23 декабря 1859 года

Петербург. Доходный дом, где живет Роман

Проснулся я затемно, как привык за последние месяцы. За окном еще только угадывался серый рассвет, но в комнате было тепло, и, полежав с минуту, глядя в потолок, я решительно откинул одеяло.

Вчерашний разговор не отпускал. Он ворочался где-то на границе между сном и явью всю ночь, и теперь, при свете наступающего дня, я все еще не знал, что со всем этим делать. Но утро требовало движения, а движение всегда помогало думать.

В гостиной, куда я вышел в рубахе и свободных штанах, уже горела лампа. Настя стояла у окна и, увидев меня, улыбнулась чуть смущенно, как улыбается человек, который тоже плохо спал, но не хочет этого показывать.

— Ты снова раньше меня, — сказал я, становясь на середину ковра. — Смотри — не привыкни, — пошутил я неуклюже.

— Плохо спалось, — отозвалась она.

Я не ответил. Привычно размял плечи, шею, сделал несколько медленных наклонов — тело откликалось с готовым, еще вчерашним теплом. Настя встала рядом, повторяя движения. Возможно, это станет нашей привычкой: она хоть и посмеивалась раньше над моими «крестьянскими», как она говорила, упражнениями, но в последние дни исправно делала их вместе со мной.

В дверях послышался шорох, и в комнату бочком проскользнула Софья. Заспанная, в ночной рубашке до пят, с примятыми волосами. Она остановилась у кресла и серьезно уставилась на нас.

— Можно я с вами? — спросила девочка тихо.

В прошлый раз она не спрашивала. Но видимо своим детским чутьем уловила, что что-то изменилось в воздухе, и стала более робкой.

— Конечно, можно, — Настя поманила ее рукой. — Иди сюда, становись рядом.

Софья подошла и встала так, чтобы видеть нас обоих. Лицо у нее было сосредоточенное, как у щенка, который учится новой команде. Я начал с простых движений: подъем рук, наклоны, повороты. Девочка старательно повторяла, пыхтя и хмуря брови, и это было до того потешно, что на миг я забыл о вчерашнем.

— Руки выше, Софья, — подсказывал я, не сбиваясь с ритма. — Вот так. А теперь приседаем.

Она приседала, держа спину прямо, как я показывал, и пару раз чуть не завалилась. Настя тихо смеялась, но так, чтобы не смущать девочку.

— У тебя получается, — ободряюще сказала Настя, и Софья расцвела от этой похвалы.

После зарядки я отправился умываться, а когда вышел к завтраку. Александра уже сидела за столом. Вид у нее был бледный, под глазами залегли тени, но держалась она ровно — так же, как вчера, когда говорила о своем прошлом. Увидев меня, она опустила взгляд в тарелку.

Завтрак прошел почти в молчании. Настя, чувствуя натянутость, несколько раз пробовала завязать легкий разговор — о погоде, о том, что Софья сегодня удивительно бодрая. Я отвечал односложно, Александра и того меньше. В голове же моей с каждым глотком остывающего чая все отчетливее вырисовывалась одна мысль.

Скрыть правду от Елены Павловны надолго не получится. Да, наверное, и не стоит. Вчера я это понял, а за ночь успел додумать: лучше самому первым все рассказать. Не выложить все подряд, а подать так, как нужно мне — не как скандальную историю, а как обстоятельство, с которым мы вынуждены считаться. И уж точно не привозить Александру в салон прежде, чем великая княгиня узнает от меня то, что я сочту нужным.

Решение пришло еще до того, как я допил чай.

— Я поеду в Михайловский дворец заранее и один, — сказал я, поставив чашку на блюдце. — В обед.

Настя подняла глаза. Александра напряглась, но не посмотрела на меня.

— Я поговорю с Еленой Павловной наедине, — продолжил я. — И уже после этого решим, стоит ли вам приезжать в салон.

— А если она спросит, почему ты без нас? — тихо спросила Настя.

— Обязательно спросит, — кивнул я. — Но что-то таить именно от нее нет смысла. Я смогу ее убедить, чтобы история Александры не вышла дальше этих стен и ушей Ее Высочества. По крайней мере, я постараюсь.

Повисла пауза. Александра так и не подняла взгляд, но я видел, как дрогнули ее пальцы, лежавшие на скатерти.

— А если она не захочет нас видеть после твоего рассказа? — спросила она едва слышно.

— Тогда останетесь дома, — ответил я спокойно. — Зато это исключает неприятные неожиданности для нас. Сначала поговорю я, и только потом приедете вы, если Елена Павловна даст добро. Так будет честнее для всех.

Обе молчали. Настя кивнула медленно, как бы соглашаясь с неизбежным. Александра сжала губы, но тоже едва заметно наклонила голову.

— Хорошо, — выговорила она. — Спасибо, что не гоните нас… не сейчас.

— Я не подлец, — сказал я, поднимаясь. — И чем скорее я узнаю, насколько все сложно, тем быстрее мы поймем, как быть дальше.

До обеда оставалось еще несколько часов, и я не собирался терять их даром. Прежде чем собираться во дворец, я прошел в кабинет, сел к столу и выдвинул ящик, где лежала чистая бумага.

Телефон.

Эта идея пришла мне в голову на днях, да так и засела там. И очень хотелось воплотить это удобство в жизнь уже здесь. Но я не инженер, и моих знаний хватало лишь на общее устройство: звук — это колебания воздуха, их можно превратить в колебания электрические, а затем обратно. Металлы проводят ток, угольный порошок меняет сопротивление под давлением. Все эти воспоминания о принципах работы телефона, стали следствием работы подсознания. Где-то я что-то слышал в прошлой жизни, читал в разных блогах или мимолетно ухватил из передачи по телевизору. Факт в том, что мой мозг, пытаясь решить задачу с чего бы начать, сейчас выдавал все в виде смутных образов и воспоминаний. Но для нынешнего, 1859 года, даже такие обрывки могли стать откровением. Той точкой отсчета, с чего начнется работа над конкретным техническим прибором.

Я уже говорил с Костовичем и знал, к кому обращусь с этой темой. Потому первым делом написал записку Шпаковскому и назначил встречу на завтра, на раннее утро. Писал коротко, без лишних слов: есть разговор о техническом деле, которое может быть вам интересно. Просил не отказать и назначить время.

Запечатав записку, я кликнул Тихона. Тот явился быстро, словно ждал за дверью.

— Отвези это инженеру Шпаковскому, — сказал я, протягивая конверт и продиктовав адрес. — Дождешься ответа. Если не застанешь — приткни записку к двери и возвращайся.

— Будет исполнено, барин, — кивнул Тихон и исчез так же быстро, как появился.

Я проводил его взглядом и снова повернулся к столу. Пока он будет в дороге, у меня есть время привести в порядок все, что я помню о телефонной связи.

Достав чистый лист, я макнул перо в чернила и замер на секунду, собирая мысли. Потом вывел сверху: «О передаче речи на расстоянии посредством электричества».

Мысль, что все это я сейчас пишу для человека, который, возможно, станет первым изобретателем телефона на два десятка лет раньше, чем это случилось в моем прежнем мире, заставила сердце биться чаще. А затем я принялся записывать.

Писал я быстро, боясь упустить мысль, и перо то и дело цеплялось за бумагу. Первым делом я записал сам принцип: речь — это колебания воздуха. Если перед ртом говорящего поместить тонкую перепонку, звуковые волны заставят ее дрожать. Эту дрожь можно передать другой перепонке на расстоянии через электричество. Я смутно помнил, что ток в проводе должен заставлять мембрану в приемнике колебаться с той же частотой, и тогда из нее снова родится звук.

Слова ложились на бумагу неровно, иногда я зачеркивал целые фразы и писал их заново. В голове всплыло слово «угольный микрофон», но я не был уверен, что правильно понимаю его устройство. Кажется, угольный порошок под давлением менял сопротивление, и это позволяло превращать колебания в электрический сигнал. Я так и записал: между угольной пластинкой и тонкой металлической мембраной насыпан мелкий угольный порошок; когда мембрана колеблется, порошок то сжимается, то ослабляется, и ток меняется.

Рука остановилась. Я подумал: а как все это объяснить инженеру так, чтобы он не счел меня фантазером? Шпаковский — человек практический, он привык иметь дело с металлом и чертежами. Когда я рассказывал ему о двигателе, то упор делал на то, что прототип уже построен. Не мной, но это было и не важно. Я верил в то, что говорю, верил, что двигатель можно создать прямо сейчас, чуть ли не на коленке. С телефоном ситуация иная. Тут такой убежденности у меня нет, и инженер это обязательно почувствует. Значит, действовать нужно иначе, подводить к мысли о возможности такого изобретения исподволь. Спросить, возможно ли вообще передать звук по проводу, и не подсказать ли ему идею? Нет, Шпаковский не из тех, кто любит загадки. Ему нужен ясный разговор. Придется изложить принцип, но не как единственно верное решение, а как некий опыт, из которого может вырасти нечто большее.

Я сделал пометку на полях: «Говорить осторожно. Сначала испытать на простом опыте». И продолжил записывать.

Про провод. Медная проволока проводит ток, это я знал твердо. Нужна батарея — источник постоянного тока. В качестве источника подойдет совсем слабый, лишь бы его хватало, чтобы ток шел по проводу и в приемнике двигал мембрану. Я набросал простейшую цепь: батарея, провод, передающая часть с угольным микрофоном, приемная часть с катушкой и железным сердечником. Наверное, катушка и сердечник — это то, что нужно: когда ток меняется, магнитное поле дергает сердечник, он ударяет о мембрану, и она рождает звук.

Я откинулся на спинку стула и перечитал написанное. Получалось грубо, с пробелами, но все же это был не просто набор слов, а схема мысли, с которой можно идти к инженеру. Кое-что я, конечно, напутал, а чего-то не знал вовсе — например, как именно сделать так, чтобы звук был разборчивым, а не превращался в монотонный гул. Но я и не собирался собирать телефон собственными руками. Мое дело — дать направление, а дальше пусть думает человек, который понимает в железе и электричестве больше меня.

Я взял еще один лист и переписал все начисто, уже спокойнее, расставляя по местам фразы. Отдельно выписал вопросы, которые хотел задать Шпаковскому: как добиться усиления сигнала, возможно ли передать речь на большое расстояние без потери разборчивости, какую батарею лучше взять для первых опытов. Пусть это будут его задачи — я не должен выглядеть всезнайкой. Да и не получится мне им выглядеть — не с теми обрывками знаний из прошлой жизни, что витают в моей голове.

Закончив, я сложил листы по порядку, вложил в папку и убрал во внутренний ящик стола. Вот теперь я готов к завтрашней встрече со Шпаковским.

Из-за двери послышались шаги. Вошла Настя, остановилась на пороге зала, не решаясь переступить.

— Ты скоро? — спросила она, окинув взглядом разложенные на столе чернильницу и перья. — Уже скоро полдень. Ты говорил, что поедешь в обед.

— Почти готов, — ответил я, поднимаясь. — Осталось только переодеться.

— Роман, — Настя переступила порог и подошла ближе. В сером свете из окна лицо ее показалось мне бледным, но в глазах горела все та же решимость, с которой она вчера слушала Александру. — Я хотела спросить… Что ты скажешь великой княгине? Об Александре?

Я взял ее за руку.

— Скажу правду. Или, по крайней мере, ту ее часть, которая позволит нам не лгать. Мне нужно, чтобы к вечеру она знала: с нами в салон может прийти женщина, которую свет однажды отверг. Если она сочтет это невозможным, вы останетесь дома.

— А если она рассердится?

— Значит, рассердится. Это все равно лучше, чем привезти Александру и смотреть, как ее будут разбирать по косточкам. И гнев Елены Павловны на мне точно не отразится после нашего разговора, ведь я не поставлю Ее Высочество в неловкое положение, а предупрежу об Александре заранее.

Настя помолчала, потом кивнула.

— Ты прав. Только не задерживайся там. Мы будем ждать.

Я привлек ее к себе на секунду, почувствовал, как она прижимается лбом к моему плечу, и отпустил.

— Поезжай, — сказала она тихо. — А то эта неизвестность хуже любого приговора.

— Я постараюсь не затягивать с ответом для вас.

Я вышел из кабинета, оставив Настю стоять у стола, где еще пахло чернилами и воском от запечатанного конверта. Впереди был разговор, от которого зависело многое.

* * *

Петербург. Дом семьи Стенбок-Ферморов

Отто фон Бисмарк сидел у окна и медленно пил кофе из тонкой фарфоровой чашки. Утро за стеклом стояло серое, безветренное; над Невой висел мутный декабрьский туман, и свет вливался в кабинет ровно, без резких теней. Прусский посланник давно привык не придавать значения петербургской зиме, но сегодня он смотрел на нее дольше обычного. Мысли его все еще были заняты вчерашним вечером.

Он побывал в Мраморном дворце. Присутствие там русского императора — вот что стало настоящим поводом для поездки. Бисмарк редко утруждал себя просмотром выступлений, о которых ходили лишь смутные разговоры в гостиных, но пренебрегать событием, где вот-вот мог появиться Александр, было бы нерасчетливо.

Бисмарк отхлебнул кофе и поставил чашку на блюдце. Он не считал, что потратил вечер впустую. Напротив, теперь у него в руках была важная информация, какую редко можно добыть из официальных отчетов. Запрос на патриотические песни в России, как он убедился вчера, существовал не только в армейских низах и не только в провинции. Он прозвучал в зале, где сидел император, и это означало, что идея воспевать славу русского оружия получила высочайшее одобрение. Мотив песен был прост, слова запоминались быстро, а значит, им недолго останется кружить по светским салонам. Вырвутся за их пределы — а для этого есть все шансы — и лягут на народную память, как зерно в подготовленную почву.

Бисмарк поднялся, прошелся по кабинету, остановился у камина. Огонь горел слабо, но комната и без того была теплой. Мужчина сцепил за спиной руки и смотрел на пламя, продолжая мысленно рассуждать.

Такой певец, как вчера, мог сослужить России не хуже целого газетного департамента. Пока он пел перед господами, господа аплодировали. Стоит тем же песням зазвучать в трактире, на ярмарке, в казарме — и появятся ростки реваншизма, которых сейчас, после Крымской войны, в русском обществе на удивление мало. Или, вернее, они слишком разрозненны, слишком растерянны, чтобы считаться силой. Простой мотив, цепкий припев, знакомый сюжет о победах — этого бывает довольно, чтобы разрозненные чувства стали общим настроением.

«Сегодня это хорошо для Пруссии, — подумал Отто фон Бисмарк. — Ослабленная Россия, которая все еще зализывает раны, опасности не представляет. Зато нужна нам против Австрии в горизонте двух-трех лет. Но через десять-двадцать лет, если эти песни пустят корни, если они станут голосом молодого поколения, все может обратиться против германских интересов».

Он вернулся к столу и взял чашку, но кофе уже остыл. Сделав глоток, поморщился и отставил ее.

Мысль перешла к другому, более тревожному обстоятельству. После выступления император позвал солиста к себе. Юноша ушел за государем и в зал к гостям уже не вернулся. А ведь Бисмарк видел, сколько людей желало поговорить с певцом. И пока его ждали, мужчина успел узнать отношение гостей Константина Николаевича к услышанному творчеству, да и о самом юноше кое-что узнать, пусть и крайне мало. Здесь больше всего информации дали члены его труппы, которые никуда не делись. И вот их никто на разговор не вызывал, что значило — речь у императора с юношей идет не о песнях. Что интриговало безмерно.

А утром Бисмарку шепнули: приватный разговор с императором не стал последним в тот вечер. Певец затем долго беседовал с великой княгиней Еленой Павловной. О чем — можно было только догадываться, но сам факт такой беседы выводил юношу за рамки обычного баловня салонов. Император не беседует с залетным тенором ради вежливости, и Елена Павловна не тратит вечер на человека, чья ценность ограничивается приятным голосом.

За этим стоит нечто большее. Возможно, игра, о которой Бисмарку еще не доложили. Возможно, новый инструмент при дворе — молодой, гибкий, умеющий управлять настроением зала. Такие люди быстро поднимаются к тем, кто принимает решения.

Мужчина прошелся к окну и, достав часы, взглянул на циферблат. Приглашение в салон Елены Павловны для дипломата его уровня — не трудность. Одно слово, короткая записка — и к вечеру место среди гостей будет обеспечено. Великая княгиня не откажет прусскому посланнику. Оставалось решить, стоит ли ехать?.., но он уже понимал, что стоит.

Салон давал возможность посмотреть на юношу в неформальной обстановке, когда лицо не скрыто за сценической маской, а разговоры не ограничены протоколом. Там видно, как человек держится среди чужих, что говорит, на кого смотрит, как откликается на вопросы. Иногда одного вечера в салоне бывает довольно, чтобы понять, с чем имеешь дело. И с кем юноша сам будет вести дела и речи, что тоже весьма ценно.

Бисмарк остановился у стола, оперся ладонями о его край и посмотрел на разложенные бумаги, но не видел их. Он прикидывал.

Если певец не явится, это будет означать, что вчерашний успех — лишь счастливый случай, а интерес к нему при дворе не так велик, как показалось. Тогда оценку прошедшему вечеру придется пересмотреть, а ночные размышления сдать в архив, как донесение, не подтвердившееся фактами. Если же юноша появится, если будет держаться свободно, если Елена Павловна окажет ему то же внимание, что и вчера… значит, быстрое возвышение не было случайным.

Бисмарк выпрямился и позвонил в колокольчик, вызвав слугу. Собираться еще рано, но нужно распорядиться заранее: написать короткое письмо в Михайловский дворец, намекнуть секретарю великой княгини, что прусский посланник будет рад провести вечер среди гостей. Это не просьба, а почти протокольная любезность, и отказа не будет. Когда решение принято, Отто фон Бисмарк действовал без сомнений.

* * *

Петербург. Особняк на Английской набережной

Всего в полста метрах от дома, где жил прусский посланник, находилась резиденция Великобритании. Собственного особняка у английского представителя британской миссии не имелось, для этого традиционно использовался съемный дом в престижном месте. И в нем сэр Джон Файнс Твислтон Крэмптон был озабочен схожими мыслями, что и его коллега.

Он выслушивал доклад, не прерывая. Мужчина стоял спиной к окну, из которого сочился тусклый петербургский день, и медленно крутил в пальцах костяной нож для бумаги. Доверенный человек, которого он много лет держал при себе именно ради таких утренних сведений, говорил негромко, размеренно, но каждое слово звучало, как выложенная карта на стол.

Вчера в Мраморном дворце пели. Не романс, не заезжую итальянскую арию, а песню, от которой, по словам очевидцев, в зале сделалась тишина, а после — взрыв. Взрыв, какого светские гостиные не слышали давно. Публика поднялась, дамы аплодировали, а офицеры переглядывались с выражением гордого воодушевления. Хуже всего, что это воодушевление не миновало и высших сановников.

Сэр Крэмптон положил нож на край стола. Сам он вчера не присутствовал — и не мог присутствовать. После восточной войны всякое появление британского дипломата на увеселительном вечере, где мог появиться русский император, стало затруднительным. «Коллеги» постарались на славу, оттирая британцев от ушей русского государя. Пришлось положиться на чужие глаза. И глаза эти видели достаточно.

Главное заключалось не в музыке. Главное — в реакции зала. Песня, способная воодушевить русскую армию и флот так, как она сделала это со столичной знатью, обладала силой, которую нельзя списывать на случайность. Воодушевленные армия и флот — это перестройка изнутри, новые порядки, другие командиры, иная выправка, а, следовательно, усиление России. А сильная Россия Британии не нужна. Впрочем, как и любая другая материковая страна, собравшаяся стать единой и крепкой, но это уже детали, которые нет нужды проговаривать вслух.

Крэмптон отошел от окна и принялся расхаживать по кабинету.

Если это новая политика в пропаганде России, то такое нужно рубить на корню. Но сперва, нужно было понять, кто за ней стоит, откуда явился этот певец, кем он вхож ко двору и как далеко тянется его связь с императором. Из куцых донесений известно лишь то, что прием организован братом Александра Второго. И песни тоже для флота звучали, а это — уже след. Но все же, надо понять, насколько опасен этот певец. Одно дело — провинциальный тенор, которому улыбнулись скучающие дамы и офицеры. Другое — человек, которого после выступления государь оставил для приватного разговора. О таких вещах не шептались бы из вежливости; о них говорят, когда уже чуют политику. Сможет ли молодой человек, о котором ему доложили, перекроить музыкальные вкусы в русском обществе? Сумеет ли создать новый центр для сбора творческой интеллигенции, неподконтрольный Британии и направленный на пользу России?

Сэр Крэмптон остановился у письменного стола и резким движением развернул карту европейской России, хотя смотреть на нее сейчас нужды не было. Перед глазами стоял не певец, а то самое общее настроение, которое заставило вчера подняться господ в эполетах. Сегодня они рукоплескали в зале. Через год их адъютанты могли бы распевать ту же песню в казармах, а через десять — на палубах. Британия не имела права допустить, чтобы в России появился человек, способный единым мотивом собрать разрозненные умы в нечто целое.

— Мне нужны сведения, — произнес Крэмптон, не оборачиваясь. — Все, что возможно: откуда он, чей протеже, какой дом снимает, с кем живет, кому пишет и кого у себя принимает.

Доверенный человек кивнул.

— Привлекайте, кого сочтете нужным, — добавил дипломат. — Тайная канцелярия здесь не дремлет, но и голодным людям всегда найдется заработок. Пусть смотрят за ним днем и ночью. Мне не нужна его биография для газет. Мне нужно знать, что он за человек, прежде чем решать, как с ним поступить.

Он произнес это спокойно, почти равнодушно, но в самом спокойствии было что-то тугое, как взведенная пружина. Пропаганда единой и сильной России — вот что таилось за выступлением. И если не остановить ее сейчас, пока она еще только прозвучала в салоне, потом придется иметь дело не с песней, а с армией, которая будет петь ее на марше.

Сэр Крэмптон опустился в кресло и сцепил пальцы. Дела этого дня отходили на второй план. Впереди были другие дела, важнее депеш и курьеров. Предстояло найти слабую нить, потянув за которую, можно было распустить весь клубок зарождающегося начинания.