22 декабря 1859 года

Доходный дом, где живет Роман

Когда Настя проводила Романа, в доме сразу стало тихо — так часто бывает после отъезда важного человека. Она постояла у окна, прислушиваясь к удаляющемуся стуку копыт, потом поправила скатерть на столе — хотя та лежала ровно — и переставила вазочку с сухоцветом с подоконника на комод.

— Анастасия, — окликнула ее Александра от двери. Софья держалась за материнскую юбку и смотрела большими серьезными глазами. — Может, пройдемся? Погода ясная, а сидеть в четырех стенах — только себя изводить.

Настя обернулась. Александра стояла у порога, уже в салопе, и в ее голосе слышалась не просьба, а мягкое, почти сестринское участие.

— Да, наверное, ты права, — согласилась девушка. — Пойдем.

Они вышли втроем. Софья шагала между ними, то и дело поднимая голову, чтобы рассмотреть верхушки голых лип вдоль набережной. Небо над Невой стояло низкое, серое, но безветренное — редкий для декабря петербургский день, когда можно пройтись, не кутаясь до самых глаз.

Александра некоторое время молчала, потом заговорила — невзначай, будто вспомнила:

— Ты говорила, Роман Сергеевич должен был петь перед важными людьми. Перед адмиралом, кажется?

— Да, — Настя оживилась, почувствовав возможность хоть как-то заполнить тревожную пустоту внутри разговором о женихе. — Контр-адмирал Краббе был очень впечатлен, когда услышал песню Романа в Царицыне. Сказал, что у него талант особого рода — не просто голос, а умение задеть за живое. Потому мы и отправились в Петербург. Николай Карлович был уверен, что и его начальнику песня придется по вкусу. И не прогадал. Представляешь, его позвали к Великому князю Константину Николаевичу! И тому песни так понравились, что сегодня Роман поет перед самим императором.

Александра сбилась с шага. На мгновение лицо ее застыло — не от восхищения, а от чего-то более сложного, что мелькнуло в глубине глаз и тут же исчезло.

— Перед Его Императорским Величием? — переспросила она тихо.

— Да! — в голосе Насти прорвалась гордость, которую она сдерживала с самого утра. — Его Величество сам пожелал услышать песни Романа. Это… это огромная честь. Я так волнуюсь за него, просто места себе не нахожу. Потому и не могла дома усидеть.

Александра не ответила. Она шла, опустив голову, и Настя не сразу заметила, как изменилось выражение ее лица — оно стало замкнутым, словно ставни на окне захлопнулись.

— Александра Владимировна? — Настя тронула ее за рукав. — Саша? Что с тобой? Ты не рада за Романа?

— Нет, что ты, — Александра встряхнула головой, заставляя себя улыбнуться. — Я очень рада. Просто… задумалась.

Но Настя видела: улыбка вышла натужной. Мысли Александры блуждали далеко — а где, понять было трудно.

Сама Александра унеслась мыслями в прошлое. Она вспомнила Романа ребенком — робкого мальчика, который краснел, когда к нему обращались взрослые. Она помнила, как он прятался за материнскую юбку на семейных обедах и как его голос дрожал, когда тетушка просила прочесть стихи. И вот теперь — поет перед императором. «Взлетел», — подумала она и сама удивилась этому слову. Оно пришло откуда-то изнутри — точное и одновременно вызывающее изумление. И гордость, правда тут же погасшую — она давно не принадлежит ни Зубовым, ни Винокуровым. Чужая для них.

А потом пришла другая мысль.

Пусть она и чужая, но — кузина Романа. Изгнанная из семьи, с пятном на имени, которое даже годы нужды и тихой жизни не отмыли. Если в свете узнают… а они узнают — в Петербурге тайны живут недолго, их разыскивают, как фокусники в цирке отыскивают спрятанную карту. Если кто-нибудь свяжет ее с Романом — репутация юноши, которая сейчас взлетает к самому потолку Мраморного дворца, рухнет.

И тогда он возненавидит ее. И будет прав в этой ненависти: она, пусть и невольно, смешает ему все планы.

Софья дернула ее за руку — показала на ворону, которая сидела на фонарном столбе и чистила клюв о чугунный завиток. Александра рассеянно кивнула дочери, а в голове уже стучало: «Уйти. Уйти сейчас, пока не поздно».

— Александра, ты вся побледнела, — голос Насти пробился сквозь пелену. — Ты так переживаешь за Романа?

«Она не понимает», — осознала Александра. Настя приписала ее состояние тревоге за выступление. Что ж, пусть так. Правды она пока не готова была открыть.

— Да, переживаю, — ответила девушка слабым голосом. — Все-таки перед самим императором…

— Не волнуйся, — Настя взяла ее под руку — жест, который должен был утешить, но Александре стало только хуже. — Роман уже выступал перед высшим светом, он знает, как себя подать. Он справится. Вот увидишь.

Александра смотрела на нее и думала о том, как легко Настя говорит «справится» — и как она сейчас далека от истинной причины ее тревоги.

Настя не понимала. И Роман не поймет. Они оба — хорошие, добрые люди, которые приютили ее и Софью, не задавая лишних вопросов. Они не заслужили, чтобы их втягивали в ее беду.

Но как уйти?

Взять и исчезнуть без объяснений? Невозможно. Настя начнет искать, Роман — тем более. Александра из слов Насти успела сделать «портрет» своего кузена. Он не из тех, кто оставляет вопросы без ответа. Он начнет выяснять, поднимет связи, какие у него есть, и тогда ее тайна раскроется именно так, как она боится больше всего: с шумом, с пересудами, с неизбежным ударом по его положению.

Да и куда идти? С пятилетней девочкой на руках, без денег, без протекций?

Девушка вспомнила прошлую зиму. Муж умер в пятьдесят восьмом, оставив ее одну с ребенком в холодной квартире на Васильевском. Тогда она стучалась в каждую дверь, искала любую работу — хоть швеей, хоть прачкой. Но ее не брали: молодая вдова с ребенком, без рекомендаций, с лицом, которое у каждого второго хозяина вызывало не профессиональный интерес, а нечто иное, на что она идти не собиралась. Последний месяц до встречи с Романом они с Софьей почти голодали. А если бы не денежная помощь от брата, то никакого «почти» и не было бы.

Нет. Одна она не вытянет. Снова.

— Мама, смотри! — Софья потянула ее за руку, указывая на витрину кондитерской, где золотились за стеклом пирожные.

— Да, милая, красиво, — проговорила Александра, но глаза ее смотрели сквозь витрину.

Настя заметила этот интерес и купила девочке и себе по пирожному. Она и Александре предлагала, но та рассеянно покачала головой.

Так они и шли дальше — Настя, успокоенная тем, что утешила подругу; Софья, глазеющая по сторонам и смакующая угощение; и Александра, в голове которой тяжело ворочалась одна-единственная мысль: «Как уйти, чтобы не навредить?»

Ответа не было.

Роман вернулся к вечеру. За окнами уже сгустилась темнота, когда раздался стук его каблуков в прихожей — быстрый, решительный, словно он ничуть не устал.

Настя сорвалась с места, едва услышала, как поворачивается ключ. В комнате, где они с Александрой сидели у камина, она протомилась последние два часа, бесцельно перебирая спицы и не связав ни одной петли.

— Ну что? Как все прошло? — она обхватила его за плечи, заглядывая в лицо. — Ты так долго! Мы уже извелись.

Роман улыбнулся — устало, но с тем особым блеском в глазах, какой бывает у человека, пережившего важное событие и оставшегося им довольным.

— Выступление прошло прекрасно, — сказал он, снимая перчатки и передавая их Насте. — Его Величество слушал очень внимательно. И песни ему понравились.

— Слава Богу! — выдохнула Настя и, не сдержавшись, поцеловала его в щеку. — Я так боялась! А что он сказал? Он что-нибудь говорил?

Александра стояла чуть поодаль, у двери гостиной, и молча наблюдала за этой сценой. На лице ее застыла та же натянутая улыбка, с которой она вернулась с прогулки. Роман заметил ее и кивнул, но расспрашивать не стал — сейчас он был полон новостей.

— Выступление — это не главное, — продолжил он, проходя в гостиную и опускаясь в кресло. — Главное — что поручение от Елены Павловны принял император.

— То есть как это — принял? Что за поручение? Это те бумаги, над которыми ты корпел несколько дней? — Настя села напротив, подавшись вперед.

Кивнув, Роман принялся рассказывать. Не вдаваясь в подробности аудиенции, которые касались его собственных промахов, он изложил суть: да, у него было поручение от Великой княгини, да государь о нем узнал и дал срок — полтора месяца на разработку проекта. Если все получится, последствия могут быть весьма серьезными.

— Я могу не просто повлиять на развитие страны, — говорил Роман, и голос его зазвучал глубже, тверже, — но и получить хорошую должность при дворе.

Александра вздрогнула. Должность при дворе.

— А ты этого хочешь? — спросила Настя. — Быть при дворе?

Роман помолчал и тяжело вздохнул.

— В том-то и дело, что изначально не хотел. Думал, приму поместье от отца, буду заниматься хозяйством. Писать песни для себя, а не для салонов. Но теперь… — он развел руками. — Такой шанс выпадает раз в жизни. Упустить его — значит предать самого себя. То, что я могу сделать сейчас, в Петербурге, в деревне не сделаешь. А должность при дворе — это лишь средство. Не цель, а средство. Если получится, то и наше имение станет развиваться семимильными шагами.

— Значит, ты согласишься? — тихо спросила Настя.

— Пожалуй… да, — как будто все еще ведя внутренний диалог с самим собой, медленно кивнул юноша. — Если доведу проект до конца, и он будет принят. Но это еще не решено. Полтора месяца — срок жесткий. Всякое может случиться.

Повисла короткая пауза. Настя встала, подошла к нему и положила руку на плечо — молча, без слов, просто давая понять, что она рядом. Роман накрыл ее ладонь своей, и на секунду в комнате стало тепло и спокойно.

Александра смотрела на них и чувствовала себя лишней.

— Завтра нас ждут в салоне Елены Павловны, — сказал вдруг Роман, поворачиваясь к ней.

Александра не сразу поняла, что парень обращался к ней.

— Нас?

— Тебя, Анастасию и меня, — подтвердил он. — Великая княгиня пригласила всех троих. Там будет Самарин — мой куратор по проекту. Хорошая возможность поговорить с ним в неформальной обстановке.

Александра почувствовала, как холодеют пальцы. Салон. Высший свет. Елена Павловна, Самарин — имена, от которых у нее перехватывало дыхание.

— Я не могу пойти, — выговорила она быстро, а мысли судорожно заметались, ища подходящий повод для своего отказа. — Софья. Мне не с кем оставить девочку.

Роман отмахнулся:

— Это не проблема. Я договорюсь с женой домовника — она посидит с Софьей один вечер. К тому же для того мы тебя и нанимали — иначе как Анастасия сможет сопровождать меня в этот вечер?

Александра содрогнулась. Действительно. Ведь ее наняли, как компаньонку для сопровождения. Не служанкой или кухаркой какой. А тут она отказывается выполнять условия их контракта. Потому для Романа действительно «не проблема» — пригласить няньку, взять невесту и ее, Александру, под руку и отправиться в салон. Он не понимает. Да и откуда ему понять?

Ей придется стоять среди гостей, улыбаться, отвечать на вопросы. А вопросы будут — она слишком хорошо знала свет, даже тот его уголок, где успела побывать до своего изгнания. Дворяне обожают загадки. Молодая женщина, компаньонка невесты, появляется в салоне Великой княгини — кто она? Откуда? Какого рода? И если ответы окажутся туманными — а они будут туманными, потому что правду она сказать не может — интерес разгорится только сильнее. Начнут копать. В Петербурге новости расходятся сами, без помощи почты. Через неделю — от силы через две — вскроется все ее прошлое. А дальше — цепочка, которую она уже прокрутила в своей голове днем, во время прогулки. Позор. Удар по его репутации. Крах.

Девушка подняла глаза на Романа. Он сидел в кресле — уставший, довольный прошедшим днем, строящий планы на будущее. Рядом стояла Настя, положив руку ему на плечо. Оба смотрели на нее с недоумением, искренне не понимая, почему она так себя ведет. И тогда Александра решилась.

— Роман Сергеевич, — голос девушки прозвучал тихо, но твердо. — Мне нужно вам кое-что сказать.

Юноша переменился в лице — не испугался, но насторожился. Почувствовал тон.

— Я слушаю.

Александра глубоко вздохнула. Слова, которые она готовила весь день, вдруг показались деревянными, неповоротливыми. Но других не было.

— Я ваша кузина, — сказала она. — Моя мать — Софья Александровна Зубова, ваша родная тетя. Я была изгнана из семьи. Мой муж был простолюдином, он умер, и с тех пор я пыталась выжить одна, с ребенком. Вы не знали, кого приютили. Простите, что не сказала ранее.

Ну вот и все. Слова сказаны. Что будет дальше — одному богу известно, но и держать все в себе дальше Александра не посчитала правильным.

Она замолчала. В комнате стало так тихо, что слышно было, как в камине трещит полено.

— Я понимаю, что мое присутствие рядом с вами угрожает вашей репутации, — продолжила она, видя, что Роман с Анастасией с изумлением смотрят на нее и молчат. Это тяготило девушку, и она постаралась донести те мысли, что витали в ее голове весь день. — Я готова немедленно уйти. Прямо сейчас, если нужно. Вы и Анастасия были ко мне невероятно добры, и я не хочу платить вам за эту доброту тем, что разрушу ваши планы.

Под конец ее речи голос Александры совсем потух, не в силах произнести хоть слово больше. И она замолкла, стоя перед ними — прямая, бледная, с глазами, в которых не было слез, но была решимость человека, который уже все для себя решил.

* * *

Слова Анастасии вызвали во мне бурю эмоций, но я молчал. Не потому, что нечего было сказать — слов как раз хватало. Их даже было слишком много, а потому — ни одно из них не годилось. Сейчас во мне говорили чувства, а не разум, что не лучший советчик в таких делах.

Александра стояла передо мной, выпрямившись, будто перед строем, и смотрела мне в глаза с испугом и одновременно — решимостью. Она сделала шаг, пожалуй, один из самых трудных в своей жизни, и теперь ждала последствий своей откровенности. Она была готова уйти, исчезнуть, раствориться в петербургской сырости — и не ждала от меня ни пощады, ни возражений. Ждала приговора.

А я вспомнил Анну.

У нее была та же самая прямая спина. Тот же голос — тихий, но без дрожи. «Я ухожу, потому что мешаю вам с Настей». Анна тоже смотрела мне в глаза и тоже не ждала, что я начну спорить. Я и не стал — не потому, что был с ней согласен, а потому, что в ее взгляде, помимо решимости, горело что-то еще. Желание перерасти себя. Вырваться из плена собственного убеждения, что она — помеха, проклятие, гиря на чужих ногах. Я отпустил Анну не из равнодушия — я дал ей шанс пройти этот путь самой. Убедиться, что «пророчество» — всего лишь слово одной бабки и верить ему нет никакого смысла.

Сейчас передо мной стояла другая девушка. И случай был другой.

Да, Александра тоже говорила о том, что может повредить моему положению. И да, в чем-то она была права: моя репутация сейчас — это струна, натянутая между императорским кабинетом и салоном Елены Павловны, и лишний узелок на этой струне мог ее порвать. Но Анна уходила, когда все уже случилось. Когда уже был случай с Милашиным, опираясь на который она решила, что является помехой. Когда страх не от возможности, а от конкретного события довлел над ней. А здесь — ничего еще не произошло. Александра только призналась. Завтра — салон, послезавтра — чей-нибудь чужой язык, но сегодня, в этой комнате, у камина, еще можно было что-то решить.

А главное — на руках у нее была Софья.

Маленькая, серьезная и временами смешная девочка. Александра отвечала не только за себя. Она не могла просто взять и уйти — потому что за ней шел ребенок. И если я сейчас кивну, соглашусь с ее решением, я, по сути, вытолкну за дверь их обеих. В декабрьский Петербург, без денег, без имени, без защиты. Хотя денег-то я могу и дать, но они будут лишь временным подспорьем.

Она не справится — я видел это по ее лицу. Не потому, что слабая, а потому, что уже пробовала и почти утонула. Я слышал их разговор с Настей через стенку, когда она только пришла в наш дом. И сейчас наша квартира была для нее не прихотью, а соломинкой, за которую она держалась обеими руками. И я должен был эту соломинку убрать? Из-за сословных предрассудков, которых у меня отродясь не водилось?

Я вспомнил слова тети и ее мужа. О том, что их дочь вышла по любви за простолюдина, и им пришлось вычеркнуть ее за это из рода. Для них она умерла. И тогда я принял это, так как не видел Александру и ее дочь, да и был безгранично далек от своей кузины. Во всех смыслах. Но сейчас, когда она стоит передо мной… Я не видел в ее поступке ничего дурного. Как говорится — «любовь зла». И если моя кузина нашла счастье с человеком не своего круга — что ж, значит, у этого человека было то, чего не нашлось у десятка титулованных женихов.

Я не вижу причин прогонять Александру, но как быть с салоном?

Завтра Елена Павловна ждала нас троих. Если не брать с собой Александру, то и Настя будет вынуждена остаться дома. А ведь я сам, вот этими руками, выстраивал в уме великой княгини цепочку: сначала приходил в ее салон с двумя сестрами, но потом одна из них ушла, и я пообещал прийти с невестой и ее компаньонкой. Перекраивать наш состав на ходу? Великая княгиня — женщина ума острого и любопытства неуемного. Она не удовлетворится общими фразами. Почему Роман Сергеевич сначала заявил, что будет с двумя дамами, а потом пришел один? Почему сестра невесты уехала так внезапно? Что за компаньонка такая, которую то обещают, то не приводят? Она спросит — не из злого умысла, а из чисто женского, великокняжеского интереса к чужой жизни. И тогда мне придется либо врать, либо уходить от ответа, либо говорить правду. Убедительно соврать я не смогу. Уходить от ответа перед Еленой Павловной — все равно, что играть в шахматы с гроссмейстером, имея за душой только знание, как ходит пешка. Успел убедиться при первой нашей встрече. А правда означала вытащить на свет прошлое Александры — со всеми непредсказуемыми последствиями.

Но все же это не было поводом прогонять ее прямо сейчас. Проблема — да. Препятствие. Но не причина для подлости.

Я посмотрел на Настю. Она стояла у моего кресла, все еще не убрав руку с моего плеча, и в ее глазах читалось не осуждение, а растерянность пополам с состраданием. Она узнала правду только что, как и я, и еще не успела понять, как к ней относиться. Но я знал Настю: ее первым порывом было не судить, а пожалеть.

Александра ждала. Молчание затянулось, но я не мог заговорить сразу — мне нужно было додумать. Я еще не знал, что делать. Знал только, чего делать не стану.

Поднявшись с кресла, я подошел к ней — не вплотную, чтобы не давить, но достаточно близко, чтобы она видела: я не отстраняюсь.

— Александра, — сказал я и сам заметил, что голос прозвучал мягче, чем я ожидал. — От меня вы можете не ждать подлости. Я не прогоню вас из дома за то, что вы полюбили человека ниже по званию, и уж точно не стану попрекать прошлым, о котором вы рассказали сейчас, а не раньше, — я помедлил, подбирая слова. — Да, ситуация непростая. Мне нужно подумать — спокойно, без горячки. Как быть дальше, что говорить завтра, как нам всем не наломать дров. Но пока я думаю, вы с Софьей остаетесь здесь. Это не обсуждается.

Александра часто заморгала. Ресницы у нее были светлые, почти прозрачные, и я вдруг заметил, как сильно она за этот вечер осунулась.

— Идите к себе, — добавил я. — Софья, наверное, уже спит. Утро вечера мудренее.

Она кивнула — все еще молча, но в этом молчании уже не было того стального напряжения, с каким она стояла минуту назад. Что-то отпустило.

Александра вышла. В коридоре прошелестели ее шаги, потом хлопнула дальняя дверь, и в доме снова стало тихо.

Я опустился обратно в кресло и уставился в камин. Полено, которое трещало еще недавно, уже развалилось на угли; они дышали ровным оранжевым жаром, и в этом дыхании было что-то гипнотическое.

Настя молча села рядом — не с вопросами, не с упреками, просто села, положив руки на колени. Я взял одну ее ладонь в свою, и мы какое-то время сидели так, глядя в огонь.

— Ты правильно сказал, — произнесла она наконец. — Ей нельзя уходить.

— Я знаю, — отозвался я. — Но и оставить все как есть — тоже нельзя.

Завтрашний салон вставал передо мной во всей отчетливости. Приду один, и Елена Павловна заметит. Спросит. И в этот момент мне придется либо выдать Александру с головой, либо сплести такую ложь, которая не порвется через день.

Я знал, что делать с проектом, который ждет меня через полтора месяца. Я знал, о чем поговорить с Самариным завтра, и понимал, как выстроить разговор с императором, если он даст мне еще одну аудиенцию. Но как уберечь кузину — и при этом не разрушить собственное будущее — я пока не знал.

Ответ должен был найтись. До завтрашнего вечера. А сейчас… лучше и впрямь тоже поспать. Уж слишком длинным и насыщенным на события оказался этот день.