23 декабря 1859 года

Петербург. Доходный дом, где живет Роман

Я вышел из дома, когда часы показывали начало второго. День стоял серый, без солнца, и с Невы тянуло сыростью. Тихон подал карету, и я велел ехать к Михайловскому дворцу: не гнать, но и не мешкать.

Всю дорогу я прокручивал, как начну разговор. Не с порога же выкладывать все про Александру и наше родство. Сначала Елена Павловна должна сама убедиться, что я приехал не ради пустой любезности.

Дворец встретил тишиной парадных залов и запахом воска. Лакеи меня знали — чай, не первый раз здесь нахожусь — и проводили в малую гостиную, куда великая княгиня выходила к тем, кого принимала до начала приемов. Я остался один. Прошелся по ковру, остановился у окна, выходящего в еще голый сад. Слушал, как тикают часы на каминной полке.

Она вошла спустя десять минут, и я обернулся на звук шагов. Елена Павловна была уже одета к вечеру, но без той приветливой легкости, с какой встречала гостей. В руке она держала сложенный веер, взгляд — внимательный, без улыбки.

— Роман Сергеевич, — произнесла она, не садясь. — Не скрою, я удивлена. Обычно о визите предупреждают заранее, тем более в день салона. Надеюсь, вы оторвали меня от подготовки не ради пустяка. Иначе мое расположение к вам может быть омрачено столь необдуманным поступком.

Я поклонился. Впервые вижу неудовольствие на ее лице, но я готов был к этому.

— Ваше Императорское Высочество, по пустякам я не стал бы вас отвлекать. Мой приезд продиктован делом, которое касается сегодняшнего вечера.

Она прошла к креслу у камина и села, жестом указав мне на стул напротив. Я опустился, стараясь не выдать напряжения.

— Говорите, — приказала она коротко.

— Вчера, вернувшись домой, я узнал обстоятельство, о котором прежде не подозревал, — начал я. — У моей невесты недавно появилась компаньонка, как я упоминал вчера. Девушка достойная, образованная, но ее положение в свете… непростое. Она изгнана из рода за брак с простолюдином.

Елена Павловна чуть прищурилась, но не перебила.

— Я не знал этого, когда впервые зашла речь о том, чтобы она сопровождала Анастасию Петровну, — продолжил я. — Теперь же, перед сегодняшним салоном, я счел нужным предупредить вас. Если я приведу ее с собой, это может вызвать скандал. А скандал в вашем доме — последнее, чего я хочу.

Великая княгиня помолчала, поглаживая веер по колену.

— Вы правильно сделали, что приехали, — наконец сказала она. — Мне жаль эту девушку. Судьба ее, судя по вашим словам, незавидная: род от нее отрекся, свет отвернулся. Я не принадлежу к тем, кто требует от женщины ломать жизнь ради одобрения родни. Но вы правы: появляться в салоне ей не стоит. Здесь ее просто затравят. Шепотом, взглядами, нарочитым невниманием — всем тем, на что наше общество великий мастер.

Я кивнул. Пока слова Елены Павловны подтверждали наши собственные мысли.

— И это еще не все, — продолжила она, и голос ее стал жестче. — После вчерашнего вы у всех на глазах. Сам факт вашего разговора с государем поднял вас над толпой, но он же и подсветил, как мишень. Завистники, которые сами хотели бы оказаться на вашем месте, начнут искать в вас изъяны. Пускать слухи: мелкие, гадкие, но цепкие. А люди поумнее станут копать глубже. Им нужны не сплетни, а порочащие сведения, чтобы взять вас на крючок и через вас — получить доступ к императору. Вы неожиданно стали мостом к уху государя, Роман Сергеевич, и теперь по этому мосту захочет пройти немало народу.

Она подалась вперед, и веер в ее руке замер.

— Поэтому вовлекать во все это бедную девушку было бы вдвойне жестоко. Любой ее неверный шаг, любое слово — все обратят против вас. А ей достанутся только осколки.

— Я понимаю, — ответил я. — Потому и решил говорить с вами наедине.

— И правильно решили, — Елена Павловна откинулась в кресле. — Сегодня будете один. Ваша невеста с компаньонкой останутся дома. Я позабочусь, чтобы среди приглашенных не возникло вопросов о вашем одиночестве. А вы, в свою очередь, не давайте поводов для разговоров. Ни о ней, ни о себе.

Она встала, давая понять, что разговор окончен.

— И еще, — добавила она уже у двери. — Будьте осторожны, Роман Сергеевич. Теперь за каждым вашим словом будут следить пристальнее, чем вы привыкли. Искренность — прекрасное качество, но свет умеет превращать ее в оружие против доверившегося. Напоследок могу лишь дать вам совет — подумайте, так ли вам дорога эта нанятая женщина, или стоит ей подыскать замену? Незачем создавать самому себе препятствия, когда желающих и так полно.

Я поднялся и поклонился.

— Благодарю, Ваше Высочество. Я подумаю над вашими словами.

Она кивнула и вышла, а я еще с минуту стоял посреди гостиной, глядя в холодное окно. Упоминать, что выгнать на улицу родную кровь я не горю желанием, я не стал. Однако мысль, что я не сказал ей о родстве с Александрой, тоже сидела в моей голове занозой. Но я знал, почему промолчал: чем меньше нитей связывает великую княгиню с этой историей, тем меньше вероятности, что она выплывет наружу. А правду я скажу, когда пойму, чего она будет стоить каждому из нас.

* * *

Петербург. Михайловский дворец

Покинув Романа, Елена Павловна не вернулась сразу к делам. Неторопливо пройдясь по коридору, женщина зашла в соседнюю комнату и плавно опустилась в кресло рядом со столом. Пальцы коснулись края столешницы, задержались, отпустили.

Она привыкла держать лицо. Когда Роман заговорил о компаньонке, на лице великой княгини не дрогнуло ни мускула, и он, судя по всему, принял ее спокойствие как должное. Между тем новость эта застала ее врасплох. Она не знала, что рядом с невестой Романа появилась женщина с такой биографией, и оттого теперь наедине с собой впервые позволила себе подумать об этом без сценической сдержанности.

Дело было не в ханжеских правилах, которые Елена Павловна не раз презирала в своем кругу. Женщина, изгнанная из рода за брак с простолюдином, вызывала у нее скорее участие, чем осуждение. Но участие — не то чувство, которое можно позволить, когда речь заходит обо всем, что теперь сходится вокруг Романа.

Он стал заметен. Слишком заметен для того дела, которое только начиналось. Аудиенция с государем, интерес вчерашнего зала, приглашение в ее салон, прусский посланник, чье неожиданное желание посетить вечер уже лежало на ее конторке отдельной запиской — все это стягивало к молодому человеку взгляды, а вместе с ними и расчет. Если у его невесты компаньонкой служит женщина с подмоченной репутацией, этого достаточно, чтобы вокруг Романа начали плести первую сеть. История негромкая сама по себе, но на репутацию ложится, как сырость на дорогую ткань: незаметно, однако разводы остаются.

Княгиня встала и подошла к окну. В заснеженном саду между голыми деревьями уже сгущались декабрьские сумерки, и в стекле отражалось ее лицо — собранное, все еще не потерявшее той самой светской отстраненности, которую она так тщательно надела при Романе.

Недоброжелатели юноши — это только первый круг. Они начнут с пересудов: кто эта женщина, почему невеста безродного выскочки держит при себе изгоя. Но за этим кругом есть другой, более опасный. Те, кого раздражает ее собственное влияние на императора, кому не дают покоя разговоры о реформах, кто вчера в зале слишком внимательно слушал, как поднимается после песни вся эта готовая воодушевиться публика. Для них сведения о компаньонке — не сплетня, а ключ. Через Романа, через его невесту, через женщину с сомнительной биографией можно ударить по делу, которое он взялся исполнять. А ударив по нему — задеть и ее. Она это понимала яснее, чем хотелось бы признавать даже наедине с собой.

Впервые за вечер Елена Павловна хотела отдать юноше прямой приказ, чего не позволила себе при разговоре, облачив лишь в скупой совет: чтобы Роман отказался от услуг этой компаньонки и как можно скорее. Но она не сделала это. Роман показался ей из той породы людей, которые не терпят прямых приказов, идущих вразрез с их пониманием морали. А если и выполняют их, то вскоре после этого уходят и больше не возвращаются. Юноша же успел показать, что обладает массой интересных идей, способных пойти на благо России. Но если дурные слухи поползут, если появятся намеки, без которых ее салон обойтись уже не сможет — настаивать придется. Мягко, но так, чтобы он понял: дело, которое он делает, не должно зависеть от чужой испорченной репутации.

Елена Павловна покинула комнату и прошла в свой кабинет. Там женщина подошла к письменному столу, открыла плоскую шкатулку из карельской березы и достала лист бумаги. На нем еще утром она набрасывала список приглашенных. Теперь пару имен из него нужно вычеркнуть, чтобы лакей случайно никому не проболтался, будто кто-то не пришел в салон, хотя был приглашен. О самой компаньонке она не скажет больше никому. Эта история должна остаться между ней и Романом ровно до той минуты, пока либо не рассосется, либо не станет опасной. Тогда — решать.

Елена Павловна закрыла шкатулку и выпрямилась. До приема оставалось совсем немного. Сильного удивления показывать больше будет нельзя; у ее гостя и без того достаточно поводов для тревоги. Но главное она не сказала Роману сознательно: эта новость изменила не только его вечер. Она изменила расклад всего салона, и теперь осторожность требовалась не от него одного. С той минуты, как за ним закрылась дверь, думать следовало уже не о том, как защитить бедную девушку, а о том, как защитить дело — и себя. Потому что удар, нанесенный в самое уязвимое место его круга, почти наверняка будет метить выше.

* * *

Выйдя из малой гостиной, я не сразу пошел к выходу. У подножия лестницы торчал тот же лакей, что провожал меня к великой княгине, и я остановил его:

— Мне нужна бумага и перо. И карета моя во дворе?

Он кивнул и провел меня в узкую комнату рядом с вестибюлем, где на конторке стояла чернильница. Я торопливо написал Насте:

«Елена Павловна приняла весть спокойно, гнева нет. К Александре, похоже, сочувствует больше, чем осуждает. Пока решено так: вам обеим в салоне лучше не появляться. Я останусь один и все объясню дома. Ждите, не тревожьтесь попусту».

Сложил лист, подул, чтобы чернила не размазались. Сунул без конверта — не до церемоний. Выйдя на крыльцо, где ждал Тихон, я велел ему гнать к дому, и отдать записку лично в руки Анастасии Петровне, никому больше.

— Только потом сразу возвращайся, — добавил я. — Мне пока неизвестно, сколько я здесь проведу времени — будь готов в любой момент отправиться домой.

Тихон кивнул, влепил лошади вожжами, и карета унеслась к воротам. Я постоял, глядя ей вслед, потом вернулся в вестибюль. До начала салона оставалось время, и терять его не имело смысла.

Подозвав того же лакея, я немедля спросил:

— Юрий Федорович Самарин нынче во дворце?

Лакей чуть прищурился, вспоминая.

— Должны быть. Они с утра занимались бумагами ее высочества. Проводить?

— Проводи.

Он повел меня мимо парадной анфилады, через служебный коридор, где пахло воском и старым деревом, и остановился у двери с притушенной лампой над косяком. Постучал, приоткрыл и доложил. Из комнаты ответили коротко:

— Пусть войдет.

Самарин поднялся из-за стола, когда я переступил порог. Он был в сюртуке, без мундира, рукава чуть засучены, на столе лежали разложенные веером листы. Лицо строгое, без приветливой улыбки, но и без враждебности.

— Роман Сергеевич, — он указал на стул. — Проходите. С чем пожаловали?

— Приехал пораньше перед салоном, — сказал я, садясь. — Хотел успеть переговорить с вами о поручении, если располагаете временем.

Самарин отложил лист, взглянул на меня задумчиво.

— Располагаю. Только сразу к делу. И хочу предупредить — интересующие вас бумаги еще не прибыли. Или у вас есть еще вопросы?

— Вчера я имел беседу с Его Величеством и не хочу подвести его ожиданий, — начал я. — А потому хотел взять у вас консультацию. Ее Высочество посоветовала начать работу над планом реформы до ожидания бумаг из Саратова. Но к какому дню этот черновик лучше предоставить? Имеет смысл работать над ним от зари до зари, или у меня будет возможность делать перерыв, чтобы не замыливался глаз?

Самарин выслушал меня молча, постучал пальцем по краю стола.

— Будет замечательно, если вы закончите с черновиком к первому числу нового года, Роман Сергеевич. Для оценки и помощи вам мне нужен костяк работы, а не разрозненные мысли.

Я прикинул: до первого января меньше двух недель. Немного, но если уделять работе большую часть дня — управлюсь.

— Успею, но можете обозначить пределы черновика, что вы от меня ждете, более четко?

Он откинулся на спинку стула.

— Хорошо, но я скажу, чего точно не хочу видеть. Канцелярскую записку. Четкий план — какое количество крестьян подлежит выкупу, за какую стоимость, какие производства наиболее предпочтительны в губернии — с разбивкой по уездам, из каких сумм все это будет финансироваться. Если успеете раньше срока, то подумайте вот еще над чем: как подобное начинание воспримет общество, какие возражения против нас выставят и чем их разбить. Все должно быть прописано просто и доходчиво, чтобы не пришлось государю пытаться добраться до сути сквозь словесные кружева и сыпание пустыми цифрами.

Я кивнул, уточняя:

— Вы хотите, чтобы к первому числу все было на бумаге, но не в виде казенного отчета.

— Верно. И не тяните из желания отполировать каждую фразу. Пусть черновик будет шероховатым, но мысль в нем должна читаться сразу, — повторил он, поджав губы. — И поймите одну вещь: вчерашний разговор с государем накладывает на вас обязательства. Он дает права, но прежде — обязанности.

— Я понимаю.

— Хорошо. Если управитесь раньше — присылайте раньше. За мной задержки не будет.

Он снова взял лист, и я понял, что разговор окончен. Поднялся. Самарин взглянул на каминные часы и, отложив листок, тоже встал.

— Похоже, заговорились мы. Начало салона через четверть часа. Идемте, побуду немного вам за провожатого.

Мы вышли в коридор. В глубине дворца уже слышались шаги слуг, негромкие голоса, скрип половиц под чьими-то торопливыми ногами. Самарин шел рядом, не торопя, но и не замедляясь. Так мы миновали несколько поворотов, и перед нами распахнулись высокие двери Белого зала. Внутри горели свечи, паркет отсвечивал тусклым золотом, вдоль стен стояли кресла, у дальнего окна накрывали стол. Гости еще не подошли, но зал уже был готов.

Самарин остановился на пороге и обвел пространство цепким взглядом. Я встал рядом. Впереди было несколько часов, за которые мне предстояло не выдать ни одной лишней мысли — ни о Саше, ни о поручении, ни о тех, кто скоро заполнит этот зал.

* * *

Отто фон Бисмарк прибыл в Михайловский дворец, когда салон уже наполнился, но еще не достиг той тесноты, при которой трудно расслышать собеседника. Он вошел не торопясь, окинул Белый зал спокойным взглядом человека, привыкшего разделять лица на важные и второстепенные, и сразу двинулся к хозяйке.

Елена Павловна встретила его с той особой любезностью, какую дипломат подобного ранга мог оценить именно как вежливость, а не проявление чувств. Они обменялись несколькими фразами — о Петербурге, о вечере, ни к чему не обязывающими, и мужчина, поклонившись, отступил в зал.

Винокурова он заметил почти сразу. Юноша стоял у окна, чуть в стороне от кружка чиновников, о чем-то негромко беседовавших между собой, и держался так, будто бы его не касалась ни музыка, ни любопытство, с которым его то и дело оглядывали, ни прекрасные дамы, кидающие на него изредка свои заинтересованные взгляды. Бисмарк не стал подходить. Он уже знал: в салоне нужно смотреть, слушать и давать событиям сложиться самим. Хотя сам факт нахождения юноши здесь уже сказал опытному дипломату о многом.

Прусский посланник неспешно побрел по залу. Остановился возле старика с синей лентой через фрак, перекинулся с ним парой слов о предстоящем рождественском вечере, затем обменялся шуткой с пожилой дамой, которая пожаловалась на сквозняки, и принял предложенную слугой рюмку. Между делом он продолжал наблюдать.

Винокуров не искал разговоров, но и не избегал их. Когда к нему подходили, отвечал ровно, вежливо, склоняя голову чуть набок — привычка человека, привыкшего скорее слушать, чем говорить первому. При этом лицо его оставалось без той пружинящей готовности к улыбке, с которой провинциалы обычно входили в столичные гостиные. Скорее он напоминал человека, исполняющего необходимую повинность, и Бисмарк, сам того не ожидая, записал это себе как черту сильную, а не слабую.

Он прислушался к разговорам. Здесь Винокурова знали, и о нем уже говорили многосложно. Вспоминали, как молодой человек пел у Виельгорских, и как его песни там приняли сдержанно, даже холодно. Упоминали каких-то сестер-близняшек, с которыми он прежде приезжал в салон; одна, по словам сплетников, была его невестой. Говорили о вчерашнем выступлении в Мраморном дворце, но с осторожностью, оглядываясь, потому что одно дело — пересуды в гостиной, и совсем другое — близость императорской тени. Бисмарк впитывал эти обрывки, не спрашивая ничего напрямую.

Час он двигался по залу, как стрелка по циферблату: от одной группы к другой, ни на минуту не теряя из виду окно, где находился парень. И по истечении этого часа убедился: Винокуров — не случайная звезда, не выскочка, каких выбрасывает наверх каприз моды. Его опекают. Оставалось понять, чья рука сильнее: великого князя Константина Николаевича, устроившего вчера вечер, или самой хозяйки салона. И то и другое меняло оценку.

К концу первого часа Бисмарк заметил, что юноша все чаще смотрит на высокую двустворчатую дверь. Не бегает глазами, не ищет кого-то — просто смотрит, как человек, который прикидывает, скоро ли можно будет уйти, не оскорбив хозяйку. Ждать дальше было нельзя. Отто фон Бисмарк не спеша поставил пустую рюмку на поднос и двинулся через зал.

Подойдя вплотную, он слегка склонил голову с той сдержанной учтивостью, какая полагалась между людьми, еще не представленными друг другу, но уже знавшими о существовании один другого.

— Господин Винокуров, если не ошибаюсь, — произнес он по-русски, чисто, едва заметно смягчая согласные. — Отто фон Бисмарк, прусский посланник.

Юноша обернулся, и на мгновение в глазах его мелькнуло то выражение, которое Бисмарк привык называть «переоценкой». Будто сначала Винокуров принял его за одного из русских дворян, а сейчас понял свою ошибку и лихорадочно обдумывал, как вести себя дальше. Но было и что-то еще… Едва уловимый блеск узнавания в глазах парня. Но ведь они не могли видеться раньше. Или… юноше уже кто-то успел поведать о Бисмарке какие-то сведения, возможно, и порочащие? Надо обязательно это выяснить!