было некрасиво. Некрасиво, но они это делали. Смеялись над ним. Смеялись надо мной. Меня снова стошнило. Я не хочу, чтобы ты это видел. Хватит заглядывать ко мне в окно.
Меня зовут доктор Эмили Джеймс. И я чувствую, как со стороны мужской половины отделения F на меня надвигается чудовищная волна тестостерона и безумия. Когда я стояла у поста медсестры в коридоре между отделениями, мне казалось, что мужчины и женщины находятся в равном положении. Одинаково безумны. Одинаково подавлены. Из-за Кэт и этой административной страшилы, которая меня укусила, я даже думала, что у женщин-психопаток есть преимущество. Но теперь, когда в моей руке, не истекающей кровью, зажат телефон, а у моих ног извиваются две бесполезные женщины – потому что я вырубила это гребаное страшило, – я понимаю, зачем Джо понадобились ключи. Сегодня безумие вырвется на свободу. И это происходит на всех этажах. На каждой телефонной линии, к которой я подключаюсь, на каждом уровне происходит одно и то же. Все охвачены безумием. Эмпатия – моя специализация. Именно так я и делаю свою работу. Я чувствую то, что чувствуют другие люди. Я устанавливаю с ними контакт. А потом направляю их. Я помогаю им добраться из того места, где они находятся, туда, где они хотят оказаться. Но сейчас мне не с кем установить контакт, а того, что есть, слишком много, слишком много для меня. Это все равно что пытаться оседлать психическое цунами, волну иррационального мышления, такую огромную и мощную, что я чувствую себя подавленной, тонущей в нарастающей панике и безумии. Когда первые обезумевшие пациенты начинают бежать ко мне, отбрасывая свои тени, я бросаю телефон и бегу в женское крыло, моля Бога, чтобы мужчины не последовали за мной, чтобы они меня не заметили, чтобы они не увидели, насколько я уязвима.
Я надеюсь, что они спускаются вниз, к входной двери, как поступил бы любой здравомыслящий человек. Может быть, они направляются к своей мекке – Джону Доу. В тихий оазис посреди песчаной бури.
- О боже, – шепчу я, когда в голове у меня начинают складываться кусочки мозаики.
Меня зовут Руби Линн Коул, и я танцую. Танцую и танцую. Тени ползут вверх по стенам. Меня десять, сто, пятьсот, и их число растет.
Твои ритмы ведут нас. Твои голоса – наши голоса. Каждый из нас уникален. И ты знаешь нас всех по именам. Я извиваюсь, как змея, и едва ли похожа на человека. Каждая моя конечность – змея. Каждый палец – язык с зубами. Сегодня я рождаюсь. Рождаюсь заново. Разрушь стены, детка.
С днем рождения меня.
Меня зовут Франсин Огливи. Я сопровождаю Винни и Мэг в женское общежитие и в камеры для изоляции. Я вижу, что дверь в кабинет старшей медсестры открыта, и гадаю, где же, черт возьми, все это время была Мэдж. Мэдж сидит за столом, а вся стена за ним забрызгана кровью. Не могу поверить, что никто не слышал выстрела. Не могу поверить, что Мэдж на самом деле сделала это с собой. Внезапно коридоры кажутся мне еще более опасными, чем секунду назад. Внезапно я понимаю, что мне очень нужен ее пистолет.
Меня зовут Винни Сейлз. Увидев Мэдж, я восклицаю:
- О боже! – и продолжаю идти.
Я не против, что Франки не идет за нами. Не знаю, что она сделает, когда узнает, что происходит на самом деле. Не знаю, на чью сторону она встанет. Я подхожу к двери первого общежития и жестом показываю Мэг, чтобы она шла дальше по коридору, ко второму. В каждом общежитии по шесть женщин, лежащих на маленьких двухъярусных кроватях. Это те, кого на Шестом этаже меньше всего стоит опасаться. Самые безобидные из тех, кто страдает психическими расстройствами. Мне очень нравятся Карен и Лула, Мэйси и ее драгоценный нерожденный ребенок.
Грех ли это – избавить их от грядущего ужаса? Не благо ли это и не дар ли свыше? Я молюсь, стоя лицом к лицу с дьявольским ветром, и задаюсь именно этим вопросом.
"О Господи, я, смиренная слуга Твоя, умоляю Тебя: правильно ли я поступаю? Особенно в том, что касается Мэйси и ее ребенка".
В конце коридора – совсем другая история. В конце коридора вершится правосудие. Я подхожу к двери, не переставая молиться. Чувствую, как за спиной у меня шевелится тень. Господь велит мне обернуться. Кто-то бежит к нам по длинному коридору. Я узнаю ее по деловому костюму. Мне требуется мгновение, чтобы вспомнить, что я видела ее в лифте. Милая девушка, которая разговаривала с доктором Лили, не сводившего глаз с ее прелестей. Она не из "Золотого каньона". Ее привезли из другого места, у нее есть допуск к секретной информации и возможность свободно передвигаться. Она бежит быстро, словно на стометровке, мимо палаты для больных, и вот она уже почти здесь, а ее тень стелется за ней, словно черный ковер. Когда Франки выходит в коридор, она видит тень. В руке у нее пистолет. И я разрываюсь между желанием, чтобы она выстрелила, и надеждой на то, что эта женщина – какой-то ангел.
- СТОЙ! – кричит Франки, когда женщина резко останавливается, целясь в нее. – Кто ты, черт возьми, такая?
- Я доктор Эмили Джеймс! – кричит в ответ женщина, размахивая бумажником с бейджем. – Ты меня не знаешь! Я только что приехала! И тебя я тоже не знаю! ПРИВЕТ! Тем временем ветер завывает все сильнее. Разбиваются стекла. Дрожат стены. Франки щурится, глядя на бейдж, пока доктор Джеймс подходит ближе.
- Я просто хотела сказать, что дверь в мужское отделение выбило, и к нам может нагрянуть толпа сумасшедших ублюдков! Так что, если мы не хотим умереть, нам лучше найти комнату, где можно спрятаться! ПРОСТО ГОВОРЮ!
Пока Франки обдумывает ее слова, в конце коридора появляются первые безумные тени. Я их вижу. Франки их видит. Доктор Эмили разводит руками, словно подчеркивая очевидное.
- СЮДА! – кричу я, указывая на дверь передо мной. – Мы можем забаррикадироваться! ИДЕМ СЮДА!
Доктор Эмили ждет, пока Франки кивнет. Затем они вдвоем подбегают ко мне. Я отодвигаю тележку в сторону.