23 — 24 декабря 1859 года

Петербург. Михайловский дворец

После дневного разговора с Еленой Павловной я держался заметно спокойнее. Самое трудное было сказано, и теперь оставалось лишь не испортить вечер, не сбиться на мелочах, не выдать себя случайным словом или лишним движением.

Сегодня в салоне я уже не был никому не известной фигурой. За прошедшие две недели с моего первого появления у Елены Павловны меня успели оценить, собрать слухи и вынести негласный вердикт. Я ловил на себе быстрые взгляды, замечал, как за моей спиной шепчутся, и понимал, что стал частью этой гостиной, ее предметом обсуждения. А вчерашнее выступление внесло серьезные коррективы: гости салона сами стали искать со мной знакомства, подходили первыми, протягивали руки, заговаривали о пустяках, чтобы завязать разговор.

Некоторые дамы откровенно задерживали на мне взгляд и при случае не стеснялись подойти, обронить пару слов о погоде или о вчерашнем вечере. Мужчины же, как правило, расспрашивали о музыкальной деятельности: кто был моим учителем, на каких инструментах я играю, какая школа в музыке мне ближе по духу. Дамы спрашивали иначе — понижали голос и интересовались, куда делись мои спутницы. В их тоне, в том, как они наклонялись чуть ближе, чем требовали приличия, легко читался намек на желание составить мне компанию и заменить почему-то отсутствующих близняшек.

Про Настю с Аней я говорил просто: им нездоровится, как бывает со всеми женщинами. Пауза после этих слов делала намек более чем прозрачным, но при этом не вульгарным. Учитывая, что сейчас трусов не носят и различные прокладки и тампоны еще не придуманы, причина принималась спокойно и с пониманием — как обычное женское недомогание, о котором не говорят вслух, но которое всем известно.

В целом мне пока удавалось держать лицо. Я улыбался, пожимал руки, отвечал на легкие вопросы и уходил от тяжелых, не выдавая ни единого важного сведения. Даже тогда, когда собеседники спрашивали чуть ли не в лоб — чем же я так заинтересовал Его Величество — я находил предлог отойти или перевести разговор. Правда, по-настоящему в лоб меня спросила лишь одна девушка лет пятнадцати, с бледным лицом и смеющимися глазами. Она подошла, не скрывая любопытства, и задала вопрос звонко, так, чтобы слышали стоявшие рядом. Я сразу понял, что это было сделано с умыслом: такой юной особе прямолинейность простительна, а взрослые получили ответ, не задавая вопроса сами.

Остальные же обходили тему стороной, прятали интерес за разговорами о возможных концертах, но рано или поздно возвращались к тому же — только более осторожно, намеками. Я, в свою очередь, отделывался общими словами: говорил, что государь проявил интерес к моему творчеству, что он хотел понять, будут ли еще песни того рода, что прозвучали в Мраморном дворце. И, кажется, этот ответ пока устраивал всех. Но с каждой минутой такое внимание тяготило меня все больше и я непроизвольно все чаще поглядывал на дверь в размышлениях — достаточно ли провел времени в салоне, чтобы не нарушать приличий, и не вызовет ли мой уход чрезмерных пересудов. В этот момент ко мне и подошел мужчина, которого я поначалу принял за очередного светского льва из нашего высшего света.

Меня окликнули негромко, по-русски с едва заметным акцентом.

— Позвольте представиться, — сказал высокий господин, остановившись в двух шагах. — Отто фон Бисмарк, посланник Пруссии в Санкт-Петербурге.

Имя ударило меня, как удар гонга. Я не сразу нашелся, что ответить, хотя в этот вечер меня представляли уже несколько раз. Отто фон Бисмарк. Тот самый Бисмарк — железный канцлер, объединитель Германии, человек, которого в моей прошлой жизни школьные учебники рисовали мрачным и несгибаемым. Я помнил о нем мало, обрывками: канцлер, жесткий политик, война с Францией, союз трех императоров. Но среди этих обрывков было одно, что сейчас не давало мне отвести взгляд: учитель истории в моей прошлой жизни говорил, что Бисмарк никогда не хотел войны с Россией. Тогда, в той жизни, это показалось мне странным, потому что я привык считать, будто каждый крупный европейский политик только и думает, как бы воевать с Россией, превратить ее в колонию или хотя бы не дать ей подняться.

Теперь этот человек стоял передо мной — живой, вежливый, с цепким взглядом — и я впервые увидел, как плохо мои старые представления ложатся на реальность.

— Роман Сергеевич Винокуров, — ответил я, справившись с голосом. — Сын помещика. Рад знакомству.

Бисмарк чуть склонил голову. Вблизи он был крупнее, чем казался со стороны: широкие плечи, спокойные руки, лицо, на котором вежливость не выглядела ни теплой, ни фальшивой. Он смотрел на меня внимательно, но без давления, и это почему-то настораживало сильнее, чем если бы он начал расспрашивать.

— Слышали обо мне? — спросил он вдруг.

Вопрос прозвучал почти небрежно, но я понял: именно сейчас он решает, с кем имеет дело.

— Слышал, но скудно, — ответил я осторожно. — Говорили, что вы представляете здесь Пруссию. Более подробно, признаться, не доводилось. Я человек не столичный.

— И что же привело вас в Петербург? — Бисмарк взял с подноса проходившего лакея бокал, но пить не стал, а держал его так, словно тот был частью разговора.

— Приглашение адмирала Краббе, — сказал я часть правды. — Меня попросили выступить перед офицерами флота.

— Я был на вашем выступлении вчера, — вдруг признался он. — Ваша музыка… очень необычна. Но при этом мимо нее нельзя просто пройти мимо. Она цепляет, — сделал он мне комплимент.

— Благодарю, — что ответить еще я не знал, да пока моего ответа и не требовалось.

Что тут же подтвердилось, когда мужчина перевел разговор на другое.

— И чем собираетесь заняться после столицы?

Вопрос был с подвохом, но я уже не раз слышал его за вечер, потому ответил не задумываясь, как и остальным. Врать я не видел смысла, но ведь можно раскрывать не всю правду, а лишь часть? Вот такую правду, урезанную до безопасных пределов, я и поведал ему:

— Вернусь в имение. Отец ведет хозяйство, а со временем оно перейдет ко мне. Хочу, чтобы к тому дню это было не просто поместье, а крепкое дело — земля, люди, доход.

Бисмарк выслушал и одобрительно приподнял брови.

— Преемственность — редкая вещь, — заметил он. — Особенно когда сын не ждет наследства, а готовит себя к нему заранее. Многие молодые люди мечтают о Петербурге и чинах, а вы говорите о земле. Это вызывает уважение.

— Я не гонюсь за чинами, — ответил я. — Мне важнее, чтобы то, что я строю, стояло на своем фундаменте.

— Фундамент — хорошее слово, — кивнул Бисмарк. — На нем держатся и имения, и государства.

Он замолчал, и я почувствовал, что настала моя очередь спрашивать. Но спрашивать так, чтобы не выдать своего настоящего интереса.

— А вы, господин посланник? — спросил я. — Что ищете в Петербурге?

Бисмарк усмехнулся одними уголками губ.

— Я ищу точки соприкосновения между нашими державами. России и Пруссии. Дела у нас разные, но дорога часто одна. Мне хочется, чтобы мы шли по ней не навстречу войне, а мимо нее.

Я кивнул, стараясь не показать, как сильно меня задели эти слова. В прошлой жизни я примерно знал, чем закончилась его политика, но сейчас передо мной стоял человек, который говорил о войне с Россией как о том, чего следует избегать. И я ему верил — не потому, что он был добр, а потому, что это совпадало с тем, что я знал о нем из истории.

— Тогда у нас есть общая тема для разговора, — сказал я. — Я тоже не хочу войны.

Бисмарк посмотрел на меня с интересом, словно взвешивая, насколько серьезно стоит относиться к словам певца.

— Запомню, — ответил он.

Мы поговорили еще немного — о зиме, о флоте, о том, что Петербург хорош издалека, но тяжел вблизи. За этими пустяками шел другой разговор: мы приглядывались друг к другу, проверяли, где собеседник откроется, а где уйдет в сторону. Бисмарк умел слушать так, что невольно начинаешь говорить больше, чем собирался, и я несколько раз ловил себя на этом. Он же о себе говорил до обидного мало — только то, что касалось службы и долга перед своей страной.

Расстались мы у колонны, возле которой начался разговор. Бисмарк поклонился первым, коротко и сухо.

— Надеюсь, мы еще увидимся, — сказал он.

— Взаимно, — ответил я.

Когда он отошел, я перевел дух и только теперь заметил, что до сих пор держу в руке полный бокал, к которому так и не притронулся. Вечер продолжался, вокруг гудели голоса, но я еще с минуту стоял, глядя в спину прусского посланника, и думал о том, что знакомство с будущим канцлером Германии может оказаться для меня не менее важным, чем все, ради чего я приехал в Петербург.

* * *

Петербург. Доходный дом, где живет Роман

Утром двадцать четвертого декабря я проснулся в прекрасном настроении. Вчерашний вечер у Елены Павловны завершился лучше, чем я ожидал: великая княгиня не гневалась, Александра оставалась под нашим кровом, и вопрос о ее месте в доме мы решили пока не трогать. Но именно это «пока» сидело во мне занозой, которую не вытащили, а только прикрыли ладонью. Острую фазу возникших неприятностей мы прошли, но сама «проблема» никуда не делась.

В доме пахло хвоей. Запах тянулся из гостиной, еще до того как я отправился к завтраку — Настя с Александрой поднялись раньше меня и, судя по приглушенным голосам, уже возились с ветками и свечами. Я остановился на лестнице и прислушался. Говорили они не о Рождестве: до меня долетел обрывок — «…может, все-таки уехать…» — и тут же Настя оборвала Александру полушепотом. Я не разобрал слов, но тон понял сразу: опять о вчерашнем, опять о том, что место Александры в нашем доме держится на моем слове, а не на праве.

Я не стал обнаруживать себя. Дал им минуту и зашел только тогда, когда голоса выровнялись и пошли о вещах простых — о воске, о том, что свечи надо ставить подальше от лапника.

— Доброе утро, — сказал я, входя.

Настя обернулась первой. В руках она держала моток золотой нити, на щеке белело пятнышко муки — видно, успела заглянуть и на кухню.

— Ты рано, — заметила она.

— Это вы ранние пташки, — возразил я, смеясь. — К тому же к девяти часам я жду Шпаковского.

Александра, стоявшая на табурете у окна, замерла с еловой лапой в руке. Она кивнула мне сдержанно, и в этом кивке было больше, чем в ином долгом разговоре: благодарность за вчерашнее и все та же настороженность человека, который боится обременить.

Я позавтракал наскоро, думая о предстоящем разговоре. Шпаковский был человеком точным: если я писал ему накануне, что жду к девяти, он явится без четверти. Так и вышло. В восемь сорок пять в прихожей застучали в дверь, и я пошел открывать.

Владислав Богданович поздоровался и зашел. Не спеша снял пальто, повесил на крючок, поправил пенсне на цепочке. Он был сутуловат, как все, кто годы просидел над чертежами, и от него пахло табаком и железом — запахом мастерской, который не выветривается даже в сочельник.

— С наступающим, — сказал он без улыбки.

— И вас. Прошу за мной.

— Я прочел вашу записку, — начал он без предисловий, когда мы расселись в зале. — И Виталий Степанович упоминал о некой идее, что пришла вам на ум, но без подробностей.

— Сейчас вы сами все увидите, — не стал я его томить и достал папку с моими записями.

Он раскрыл папку и углубился в чтение. Лицо его было непроницаемым, но иногда брови все же выдавали настрой мужчины, слегка приподнимаясь вверх в удивлении.

— Фантазия, — протянул Шпаковский, когда закончил читать, — но такая, которая не противоречит законам электричества. Вы предлагаете превращать звуковые колебания в колебания тока и обратно. Это смело. И, что важнее, это можно проверить.

— Для того я вас и позвал, — кивнул я. — Мне нужен человек, у которого найдется время и желание все это проверить на практике.

Он снял пенсне, протер стекла платком и снова водрузил на нос.

— Вы понимаете, Роман Сергеевич, что между схемой и работающим прибором — пропасть? — спросил он. — Мембрана, магнит, катушка, батарея, провод. Каждое по отдельности известно. Но связать все так, чтобы на другом конце провода человек услышал не треск, а голос — задача не на один месяц.

— Понимаю, — ответил я. — Поэтому и не прошу у вас готового телефона. Я прошу начать изыскания. Проверить, верна ли сама теория. Если верна, дальше будем думать о прототипе.

— А потом? — спросил он напрямую, глядя на меня поверх пенсне. — Положим, прототип выйдет. Что с ним делать?

— Найдем человека с деньгами, — пожал я плечами. — И создадим первую телефонную компанию.

Шпаковский хмыкнул. Не насмешливо, скорее оценивающе.

— Это уже не изыскания, а предприятие, — заметил он.

— Все большое начинается с малого. Сначала — изыскания. Потом — опытная установка. А там и до серийного продукта рукой подать.

Он помолчал, разглядывая мою схему, потом аккуратно закрыл папку.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Я возьмусь за этот проект.

* * *

Петербург. Дом на Английской набережной

Сэр Крэмптон стоял у окна и смотрел на темную воду Невы, когда в кабинет вошел его доверенный человек. Тот двигался бесшумно, как все, кто привык приносить сведения раньше, чем хозяин успеет спросить.

— Материалы, сэр, — осмелился подчиненный привлечь к себе внимание хозяина кабинета.

На стол лег тонкий картонный переплет, перетянутый шнуром. Крэмптон не обернулся сразу. Он дал папке немного полежать, словно проверяя собственное спокойствие, затем сел, развязал шнур и раскрыл ее.

Бумаг было немного, но каждая страница была уложена плотно, как кирпич в кладке. Донесения, выписки из адресных книг, чужие письма, переписанные наспех, записки осведомителей. Материалов оказалось много, несмотря на то, что задание было дано лишь сутки назад. Пусть Британия и потеряла временно возможность напрямую влиять на политику русских, но уж сеть осведомителей и сочувствующих короне никуда не делась. Крэмптон читал медленно, водя пальцем по строкам.

Роман Сергеевич Винокуров. Провинциальный дворянин. В Петербург прибыл по протекции Краббе. Уже одно это заставило мужчину хмыкнуть: не певец, а креатура морского ведомства. Такие связи с улицы не заводятся.

Дальше — скандал у Виельгорских. Подробности были смазаны, но суть просматривалась ясно: молодой человек едва не влип в историю, которая могла испортить ему репутацию в первые же недели. Однако вывернулся, благодаря вмешательству Его Высочества Константина Николаевича. Это Крэмптона интересовало даже больше самого скандала: раз за провинциала готов вступиться брат русского императора, это говорит о многом.

Следующая страница. Проживает с невестой и ее компаньонкой. До недавнего времени на месте компаньонки была сестра невесты, но теперь та живет отдельно. Крэмптон откинулся на спинку кресла. Эта подробность, на взгляд стороннего человека, говорила о запутанной личной жизни. На взгляд дипломата — о том, что вокруг Винокурова есть целый круг людей, связанных с ним не только кровом, но и общими делами. Где много родни, там много ушей. А где много ушей, там трудно удержать тайну.

Обдумав, могут ли девицы знать об истинной причине появления никому неизвестного провинциала в Петербурге и как к ним можно, и стоит подойти, сэр Крэмптон вернулся к отчету и перевернул страницу.

Там упоминалось о трениях между Винокуровым и неким Милашиным. Последний пытался обвинить провинциала в удержании подле себя девиц силой, но потерпел сокрушительное поражение и сейчас сам является фигурантом дела о клевете. И как сумел узнать доверенный человек дипломата — недавно этот Милашин подал прошение на перевод в другое место службы. О-очень интересная деталь! Подвинуть столичного дворянина, да так, чтобы тот сам решился покинуть теплое местечко? И не где-нибудь, а в службе министерства иностранных дел? Не зря мужчина обратил внимание на ближайшее окружение этого Винокурова. С этим можно и нужно работать. Но для начала — стоит дочитать отчет до конца и потом уж решать, в каком ключе будет полезен или наоборот — вреден провинциал.

Дальше шли еще фамилии, и Крэмптон прочел их дважды, прежде чем поверить.

Достоевский. Мусоргский.

Что может объединять писателя, которому недавно позволили вернуться из небытия после каторги, и композитора, вокруг которого уже шепчутся как о надежде новой русской музыки с этим провинциалом? Крэмптон сцепил пальцы. Это наверняка не случайное знакомство. Это выстроенная связь. Винокурова не просто вывели на сцену — его вводят в круг людей, которые ищут «свой путь» в русской словесности и музыке. Тех самых, к кому прислушиваются оппозиционные и патриотические круги, кто умеет говорить с разночинцами, не вызывая у них отторжения.

И поверх всего — Елена Павловна. Великая княгиня, к которой в круг Винокуров попал чуть ли не с первых дней своего пребывания в русской столице.

Сэр Крэмптон закрыл папку, потом снова открыл. Он знал, что великая княгиня опекает редакционную комиссию по крестьянской реформе. Знал, какие силы крутятся вокруг нее. И вот теперь перед ним выстраивалась цепочка, каждое звено которой ложилось на свое место.

Винокуров появляется в Петербурге по протекции Краббе. Поет патриотические песни — сначала в салонах, оценивая реакцию высшего света, а затем — и перед самим императором. И после успеха, он же беседует наедине с государем и великой княгиней. Стал вхож в салон Елены Павловны. Или точнее — его ввели туда. Зачем? Отвлечь внимание от связи с братом императора? Или для получения новых знакомств и становления в светском обществе Петербурга «своим»? Далее — связан с Достоевским и Мусоргским. И при этом — человек из народа, провинциал, умеющий говорить так, что ему верят и офицеры, и дамы, и, судя по всему, те, кто стоит ниже по лестнице.

Крэмптон поднялся и прошелся по кабинету.

Он не знал, связан ли Винокуров с реформой напрямую. Но это и не имело значения. Достаточно было представить: этот человек сочиняет песню, воспевающую освобождение крестьян. Мелодию, которую подхватят в трактире и в казарме, на ярмарке и в гостиной. Мелодию, которая превратит разрозненные толки о реформе в общее чувство. И тогда реформа перестанет быть предметом чиновничьих споров — она станет народным делом. Позволит переломить несогласные умы, убедить крестьян в заботе русского императора о них, не допустить недовольства после ее введения… А это уже опасно. Для Британии — смертельно опасно.

В конце папки лежала небольшая брошюра. Крэмптон взял ее двумя пальцами, как берут вещь, способную укусить. Бумага серая, дешевая, печать грубая. Подпись — Никитин. А внутри — песни Винокурова.

Он прочел несколько строк и аккуратно положил брошюру обратно.

Вот оно. Не единичное выступление, не счастливый случай. Система. Песни, совершенно непохожие ни на что остальное, и тем привлекающие внимание к себе. И поется в них на любую тему, но объединяет их одно — они просты, легко запоминаются, минимум образов, чтобы даже последний дурак понял, что в них заложено. И в них нет ничего, что очерняло бы нынешние порядки в России или хотя бы ставило острые вопросы. Винокурова готовят как рупор нового патриотического течения. Вот эта брошюра… она не просто так. Его песни уже ушли в народ, уже печатаются, уже расходятся по рукам. Чтобы к нему отнеслись серьезно и оппозиционные круги, его сводят с Достоевским и Мусоргским — с теми, кто придаст его имени вес в литературных и музыкальных салонах. Елена Павловна и Константин Николаевич дают ему придворную защиту и связь с высшим светом. Провинциальный дворянин с поместьем — связь с землей, с крестьянством.

Из всего этого сэр Крэмптон сделал единственно возможный вывод.

Роман Винокуров опасен. Не как певец, не как поэт, не как очередной баловень салонов. Опасен как точка сбора патриотически настроенных граждан России всех слоев. Дворяне, офицеры, писатели, музыканты, разночинцы, крестьяне — все они могли собраться вокруг одного имени, одной песни, одного голоса. В пику только зарождающимся оппозиционным силам: всем этим студенческим кружкам, землячествам, теоретикам радикального толка… А Британия не могла допустить, чтобы в России появился такой центр. Это противоречит ее стратегии по сдерживанию России.

Сэр Крэмптон остановился у стола и посмотрел на папку так, словно та могла ответить на вопрос, который он еще не задал. Он понимал, что решение, которое сейчас созрело в нем — не из тех, что принимаются с легкостью. Но и не из тех, которые можно отложить.

— Такого допускать нельзя, — произнес он негромко, обращаясь не то к доверенному человеку, не то к самому себе.

Затем поднял голову и сказал то, что в этой комнате не произносилось вслух без крайней нужды:

— Устранить. Тихо. Так, чтобы никто не связал это ни с нами, ни с политикой. Несчастный случай, болезнь, что угодно — но без следа, ведущего сюда.

Доверенный человек кивнул, не задав ни одного вопроса. Он знал: если сэр Крэмптон отдает такой приказ, значит, чаша на весах уже склонилась, и все слова после этого — только лишний шум.