22 декабря 1859 года

Петербург. Мраморный дворец

— Вы слишком резки, Роман Сергеевич, — произнес Александр Второй, когда молчание затянулось, и я успел подумать, что из-за своего резкого высказывания вызвал гнев императора.

Его голос не стал холоднее, но в нем появилась та особая нота — спокойная, почти усталая — какая бывает у человека, который говорит не для протокола, а всерьез. Он смотрел на меня уже не как на автора любопытного проекта — как на юнца, которого стоит предостеречь.

— Вы сейчас огульно обвинили целое сословие. Чиновников, которые ведут дела в губерниях, в уездах, в министерствах. И обвинили при мне. Только что. В лицо — нет, не им, но мне, и это почти одно и то же, — он выдержал паузу ровно настолько, чтобы слова улеглись, а по моей спине пробежали мурашки осознания высказанных слов. — А вы знаете, сколько среди них тех, кто тянет лямку честно? Без взяток, без столичной родни, на одном жалованье? Тех, кто годами не видит семьи, потому что губернатор гоняет с ревизией в пятый уезд за лето?

Кто там говорит, что можно правителю, и даже нужно, в лицо высказывать правду и только ее? Сами попробуйте! Это гораздо тяжелее, чем кажется со стороны. Особенно, когда слышишь реакцию на свои слова. Вот как сейчас.

Я молчал. Возражать сейчас было самым глупым поступком, который только можно совершить. Уже хорошо, что император взялся лично объяснять мне всю неправоту сказанных слов, а не прогнал прочь.

— Вы мне нравитесь, Роман Сергеевич, — вдруг заявил он, и в голосе его не было лести, — именно своей прямотой. Но именно она вас и погубит, если вы не научитесь ее дозировать. Вы сегодня сказали при мне то, что думаете. Завтра скажете при ком-то еще. Послезавтра — в гостиной, где вас услышит секретарь того самого чиновника, которого вы не назвали, но все поймут. И у вас появится враг. Не один — десяток. Они не будут вызывать вас на дуэль, они будут гадить исподтишка. Ваш проект затеряют в комитетах. Ваше имя обольют грязью. А вы даже не поймете — откуда ветер.

Он замолчал. Я чувствовал, как кровь приливает к щекам — не от обиды, от того, что меня отчитали как мальчишку, которым я здесь и являюсь. А ведь я намеренно сказал все прямо, что думаю. Считал, что так заинтересую государя, и в принципе мой расчет оказался верен. Так и получилось. Вот только император посчитал, будто я и с другими буду столь же прямолинеен, чего я делать конечно не собирался. Вот и выгляжу сейчас как глупый юнец в его глазах. К счастью, «глупый» лишь в жизненном плане, а не по уму.

— Я не говорю вам: молчите, — добавил император чуть мягче. — Я говорю: думайте, с кем и где. Не все чиновники — казнокрады. Не все противники реформы — дураки. Мир устроен сложнее, чем песня в трех куплетах.

Вот последняя фраза задела. Естественно я понимаю то, о чем сказал император, и четко различаю творчество и реальную жизнь. Но показывать это не нужно. Раз уж так сложилось, что в глазах Александра Второго я выгляжу как юнец со взором горящим, но не обделенный талантом, и он даже решил потратить свое время на то, чтобы озвучить прописные истины, то надо поблагодарить его за это. Даже хорошо, что такое впечатление создалось у императора — от юнца спрос меньше, чем от умудренного опытом старца.

— Я услышал, государь, — сказал я. — Благодарю.

Он кивнул и перевел взгляд на папку.

— Хорошо. Тогда о деле. Ваш набросок сырой — вы сами это знаете. Но зерно в нем есть. И я готов ждать. Срок менять не будем — полтора месяца. К середине февраля я хочу видеть законченный проект. С расчетами. С источниками финансирования — хоть приблизительными, но не с потолка. С проработкой хотя бы по той губернии, с которой вы начали работать, чтобы можно было прикинуть, как это ляжет на реальную почву. Успеете — хорошо. Не успеете… — он развел руками. — Я не ставлю ультиматумов. Но вы должны понимать: у меня ворох таких проектов, и половина их авторов через месяц исчезает, остыв. Я хочу посмотреть, из какого теста слеплены вы.

Я поднялся. Ноги держали, голос не дрожал.

— Я вас не подведу, государь.

Только что инициатива Елены Павловны вышла на совсем иной уровень. И это еще до завершения моей работы! Тяжесть ответственности придавила плечи.

— Не меня, — тем временем поправил меня император, снова берясь за папку. — Себя не подведите. Вы свободны, — сказал он, давая понять, что аудиенция завершена.

Я поклонился и двинулся к двери. Сердце колотилось где-то у горла от осознания перспектив и ответственности от только что прошедшего разговора, но я заставлял себя идти ровно, не быстро и не медленно.

— Роман Сергеевич, — окликнула меня Елена Павловна.

Я обернулся. Она все так же сидела в кресле, но теперь подалась чуть вперед, и в голосе ее сквозила не просьба — приказ, обернутый в бархат.

— Задержитесь, пожалуйста. Я хочу с вами поговорить. Я подойду, как только мы закончим с Его Величеством.

Император на это никак не отреагировал — он снова перелистывал страницы в папке.

— Ступайте пока, — бросила Елена Павловна и повернулась к Александру.

Слуга возник передо мной, едва я вышел за дверь. Тот самый — бесшумный, с лицом человека, который знает расписание дворцовых сквозняков.

— Прошу за мной, сударь.

Он повел меня не назад в зал, где еще гудели голоса, а коротким коридором в левое крыло. Остановился перед дверью — невысокой, обитой темным деревом — отворил и посторонился.

— Вы можете подождать Ее Императорское Высочество здесь.

Комната оказалась небольшой — не парадной гостиной, а уютным кабинетом для приватных бесед. Диван, обитый выцветшим бархатом, пара кресел, круглый столик с масляной лампой. На стене — пейзаж в темной раме: лес, река, туман. Окно выходило во внутренний двор, и в сером декабрьском сумраке я видел голые ветки лип и черный мрамор ограды.

Слуга закрыл дверь, и я остался один.

Опустился в кресло и выдохнул. Только сейчас почувствовал, как напряжена каждая мышца. Плечи болели, словно я не полчаса говорил, а таскал мешки.

В голове крутились обрывки прошедшего разговора. «Вы слишком резки, Роман Сергеевич». «Не все чиновники — казнокрады». «Мир устроен сложнее, чем песня в трех куплетах». И последнее, заставляющее отнестись к последствиям разговора особенно внимательно: «Из какого теста слеплены вы».

Он дал мне полтора месяца. Не вежливо отмахнулся, не спустил в комитет для вечного согласования — дал срок. Значит, моя идея его крайне заинтересовала. Значит, я не просто очередной прожектер из тех, что исчезают через месяц, о которых упоминал государь. Но и авансов больше не будет. Следующая встреча — экзамен.

Я потер виски. Песни, проекты, патенты, персидская дорога — все это кучей теснилось в голове, и сейчас, в тишине этой чужой комнаты, мне впервые стало по-настоящему тревожно. Не за себя — за то, что не успею. Что распылюсь. Что император окажется прав в своем предостережении. И выход из этой ситуации один — расставить приоритеты и не хвататься за все подряд. Пока жду Великую княгиню, у меня есть на это время.

* * *

Дверь за Романом закрылась, и в кабинете повисла на некоторое время тишина. Император не сразу поднял глаза от папки, а Елена Павловна не спешила его тревожить. Мужчина еще раз перелистнул первую страницу, пробежал взглядом по строчкам, написанным убористым, почти ученическим почерком, и отложил папку в сторону.

Елена Павловна выпрямилась в кресле. Молчание затягивалось, но она знала цену терпению — и выждала ровно столько, сколько требовала учтивость. Потом заговорила первой:

— Ну, и что вы думаете о нем, Александр?

Император поднял голову. Его лицо, только что внимательное и чуть настороженное, вдруг смягчилось — так бывало, когда он оставался наедине с теми, кому доверял. С Еленой Павловной они не были близки в семейном смысле — она приходилась ему тетей, вдовой дяди по отцу — но за годы совместной работы над реформой между ними установилось то редкое взаимопонимание, которое не нуждается в частых словах.

— Думаю, — медленно проговорил он, — что вы откопали где-то в провинции весьма необычного юношу. Горячего, дерзкого. И неглупого. Три качества, которые редко уживаются в одном человеке.

— Он вам понравился.

Это был не вопрос — констатация.

— Скорее — заинтересовал, — поправил Александр. — Понравился — слово не государственное. А интерес — это то, с чего начинается всякое дело. Его идея еще сырая, очень сырая. Но направление мысли… — он постучал пальцем по папке, — такого я не слышал ни от одного комитетского мудреца. Они все твердят: выкуп, выкуп. А он говорит: не выкуп, а переустройство. Не дать денег — дать дело. Это свежо.

Елена Павловна чуть склонила голову. Она и сама заинтересовалась Романом как раз из-за свежести его мыслей. В свете камина ее лицо казалось вырезанным из слоновой кости — строгим, но не холодным.

— Тогда я хочу спросить прямо, — сказала она. — Насколько я могу помогать ему? Вы дали ему срок, но полтора месяца — это очень мало. Ему понадобятся консультации. Возможно, чье-то покровительство, чтобы его всерьез воспринимали в министерствах. Я могу это устроить, как делала до этого, но не хочу действовать за вашей спиной. Или вы хотите, чтобы мальчик действовал полностью самостоятельно?

Император усмехнулся — коротко, уголком рта.

— За моей спиной вы еще никогда не действовали, Елена Павловна. Даже когда очень хотелось.

Она не ответила на улыбку, но в глазах мелькнуло что-то похожее на признательность.

— Раз уж вы начали это дело, — продолжил Александр, откидываясь в кресле, — вам его и вести. Для меня дело важнее какой-то проверки на самостоятельность. Помогайте, но не опекайте слишком явно — все же опыт ему тоже получать надо. И главное… — он сделал паузу, подбирая слова, — следите, чтобы его горячность не загубила идею. Вы слышали, что он сказал о чиновниках? При мне. При императоре. Он не врал, он говорил то, что думал. И это, с одной стороны, достоинство. С другой — смертный приговор для любого, кто собирается работать в коридорах власти. Он наживет себе врагов быстрее, чем допишет этот проект. А враги ему не нужны. Не сейчас. Кто знает, если он не утратит той же остроты ума и способности взглянуть на проблемы под новым углом, то из него может выйти дельный человек.

— Я поговорю с ним, — спокойно сказала Елена Павловна.

— Поговорите. Вы умеете. Но без нотаций — заметили, как он болезненно скривился от моих слов? Перечить императору юноша поостерегся, но с вами… Просто дайте понять, что прямоту нужно дозировать. Как лекарство: в малых дозах оно лечит, в больших — убивает. А нам сейчас нужны живые реформаторы, а не мертвые герои.

Он усмехнулся собственным словам и вдруг, без перехода, спросил:

— Как ваша дочь? Я слышал, Екатерина прихворнула.

Беседа перетекла в личное русло — легко, как вода огибает камень. Елена Павловна рассказала о рождественских приготовлениях в Михайловском, о том, что Екатерина вот уже полгода не может выходить в свет из-за рождения маленького Георгия — до сих пор переживает утрату своего первенца Николая, и не отходит от нового ребенка, пока ему не станет один год. Император в ответ поделился планами на праздник: собирались в Царском, тихо, без больших приемов, только ближайший круг. Матушка снова недомогает, но держится бодро. Дети ждут елку, а он сам — хотя бы один вечер без депеш.

Они проговорили еще около получаса. В камине догорело одно полено и занялось другое; за окном окончательно стемнело, и только масляная лампа на столе отбрасывала желтый круг на бумаги. Наконец Елена Павловна поднялась — плавно, но решительно, давая понять, что не станет отнимать у государя больше времени.

— Я пойду, Александр. Не смею тебя больше задерживать, а то ночевать тебе придется у брата, — усмехнулась она напоследок.

— Конечно, — император тоже встал. — И помните: полтора месяца. Не больше. Я хочу увидеть, на что способен юноша, — сказал император, подчеркивая самое важное в прошедшем разговоре.

Великая княгиня кивнула и вышла.

Александр проводил ее взглядом, потом снова опустился в кресло. Взял папку Романа, раскрыл — на этот раз не на первой странице, а где-то в середине, где шли черновые расчеты по общинным наделам. Он читал минуту, может быть, две, уже в тишине и вдумчиво, не отвлекаясь ни на Елену Павловну, ни на самого автора идеи. Императору даже пришло в голову, если юноша не справится, дать другому человеку поработать над проектом. Уж очень интересные перспективы вырисовывались при его реализации, затрагивая в положительном ключе сразу несколько государственных сфер, которые требовали своего развития.

Дверь отворилась без стука — так в этом дворце к государю мог войти только один человек.

— Ты еще работаешь? — спросил Константин Николаевич, входя в круг лампового света. — А я думал, ты давно к себе отправился.

Император поднял глаза на брата.

— Заходи, Константин. Тут есть кое-что, что тебе стоит прочесть, как будущему куратору крестьянской реформы.

— Значит?..

— Да, это вопрос решенный. Сдавай дела своему заместителю, в следующем году тебе будет не до флота.

* * *

Дверь отворилась без скрипа — Елена Павловна умела появляться именно так: не вплывать, не входить, а просто оказываться в пространстве, которое до того было твоим, а теперь становилось ее.

Я тут же поднялся. Княгиня мельком оглядела кабинет — словно проверяя, не обидели ли тут гостя — и опустилась в кресло напротив. Жестом велела мне сесть.

— Что ж, Роман, продолжим. Император дал вам свое согласие — теперь дело за вами. И за теми сведениями, что я обещала.

Она говорила ровно, без светских интонаций, которыми только что обменивалась с Его Величеством в соседней комнате. Сейчас передо мной сидела не великая княгиня на приеме, а деловая женщина, привыкшая решать вопросы быстро.

— Губернатор уже собрал нужные цифры, — продолжила она. — Осталось доставить их в Петербург. Курьер выехал, но сами понимаете — дорога от Саратова до нас неблизкая. В лучшем случае он будет в начале января.

Я невольно подался вперед:

— Начало января? Но ведь без этих сведений я не могу…

— Можете, — перебила она мягко, но с интонацией, которая не предполагала возражений. — Вы уже работали в статистическом департаменте, у вас на руках есть данные, пусть и без тех подробностей, что вы просили. Сделайте черновой план на их основе. Когда придут новые цифры — скорректируете. Это рабочая практика, Роман, а не попытка загнать вас в невыполнимые условия.

Я помолчал. Возразить по существу было нечего — княгиня говорила дело. В конце концов, я и сам понимал: ждать у моря погоды, когда государь отмерил всего полтора месяца, было бы непозволительной роскошью.

— Вы правы, — сказал я, чуть склонив голову. — Начну с того, что есть.

Елена Павловна удовлетворенно кивнула. Потом вдруг переменила тон — он стал светлее, мягче, словно деловая часть беседы завершилась и теперь начиналась та, ради которой она, возможно, и позвала меня отдельно.

— Теперь о другом. В четверг я даю салон в Михайловском. Вы, разумеется, приглашены.

Она выдержала паузу, и я почувствовал, что за этим «разумеется» стоит не просто жест вежливости, а расчет.

— Работа требует самоотдачи, спору нет, — продолжила Елена Павловна, — но забывать об отдыхе — верный способ выгореть к середине февраля. Разумеется, ваша невеста и ее сестра могут прийти с вами, я буду рада видеть и их тоже. В салоне будет присутствовать Самарин. Полагаю, вам будет о чем поговорить с ним в неформальной обстановке — он ведь ваш куратор, сможете заодно задать ему интересующие вас вопросы. Сейчас, увы, Юрий Федорович занят и не сможет принять вас.

— Благодарю, Ваше Императорское Высочество. Я непременно буду. Но… — я запнулся, подбирая слова, — позвольте уточнить: с дамами выйдет некоторое изменение.

Бровь княгини чуть приподнялась.

— Сестра моей невесты, Анна… она решила жить отдельно, — сказал я. — Сейчас она снимает квартиру и живет одна. Поэтому со мной приедут только Анастасия и ее компаньонка, Александра. Если вы не против, — тут же добавил я.

Елена Павловна помолчала. Ее лицо не изменилось, но я видел, как она переваривает услышанное.

— Жить отдельно? — переспросила она наконец. — Одной в большом городе?

— Она справится, — сказал я убежденно.

— Вы уверены в ней?

— Абсолютно. Были моменты в нашей жизни, позволяющие мне так думать.

Княгиня чуть склонила голову, разглядывая меня с новым интересом — словно этот короткий ответ сказал ей обо мне больше, чем весь предыдущий разговор.

— И не сочтите за дерзость, — продолжил я, почувствовав, что момент подходящий, — если бы вы помогли Анне в одном деле, я был бы вам признателен.

— Каким образом?

— Она устроилась ученицей на фабрику Сазикова…

Теперь удивление у Елены Павловны все же пробилось сквозь маску вежливости. У нее вырвался короткий смешок — не насмешливый, а скорее восхищенный.

— Ювелирная фабрика?

— Да, она хочет освоить ювелирное дело. И я ее в этом поддерживаю. Но вы сами знаете, каково женщине в ремесле — даже если таланта через край, найдутся те, кто вставит палки в колеса просто потому, что так не принято.

— Понимаю, — медленно проговорила Елена Павловна. — И вы хотите, чтобы я…

— Всего лишь шепнули кому следует, чтобы ей не мешали из-за ее пола. Не поблажки, не особого отношения — просто чтобы к ней отнеслись так же, как к ученику-мужчине.

Княгиня улыбнулась уголком рта.

— Это я могу. Шепнуть, — она произнесла это слово с легкой иронией, явно передразнивая меня. — Считайте, что Анна уже под моим негласным покровительством. Сазикову передадут, что девушку не стоит гнобить.

Я выдохнул — кажется, впервые за последние несколько минут.

— Благодарю.

— Не стоит. Мне нравятся такие истории: девушка, которая не желает сидеть за пяльцами, а берется за ремесло. Это освежает.

Потом она откинулась в кресле и дала понять, что тема исчерпана. Однако у меня еще было о чем с ней поговорить. Поэтому я поспешил вставить слово до того, как мне недвусмысленно укажут на дверь:

— Есть еще одно дело, которое в полной мере в одиночку я не потяну. Я хотел бы поговорить о двигателе нового типа.

— О двигателе? — удивилась княгиня. — Что ж, рассказывайте…

— Представьте: компактный двигатель, работающий на жидком топливе. Его можно ставить почти куда угодно: на экипажи, на лодки, на станки. Это как паровая машина, только гораздо меньше, легче и проще в обслуживании. Один такой двигатель, запущенный в серию, способен изменить все — и транспорт, и производство, и армию. Это не прожект, это… новое слово в технике, которое изменит мир.

Я замолчал. Елена Павловна слушала внимательно, но выражение ее лица мне не нравилось — оно было слишком спокойным, почти равнодушным. Я уже видел подобное — так Елена Павловна скрывала свое раздражение.

— Вы не хуже меня помните, что сказал вам император, — произнесла она, и каждое слово было произнесено веско, чтобы я точно все расслышал правильно. — Не распыляться.

— Я помню…

— И тем не менее думаете о каком-то двигателе?

— Я не сам строю двигатель, — я позволил себе чуть более резкий тон, чем обычно, но сейчас это было оправданно: я защищал не просто идею, а то, что считал жизненно важным. — Это делает инженер — Виталий Степанович Костович. Я лишь подал ему идею и контролирую, чтобы все шло в верном направлении. Это разные вещи — разрабатывать самому и направлять разработку. Думаю, вы понимаете это лучше меня.

Княгиня молчала. Она смотрела на меня долгим, изучающим взглядом, и я не отводил глаз. Пауза затягивалась, но я не спешил ее нарушать — знал, что сейчас она взвешивает мои слова и решает, стоит ли этот аргумент того, чтобы отступить от прямого указания императора.

— Допустим, — сказала она наконец. — Подать идею, не тратя на нее все силы, в этом есть смысл. Государь велел вам не распыляться на другие дела в ущерб проекту. Но если двигатель не мешает основной работе… — она сделала жест ладонью, словно отпуская что-то на волю, — такое положение дел я приму. И даже, пожалуй, пойму.

Я почувствовал, как отпускает внутренняя пружина. Елена Павловна, заметив это, чуть усмехнулась.

— Не расслабляйтесь раньше времени. Когда двигатель будет готов — покажете мне. Тогда и подумаем о практическом применении. Вы упомянули промышленный выпуск — это серьезный шаг. Требующий средств, связей и разрешений. Но это разговор будущий. Пока — работайте. И над проектом, и над двигателем. Я буду ждать.

— Вы увидите, — сказал я. — Двигатель заработает.

— Не сомневаюсь, — ответила она и вдруг добавила почти тепло: — Вижу, вы из тех, кто заставляет вещи работать, Роман. Но помните: заставить вещь работать и пустить ее в широкое применение — разные умения. Первое у вас, кажется, получается. Второму еще предстоит научиться.

Она поднялась — на этот раз не плавно и величественно, а почти по-деловому, давая понять, что разговор окончен. На этот раз уж точно.

— До четверга, Роман. Жду вас с дамами.

Я поклонился. Елена Павловна вышла, и ее шаги стихли в коридоре.

А я еще минуту стоял у кресла, глядя на серый декабрьский двор за окном и ощущая, как внутри — впервые за день — что-то похожее на спокойную, расчетливую уверенность заполняет пространство, которое до того занимала одна лишь тревога.