Следующее, что он помнит, это как его вытаскивают из камеры и грубо толкают по коридору мимо тысяч и тысяч других людей. Пока он не доберется до входа в мрачный серый лестничный колодец, и его будут подталкивать вверх, вверх, вверх, прочь от все более гулких воплей отчаяния.
И навстречу нарастающим звукам теплого и неистового смеха.
И, о, запахи, которые манят сверху...
Дверь на верхней площадке лестницы ведет в огромную, просторную и совершенно очаровательную кухню в стиле старинной сказки. О такой кухне можно только мечтать, она расширена почти до бесконечности. Божественно освещена. Она одновременно и скромно-причудливая, и откровенно великолепная.
Сотни мерцающих горшочков висят рядами на потолочных стойках, которые тянутся все дальше и дальше. Полированные деревянные шкафы простираются настолько далеко, насколько хватает глаз. Вдоль стен, одна за другой, тянутся печи размером с холодильники в морге. На стольких плитах кипит огонь, что уму непостижимо, и все это доставляет обонятельное наслаждение.
А от запахов захватывает дух. Это запахи самого сладкого рая.
Самый дерьмовый парень в мире восклицает:
- Вау!
Впитывая все это. Ему сразу же захотелось это попробовать. Прикидывая, во сколько обойдется приобретение этого. Уже мысленно обсуждая сделку.
В центре кухни стоит длинный-предлинный стол для приготовления пищи. Пятьдесят футов? Сто футов? Миллион футов? Кто знает? Как и кухня, он простирается за пределы возможного.
- Эй! – говорит он. – Кто здесь главный? Я думаю, мы сможем договориться...
БАМПС!
Внезапно его толкают вперед и поднимают в воздух, как поднос с деликатесами, ударяя спиной и черепом о столешницу с такой силой, что он едва помнит, кто он такой, пока маленькая старушка не нависает над ним. В руке у неё мясницкий нож.
Он начинает кричать, и кто-то сует ему в рот яблоко. Оно застревает у него в зубах и остается там, как кляп.
Руки эльфа стаскивают с него атласную пижаму, приподнимают его задницу, выставляя его обнаженным на всеобщее обозрение. По меньшей мере дюжина эльфов удерживают его, раздевают или стоят в стороне с бритвами наготове в руках.
Как только все волосы на его теле будут сбриты, очаровательная старушка выпотрошит его задницу от члена до адамова яблока, методично вытаскивая по пути каждый неаппетитный орган. Пораженный раком кишечник. Атрофированное сердце. Пока он кричит, кричит и кричит.
Затем они покрывают его густой медовой глазурью, добавляют пикантные специи и запекают в духовке, как им кажется, миллион лет.
Каждую микросекунду жгучей боли он чувствует себя бодрым и живым. И каждая крупинка этого блюда – монументальна. Словно гореть в аду. Во веки веков.
Только тогда дверца духовки открывается, и он оказывается на столе. Вырезанный до костей. И его выносят на блюде, нарезанным ломтиками и мотками, к источнику тепла и смеха.
Его голова цела. И его глаза, хотя и запеченные, могут смутно видеть огромный праздничный стол, на который его положили. По обе стороны от него сидят голодные, веселые эльфы, чокаясь кубками.
Во главе процессии стоит очаровательная пожилая женщина и ее не менее очаровательный муж-херувим. В классическом красном костюме и с огромной белой бородой. Они радостно хихикают, предвкушая предстоящий праздник.
- Давайте помолимся, – говорит Санта.
И все остальные склоняют головы.
- Каждый год в этот день, – продолжает он, – мы воспитываем в себе дух благотворительности. Это прекрасно.
Аплодисменты за столом.
- Но нет щедрости без баланса. Нет награды без жертвы. Ни один подарок не обходится без цены.
Самый дерьмовый человек в мире отчаянно пытается назвать свою цену. Но не может. Ему затыкают рот яблочным шариком. У него не осталось мужества и не на что опереться. Он – нарезанное мясо на столе.
Самый позорный конец из всех.
- Итак, сегодня вечером, – говорит Санта, – мы снова вкушаем грехи самых худших из нас. Примите их несправедливость, их глубокий эгоцентризм, их бесконечное и произвольное злоупотребление властью и преобразуйте это во благо. Примите это в себя. И передайте хотя бы немного этого каждому живущему в трудной жизненной ситуации человеку на Земле, которому не помешало бы немного чистой любви сегодня вечером.
Бокалы чокаются в знак признательности за чистую любовь.
А потом они приступают к делу, откусывая по кусочку. Он вздрагивает от каждого крика. Снова и снова. А потом все заканчивается.
Но где-то в Северном Голливуде очаровательная дочь очень милой и дорогой эскортницы, которая неоднократно искупала все грехи мира – от одного безжалостного парня за раз – получает объятия и на пару подарков больше, чем она могла бы надеяться.
Как и все остальные, с кем он когда-либо дерьмово поступал. Везде. По всему миру. Делая их жизнь чуточку лучше. Это даже отдаленно не справедливо, но любая мелочь помогает.
Рождество. Да, это грязная работа.
Но кто-то же должен ее делать.
Меня зовут Руби Линн Коул. Сегодня мне исполнилось 30 лет. И я так рада, что ты пришел на мою вечеринку. Я в женской тюрьме. У меня своя камера.
Мне это нравится. Так я танцую лучше, когда обнажена. Я танцую сейчас, обнаженная, со своей тенью, наблюдая, как она извивается на стене. Мои бедра покачиваются. Ее – вытягиваются. Мои руки тянутся к потолку. Ее руки действительно касаются его. Я мотаю головой из стороны в сторону, и из ее волос вырываются змеи, улетая прочь. Я танцую под музыку ветра. Под твой голос. Его ритмы пульсируют во мне, набирая силу. Я чувствую, как ты наполняешь мое тело вибрирующими частицами пыли и песка, субатомными частицами, ставшими плотью, чувствую, как в ответ на это из меня поднимается тепло. Я – женское начало. Ты – мужское. Это прелюдия. И от нее я становлюсь все более страстной. Скоро я утону в звуках, которые мы издаем вместе. Но пока я танцую, расслабляюсь. Смотрю, как моя черная зеркальная поверхность становится все ближе. Я в женском уединении. Но ненадолго. Эта вечеринка взорвет это место.
Меня зовут доктор Эмили Джеймс. Мне 27 лет. Мой рост – 160 сантиметров, я ношу деловой костюм и кроссовки, вешу 47 килограммов. Я не крупная. И вот я стою на коленях посреди коридора на шестом этаже Центра психического здоровья "Голден-Каньон" и смотрю, как ситуация выходит из-под контроля, пока вокруг бушует буря. На полу подо мной лежит одна из охранниц. Ее зовут Кэт, по крайней мере так кричат остальные, пока мы отчаянно пытаемся ее обездвижить. Она очень крупная, похожа на обезьяну, объевшуюся "ангельской пыли", и в руке у нее все еще звенит окровавленное кольцо с ключами. Примерно в трех метрах слева от меня лежит тело последнего человека, которому она вонзила их в глаз. Это был доктор Карл Лили, тот самый человек, который попросил, чтобы меня доставили сюда из Лос-Анджелеса в 5 утра. Три минуты назад мы с ним разговаривали, стоя в лифте вместе с санитарками и их тележками с едой. Он нервно извинялся за то, что мужчин уже накормили, а тележки предназначались для женской палаты. Я сказала, что понимаю, что нельзя делать все сразу. Я пыталась успокоить его, чтобы он не нервничал из-за своей неловкости и не чувствовал себя виноватым из-за сексистских предрассудков, укоренившихся в больничной политике, и из-за того, что он украдкой поглядывал на мою грудь. Я приняла его извинения и сказала:
- Эй, я почти уверена, что не вы устанавливали правила, так что не переживайте.
Но рев песчаной бури, возможно, заглушил мои слова. Я и сама с трудом их слышала. Невероятно, как громко все это было, когда мы вышли в главный коридор и тележки покатились влево. Отделение кризисной стабилизации F разделено на две части: мужская палата справа, женская – в другом конце коридора, залитого резким светом. Тощая, взвинченная администраторша кричала в телефон на посту медсестры, но, похоже, никто ее не слушал. Я хотела сказать: "Наверное, телефоны не работают", – но это и так было очевидно для всех, кроме нее.
Вот только вокруг больше никого не было, хотя обычно в этой шумной больнице я весь день сновала по коридорам, уворачиваясь от одного кризиса за другим.
Доктор Карл вопросительно посмотрел на меня, словно ему только что пришла в голову та же мысль.
А потом из-за поворота в конце мужского коридора показались тени, растекшиеся по полу, словно жидкость. И я воскликнула:
- О нет! – еще до того, как появились первые человеческие фигуры, которые бросились к нам, отбрасывая длинные тени.
Сначала один, потом трое, потом восемь – они бежали, словно футбольная команда, преследующая своего квотербека. Потом двое замыкающих повалили того, кто бежал прямо перед ними. Это был первый крик, который я услышала. Потом все стало громче и ближе, и я поняла, что все они что-то кричат. Но их крики сливались с завыванием ветра. Кэт была впереди. Я увидела ее форму, ее фигуру, но, как ни странно, это меня не успокоило. Те, кто бежал за ней, тоже были в форме. И они не выглядели такими безумными, как она. Они просто пытались ее догнать.
Первый из них схватил ее за левую руку и развернул к себе. Она ударила его ножом в лицо так быстро и сильно, что он не удержался на ногах и рухнул на задницу, а из его глазницы хлынула кровь. Она отдернула руку, и он остался лежать неподвижно.
Следующий отбросил ее на пару шагов назад, но он был меньше ростом, так что у него был только инерционный толчок. Они боролись меньше трех секунд, после чего она свернула ему шею – я скорее почувствовала, чем услышала, как хрустнула его шея, – и бросилась бежать.
В этот момент я почувствовала, как доктор Карл Лили подошел ко мне сзади. Он не убегал, а просто съежился, пока я стояла на месте. Он схватил меня за руку.
Я стряхнула его руку и выпрямилась.
Меня зовут доктор Эмили Джеймс. Я специализируюсь на паранормальной психологии. То есть на психозах, которые достигают такой степени, что проявляются в сверхъестественных формах.
Я зарабатываю этим на жизнь. Это непростая работа. Иногда дело доходит до физического насилия. Иногда магию и безумие невозможно отличить друг от друга.
В любом случае нельзя дать им себя одолеть.
За десять секунд до того, как мы столкнулись, санитар-мужчина бросился к ногам Кэт, пытаясь сбить ее с ног. Она обошла его, улыбнулась и бросилась вперед, размахивая окровавленными ключами, как уже завоеванным трофеем. Я посмотрела ей в глаза – ты всегда смотришь им в глаза – и увидела знакомый черный вакуум. Она думала, что снесет меня. Я позволила ей так думать, ведь я такая хрупкая.
- БЕГИТЕ! – крикнула я доктору Лили.
Затем пригнулась, уперлась ладонями в пол, рванула вперед ногами и ударила Кэт по обеим коленным чашечкам, так что они хрустнули и вывернулись в обратную сторону. Она вскрикнула и упала на меня, а я увернулась и откатилась в сторону. На этом все должно было закончиться. Но доктор Лили не убежал. Она опустилась на пол рядом с ним, схватила его за лодыжки и поползла вперед по его телу, пока он не упал на спину. Он уже получил сотрясение мозга, когда она вонзила ключи ему в левый глаз и провернула их. Только после этого подоспели остальные. Они оттащили ее от него, пока он умирал. И вот мы здесь. Мы прижали ее к полу. Я сижу на ней верхом, как клоун на родео, упираясь коленями ей в подмышки и вцепившись руками в волосы, чтобы она не могла приподняться, пока люди гораздо крупнее меня пытаются оттащить ее. Нас трое, и я не знаю, сколько еще мы сможем ее удерживать.
- КЭТ! ЧЕРТ ВОЗЬМИ! ОТПУСТИ! – вопит чернокожий парень слева от меня.
Это он пытался сбить ее с ног, а теперь прижимает ее руку к полу. Я вижу, как его рабочий ботинок давит на руку с ключами, вдавливая каблук в костяшки пальцев, пока они не хрустят. Ее окровавленные пальцы все еще сжимают связку ключей, но теперь это просто украшение. Ключи больше не работают.
Но я не ожидала, что он сломает ей локоть коленом, схватит ключи и убежит обратно в мужскую палату. Наверное, я должна была это предвидеть.
- ДЖО! – кричит санитар справа от меня. – ПОДОЖДИ МЕНЯ! – и отпускает правую руку Кэт, смеясь. – Ты красивая, детка, – говорит он мне и уходит.
Кэт приподнимается на последней оставшейся у нее конечности, и я выворачиваю ей плечо, прежде чем она успевает меня сбросить. Теперь она – самая сильная в мире парализованная женщина. Она падает на пол и начинает метаться, как раненый краб. Я поднимаюсь над ней, сердце бешено колотится, и смотрю, как двое мужчин исчезают за поворотом. А женщина за сестринским постом смотрит на меня широко раскрытыми глазами и что-то бормочет в телефон.
Не прошло и трех часов с тех пор, как меня доставили на вертолете в эту богом забытую аризонскую глушь, как раз вовремя, чтобы успеть до песчаной бури. Я до сих пор не встретилась с Джоном Доу. До сих пор не знаю, в чем заключается моя миссия. Но я никогда не видела места, которое было бы так пропитано безумием. И теперь я молю Бога о подкреплении. Но этого не случится. Я совсем одна.
Меня зовут Виннифред Сейлз. Я качу тележку, полную обеденных подносов, по коридору женского отделения в корпусе F. Сейчас 18:00. Мне 46 лет. Я работаю здесь уже 16 лет. Шесть плюс шесть плюс шесть. Мне было 6 лет, когда ушел мой отец. 16 лет, когда мой отчим впервые меня трахнул. 26 лет, когда я вышла из реабилитационного центра, очень похожего на этот. Получается, что у меня в жизни было три шестерки. Не знаю, может, поэтому меня так тянет к дьяволу. Может, это совпадение. А может, дело в цифрах. Я никогда особо не задумывалась о цифрах, пока не начала изучать дьявола, и доказательств стало все больше. Снаружи я слышу его вой, чувствую, как песок скрежещет по окнам и стенам, словно пытаясь процарапать себе путь. Но ему это не нужно. Он уже внутри нас. Теперь я слышу его в каждом голосе, в каждой комнате, в каждом конце этих гулких коридоров. Возможно, сегодня его ночь. Но я ему не дамся. Я на службе у Господа.