- Но те времена прошли. Так больше не будет.
Я открыл глаза и увидел оковы на своих рукавах в горошек. Увидел блестящий красный выступ сжимаемого шарика на кончике своего носа.
И все стало до ужаса ясно.
- О, нет, нет, нет, – сказал я, с грохотом поднимаясь.
Я поднялся только на колени, прежде чем цепи натянулись и дернули меня обратно. Я огляделся. Увидел цепи. Увидел прутья своей клетки.
Увидел, как девушка отшатнулась, когда я наконец повернулся к ней лицом.
- Я ТЕБЯ НЕ БОЮСЬ! – взвизгнула она своим детским писком, хотя ей было не меньше тридцати.
- Нет, нет, нет! – крикнул я в ответ. – Да ладно! Ты, должно быть, шутишь! Я имею в виду, что, черт возьми, я сделал?
- О, ты знаешь, что ты сделал!
- Я ничего не делал, леди! Я катаюсь на гребаном одноколесном велосипеде! Мне кидают пирогами в лицо! Я раздаю детям воздушные шарики! Не страшные шарики!Только обычные!
- Джерри? – взвизгнула она, устремив взгляд куда угодно, только не на меня.
- Клянусь богом, я зарабатываю меньше, чем ты, если работаешь в "Уолмарте"! Я ни над кем не властен! Моя жизнь – полное дерьмо!
- Джерри! – она сейчас в панике.
- Я имею в виду, Господи! Я, наверное, только закончил среднюю школу, когда ты увидела "Оно" Стивена Кинга, или что там еще, блять, случилось! Но позволь мне кое-что тебе сказать: ЦИРКОВЫЕ КЛОУНЫ – ЭТО ПРОСТО ЛЮДИ! Мы просто хотим тебя рассмешить! Это работа, черт возьми!
Я услышал, как по лестнице прогрохотали шаги, словно два шара для боулинга гонялись друг за другом. На один жалкий миг у меня появилась надежда. Может быть, копы. Или даже трое из хорошей команды спецназа.
- ДЖЕРРИ!
- Я иду, малыш! – позвал голос, которого я боялся больше всего.
И на этом все закончилось. Вот и вся надежда. Я поймал свое отражение в наручниках на моем запястье, увидел белое лицо и красные губы, свои собственные искаженные отчаянием глаза.
- Чувак! – закричал я. – ПОЖАЛУЙСТА! Ну давай же! Это всего лишь я! Мы собирались накуриться!
Я поднял рукав и стер макияж с одной щеки. Он превратился в жирное пятно.
- Видишь? Это не мое лицо!
- ДЖЕРРИ!
- Я просто парень! Нам, наверное, нравятся одни и те же фильмы! Смотри!
Я стер макияж на другой щеке и смахнул мячик с носа.
Джерри на бегу врезался в дверь клетки.
Потом вошел внутрь и отрезал мне язык.
Теперь я постоянно плачу. По сути, это то, что я делаю. Плачу и хнычу, кричу и постанываю. Большую часть времени я провожу в позе эмбриона, в то время как мой разум мечется, а тело дрожит.
Я думаю обо всем, чего я никогда не делал. Обо всех местах, где я никогда не был и никогда не буду. Обо всех девушках, которых я никогда не целовал. Обо всех шутках, которые я никогда не отпускал. О травке, которую я никогда не курил. И так далее, и тому подобное.
Иногда я беспомощно фантазирую о своем заявлении о пропаже человека. Представьте, что кто-то ищет меня. Это самое жестокое заявление из всех. Я был временным работником, прежде чем пришел в цирк. Такие парни, как я, приходят и уходят, с работы на работу. В один прекрасный день мы приходим на прослушивание. Немного подтасовок, пара оплошностей – и мы в команде. С этого момента мы держимся до тех пор, пока у нас все хорошо, и часто исчезаем так же быстро, как и появились.
Я не говорю, что они не заметили моего исчезновения и, возможно, даже немного скучали по мне. Я просто говорю, что велика вероятность того, что никто не подумал:
"Кто-то похитил нашего клоуна на парковке".
И не объявил в розыск.
Подобные мысли только усугубляют ситуацию.
Единственные мысли, близкие к хорошим, – это мысли о смерти или мести.
Каждый день она спускается вниз и встречается лицом к лицу со своим демоном. Тот факт, что я не один из них, всегда не имел значения. Для нее это предмет гордости. Видя меня таким слабым, она чувствует себя сильной.
Я ее тотем. Ее плацебо. Ее триумф воли. Я заменяю всех, кто когда-либо причинял ей зло, всех злых клоунов в фильмах, которые она когда-либо видела. Я – причина задержки в развитии ее детского голоса. Источник всех шрамов на ее душе.
И она заставляет меня расплачиваться за все это.
Вот тут-то и появляется Джерри.
Первое, что он сделал после того, как отрезал мне язык, – это пришил этот резиновый шарик обратно к кончику моего носа.
- Не-а-а, – сказал он, ухмыляясь, когда игла вонзилась в него. – Так просто ты не отделаешься.
Затем он аккуратно прикрепил проволокой эти перчатки с Микки-Маусом на толстой подкладке к моим запястьям, стараясь не задеть вену. Так что мои пальцы оказались внутри этих четырех мультяшных пальчиков, и я не мог расшнуровать швы, сопротивляться. Или перегрызть себе глотку, в зависимости от обстоятельств.
Она может навещать меня весь день, когда захочет, в перерывах между перекусами, секс-игрушками и реалити-шоу, на которые она тратит все остальное время. Насколько я могу судить, она никогда не покидает этот чертов дом.
Но ночью Джерри приходит домой. И я – его проект.
Каждый вечер после работы он тащит меня обратно в кресло.
Каждый вечер он наносит ещё немного татуировок на мое лицо.
Он мог бы сделать это все сразу, но он не торопится. Это явно его любимая часть дня. На нанесение только белого ушло два месяца. На губах он провел три недели. Теперь он нарумянивает мои щеки. И я знаю, что на очереди глаза.
Черт возьми, если я не провожу каждую секунду в этом кресле, желая убивать его снова и снова. Его и его глупую подружку. Я наматываю цепи на их шеи. Я втыкаю иглы им в глаза. Я насмехаюсь над ними, мучаю и истязаю их. Глаза в глаза. Нос к носу. Конечность за конечностью. Клетка за клеткой.
Тем временем я сру в водосток на бетонном полу, который является моей кроватью и единственным домом. Он проделал люк в моем клоунском костюме, оставив мою голую задницу открытой. Время от времени они поливают меня из шланга. Я дрожу целыми днями, от меня разит плесенью и потом. Я чешусь и у меня все болит. И это продолжается вечно.
Так что простите меня, если я чертовски грустен.
Я смотрю на корн-дог. Только его части зеленые. Я, к сожалению, благодарю Бога, что больше не чувствую вкуса. В последний раз я ел сладкую вату с гравием, посыпанную таким черствым попкорном, что у меня ломило зубы.
Я думаю, стоит ли мне это есть? Какая-то часть меня страстно желает умереть. Двигаться дальше. Быть свободным. Перевоплотиться в букашку, собаку или дерево. Даже если за гранью нет ничего, кроме черного на черном, это все равно должно быть чертовски лучше, чем это.
Я давно разочаровался в Рае.
Но часть меня упрямо хочет жить. Я знаю, что может произойти что-то чудесное. Потеря уверенности. Эмоциональный прорыв. Открытие. Возможность. Ты просто никогда не знаешь наверняка.
С философской точки зрения, в своих самых заветных мечтах я хотел бы думать, что когда-нибудь смогу помочь им увидеть свет. Изгнать этого идиотского клоуна-демона. Преодолеть их психоз. Пресечь страх. Проложить путь к исцелению и искуплению.
Но больше всего мне хочется разорвать их гребаные глотки и насрать внутрь.
"Я тебя не боюсь", – повторяет она каждый день, как мантру.
Но, думаю, ей следует бояться все больше и больше.
Это самое близкое к демону изображение, которое я когда-либо видел.
Вот так и появляются страшные клоуны.
Самый дерьмовый парень в мире свернулся калачиком в своей постели в канун Рождества, пухлый и румяный в своей атласной пижаме. Он инвестиционный банкир, специализирующийся на сомнительных ипотечных кредитах, так что это очень, очень хорошая кровать.
На самом деле, почти все в его 30-акровом поместье в Малибу хорошее, кроме него самого. Его бассейн. Его теннисный корт. Его "Хаммер", его "Тесла", его "Порше", остальные семнадцать комплектов колес из его коллекции. Частный кинотеатр, в котором он показывает фильмы с Адамом Сэндлером и Мишель Бэй, которые приносят ему дополнительно пару миллионов долларов в год, независимо от того, ходит на них кто-нибудь или нет, оборудован по последнему слову техники. Потому что он может себе это позволить. Он может позволить себе практически все.
Ему нравится владеть красивыми вещами. Как можно большим количеством. И делать с ними все, что ему заблагорассудится, и когда, черт возьми, он захочет. По его мнению, он владеет всеми и вся. Они просто еще этого не знают.
Потрясающе-изысканная, покорная, высококлассная эскортница, с которой он провел последние три часа, оскорбляя и мучая ее, была значительно – значительно! – приятнее его.
- Счастливого Рождества, шлюха! – были его прощальные слова.
Он дал ей на чай десятидолларовую купюру, которую бросил на мраморный пол, так что ей пришлось наклониться, чтобы поднять ее, прежде чем отправиться домой к своей замечательной дочери и всему смыслу ее жизни.
Как я уже сказал: это был самый дерьмовый парень в мире.
И вот он здесь: спит как младенец, храпит как лось, накачанный кокаином и коньяком тысячелетней выдержки. По его мнению, он король мира. Этого парня ничто не тронет.
Он не замечает, как ползучие тени скользят по картинам Пикассо, украшающим его стены. Не видит, как отбрасывающие их фигуры размером с пинту подкрадываются все ближе. Его дорогая сигнализация полностью отключена. Его охрана – сплошь жестокие головорезы, но все же в триллион раз лучше его – остается совершенно равнодушной.
И только когда они запрыгивают на кровать, он просыпается в тупом, полукоматозном удивлении.
Но когда первый из них опускается на колени и бьет его прямо в лоб, это определенно привлекает его внимание. Он восклицает "ЭЙ!", от удара падает на подушки, три зуба выбиты и направлены прямо в дыхательное отверстие.
Его затуманенные глаза приоткрываются, и он видит яркую остроконечную шапочку на голове маленькой усатой тени. Рядом с ней еще одна. Одна в красной шапочке. Другая в зеленой. Глаза обеих горят яростью в темноте.
Второй наступает ему на огромный живот, и самый дерьмовый парень в мире садится, ослепленный болью, хватая ртом воздух, с зубов, испачканных кровью, стекает слюна ему на колени.
Он не замечает, как ему на голову набрасывают ярко-зеленый мешок, пока тот уже не душит его, тянут все ниже и ниже, грубые руки приподнимают его задницу так же, как он снимал трусики с эскортницы, а затем стягивают его до самых ног и дальше. До тех пор, пока он полностью не окажется внутри. С узлом на конце.
Следующее, что он помнит, это как его стаскивают с кровати, как он падает, сильно ударяясь о мрамор. Затем его волокут через комнату, в холл и вниз по лестнице, нанося удары один за другим. Визжащий и ревущий, но безрезультатно.
Сквозь ткань мешка он может видеть приглушенные огни своей огромной рождественской елки. Двадцатифутовая елка, каждый дюйм которой покрыт чешуйками чистого золота и украшен блестящими украшениями стоимостью 10,5 миллионов долларов. Каждый год он готовит что-нибудь новое. Это его рождественская традиция.
Когда они подошли к камину, он тут же пожалел, что развел в нем огонь. Это отбрасывало огромные тени на задницу эскортницы, когда он размахивал руками и пригвождал ее, да. Но теперь пламя превратилось в угли.
Они вспыхивают на секунду, когда его бросают на них. Кричащего.
А затем он поднимается по трубе.
Пять секунд спустя он со свистом приземляется, как мешок с мясом, на крышу. Пару секунд спустя он слышит глухие удары с обеих сторон. Прямо перед ним раздается звериное ржание незнакомого вида. Его тащат к нему. Он чувствует запах спутанной шерсти.
Он слышит стоны других, затем они становятся все ближе, приглушенные, как его собственные. Он чувствует, как его поднимают сильные сердитые руки. Затем он приземлился на что-то, что извивалось под ним.
Двадцать секунд спустя они начали лететь.
С этого момента только свирепый ледяной ветер и головокружительная скорость, которая, кажется, будет длиться вечно. Он едва слышит стоны десятков людей, которые окружают его, каждый в своем праздничном мешке для похищения.
Он цепенеет задолго до того, как холод становится по-настоящему арктическим. И наконец они приземляются.
Самого дерьмового парня в мире одним из первых сдергивают со спины, швыряют на землю и волокут через лязгающую дверь подземелья в уродливую каменную камеру с тусклым освещением, где вонь отчаяния лишь немногим сильнее, чем непрекращающийся вой проклятых.
Только когда он слышит, как за его спиной открываются и закрываются стальные ворота, он, наконец, может снять мешок с головы.
Он находится в огромной средневековой тюрьме. Он может видеть тысячи других тюремных заключенных. Каждый из них напуган не меньше, чем он. Все до единого не могут понять, как они могли оказаться в таком ужасном месте.
- Что, черт возьми, я наделал? ВЫ ЧТО, НЕ ЗНАЕТЕ, КТО Я ТАКОЙ? – вопит один пленник за другим.
Никто не может кричать громче, чем самый дерьмовый парень в мире.
В этот момент вдалеке со звоном открывается металлическая дверь, и по коридору выходит невзрачная, но очаровательная маленькая старушка в рождественском фартуке и платье. По бокам от нее охрана из низкорослых эльфов в остроконечных шляпах и со свирепыми глазами. Двоих из них он, как ему кажется, узнает.
- Вон тот, – говорит она, указывая на человека, и идет по проходу. – Мы действительно любим наших нераскрытых серийных убийц. О, из этого может получиться что-то хорошее. Мне нравятся его нефтяные сделки с саудовскими корпорациями, то, как он платит террористам и эксплуатирует всех женщин.
Однако, когда она доходит до самого дерьмового парня в мире, ее старушкины глаза загораются. Они освещают его, как прожекторы.
- О, но ЭТОТ парнишка! – громко смеется она.
И это знак одобрения.