22 декабря 1859 года

Петербург. Доходный дом, где живет Роман

Вечер вчера прошел весело. Все-таки дети как никто другой способны наполнить дом той особой атмосферой радости и беззаботности, которая дарит тепло и вызывает улыбку. Я стал думать, что нам даже повезло, что у компаньонки Насти оказалась дочь на руках.

А утром нам принесли записку. Я еще сидел над чаем, глядя, как за окном падает редкий, словно просеянный сквозь сито снег, когда в дверь постучал вестовой — совсем мальчишка в заячьем треухе, продрогший до костей. Настя, накинув шаль, приняла конверт и передала мне, подумав, что это весточка от Рубенштейна. Я и сам, признаться, сперва также решил. Но распечатав конверт и пробежав глазами по неровным, торопливым строчкам, понял, что ошибся:

«Роман! Анастасия! Меня взяли! Пока только сортировать камни буду, да учиться росписи и эмалированию, к серьезной работе не допускают, но мастер сказал — глаз у меня цепкий, а рука твердая. Если покажу себя, то смогу и выше подняться. Как же я счастлива! Ваша Анна».

Настя заглянула мне через плечо и охнула. Я слышал, как перехватило у нее дыхание — частое, сбивчивое, радостное. Она прижала ладонь ко рту, но улыбка все равно проступила, расширила глаза.

— Получилось, — выдохнула она. — Роман, у нее получилось! Господи, какое облегчение…

Я отложил записку и привлек ее к себе — так, на мгновение, без слов. Чувствовал, как бьется у нее сердце: быстро, горячо. Из спальни выглянула было Александра, оценила сцену и бесшумно скрылась обратно — понимала, что сейчас лучше не мешать.

— Надо ей ответить, — сказал я, отпуская невесту. — Сразу, пока вестовой не ушел. И на Рождество позвать — пусть знает, что у нее есть куда прийти.

— Да, да, конечно, — закивала Настя. — Я сейчас напишу, ты только бумагу подай.

Через десять минут ответное послание — теплое, с приглашением на праздник и искренними, без нарочитости, поздравлениями — было вручено тому же мальчишке. Я сунул ему в ладонь четвертак, велел передать барышне Скородубовой и смотрел, как он улепетывает по заснеженной улице, придерживая шапку.

Настя еще долго стояла у окна, улыбаясь каким-то своим мыслям. Я не тревожил ее — пусть.

К обеду, однако, радость уступила место иному чувству. Я поймал себя на том, что без нужды перекладываю на столе листы бумаги — поправляю и без того ровную стопку, одергиваю край скатерти. Руки требовали дела, а мысли разбегались. Мраморный дворец. Сегодня. Через несколько часов я буду стоять перед людьми, одно слово которых может открыть или захлопнуть передо мною двери, и среди них — сам император.

Я старался не показывать волнения, но, кажется, Настя все равно что-то чувствовала. За обедом она пару раз бросала на меня быстрый взгляд — такой, каким смотрят на близкого человека, когда знают, что он недоговаривает. Однако вслух ничего не сказала, только подлила чаю и подвинула ко мне вазочку с сушками.

— Ты поешь, — сказала она. — Перед выступлением силы нужны.

Я кивнул, проглотил еще пару ложек супа и поднялся из-за стола.

Сборы были недолгими. Костюм я надел без спешки, но пальцы, застегивавшие пуговицы, все равно были чуть холоднее обычного. В зеркале отразился молодой человек с прямой спиной и плотно сжатыми губами — не то чтобы испуганный, но и не беспечный. Я усмехнулся своему отражению: «Ничего, Роман Сергеевич, не впервой».

Настя вышла проводить меня в прихожую. Поправила воротник, одернула на спине чуть заметную складку, провела ладонью по плечам.

— Ты справишься, — сказала она тихо и убежденно.

Я поцеловал ее в лоб, чувствуя, как пахнут ее волосы — яблочным теплом из кухни, и вышел на морозный воздух.

Карета ждала. Тихон на козлах, закутанный в тулуп, обернулся на мой шаг и коротко кивнул: готов, мол, барин. Я забрался внутрь, откинулся на сиденье и прикрыл глаза.

Мраморный дворец встретил меня суетой. Слуги сновали без остановки, где-то в глубине здания передвигали мебель — глухие удары отдавались в высоких сводах. У парадного входа меня уже ждал Рубинштейн — собранный, подтянутый, в черном фраке с иголочки.

— Роман Сергеевич, — он кивнул и без лишних слов развернулся, увлекая меня за собой по коридору. — Труппа в зале, я вас провожу.

Мы прошли анфиладу комнат, и я услышал музыку — вернее, ее разрозненные фрагменты: гитаристы пробовали аккорды, барабанщик выбивал дробь, кто-то гудел на контрабасе, пробуя нижние ноты. Рубинштейн распахнул дверь, и я вошел в небольшой, но хорошо освещенный зал, где уже собрались музыканты.

Первым, кого я увидел, был старик Завадский. Он сидел на стуле у стены, положив руки на колени, и смотрел перед собой отсутствующим взглядом. Очевидно, Ульян Игоревич до сих пор пытался переварить мысль, что скоро лично увидит императора, а тот будет смотреть на него и оценивать. Я подошел, поздоровался, вырывая его из тяжких дум

Завадский поднял глаза, узнал меня и улыбнулся одними уголками губ.

— А, Роман Сергеевич. Давно мы не виделись. Волнуетесь?

— Есть немного, — признался я. — Но как погляжу, и вы не хладнокровны.

Завадский сдавленно хохотнул, не став отрицать очевидное.

— Столько лет службы, а к Его Величеству буду представлен совсем не как офицер, — покачал он головой то ли с грустью, то ли с немым изумлением.

Я огляделся. Чуть поодаль гитаристы, Иван и Андрей, о чем-то негромко переговаривались, перебирая струны. В углу варганщик, имени которого я так и не запомнил, извлекал из своего инструмента странный, вибрирующий звук — словно далекий колокол гудел под водой. И наконец, контрабасисты — Тишков и Бродников, стояли у своих инструментов, похожих на огромные темные груши. Надо же, не ушел из труппы Григорий Лукьянович. Или как-то узнал о выступлении перед императором и сумел убедить Венявского взять его в основной состав?

Я обошел всех, с каждым поздоровался за руку. Тишков поприветствовал меня скупо, но не из-за прежней неприязни, а больше из-за волнения. Он не смог этого скрыть даже несмотря на годы практики выступлений. Это и понятно — где провинциальные подмостки, а где — Император! Тут — Фигура! От того, как мы выступим, зависит наше будущее — без всяких шуток или преувеличений.

— Рады, Григорий Лукьянович? — не удержался я от вопроса. — Не жалеете, что столько ждали меня тогда, в Царицыне?

— Это было оправдано, — сдержанно признал он, хоть и поморщился слегка.

Вячеслав Савельевич тоже был немногословен. Коротко кивнул мне и вернулся к своему контрабасу.

Через минуту к нам подошел Венявский. Генрик, на которого я оставил труппу, видно лично решил посмотреть на ее работу. А может, был просто как зритель — все-таки должность солиста при императорском дворе позволяла ему входить во многие места без лишних препон.

Вот только в руках его была неизменная скрипка, что меня удивило.

— Роман Сергеевич, — поздоровался он со мной с легкой улыбкой.

Вот уж кто был абсолютно спокоен и не выдавал своего волнения, даже если оно присутствовало.

— Генрик Иосифович, — поздоровался я в тон и пожал его руку, ощутив знакомую сухую крепость пальцев. — Не ожидал вас здесь увидеть.

— А зря. Вы ведь доверили мне свою труппу. Как я мог их оставить одних? — он подмигнул. — Кроме того Рубинштейн попросил меня вписать скрипичную партию в обе ваши песни. Времени, правда, было в обрез, но я кое-что набросал.

Я замер. Скрипка. Венявский — бесспорно, гениальный скрипач, но скрипка в «Петропавловске»? Там, где весь нерв строится на жестком ритме, на сухой поступи? Неужто это попытка меня подставить со стороны Антона Григорьевича? Или дело в ином? Что если он искренне считает, будто моя песня абсолютно не понравится Его Величеству и хочет хоть так «подстелить соломки»? Или наоборот — прекрасно понимает, что я вычеркну скрипку из исполнения и, если песня не придется ко двору, то сможет со спокойной душой заявить, что пытался сделать ее лучше, но причуда молодого провинциала… Вот черт! Однако и оставлять скрипку в песне нельзя.

Все эти мысли пронеслись в голове за секунду. Я успел подавить первое побуждение — возразить сразу, при всех — и произнес как можно ровнее:

— Благодарю. Я тронут, что вы решили участвовать. К слову, ваш портрет готов. Я, правда, не взял его с собой — никак не думал вас сегодня встретить, но если будет возможность, заберите позже, он уже просох.

Венявский расплылся в улыбке:

— Польщен. Непременно загляну на днях.

Рубинштейн, наблюдавший за нами со стороны, хлопнул в ладоши:

— Господа, репетиция!

Труппа зашевелилась быстрее. Инструменты были настроены в минуту — было видно, что без меня они без дела не сидели и прекрасно сыгрались. Я встал в центре, лицом к воображаемой публике, и кивнул варганщику: начинаем с первой. Тот затянул ноту на своей необычном инструменте, затем вступили гитары, и зал наполнился тяжелым, размеренным звуком «Петропавловска».

А вскоре включилась и скрипка. Венявский вплел свою партию с первых же тактов, красиво, безупречно, но — я почувствовал это мгновенно — она скругляла острые углы. Мелодия, которая задумывалась как бой на грани жизни, грохот пушек и лязг стали, стала мягче, плавнее, словно обернулась бархатом. Если у меня и были раньше сомнения — может я что-то не учел и в новой обработке песня действительно станет лучше, то сейчас они рассеялись. Я допел первый куплет и остановил репетицию.

Когда я поднял руку, в зале повисла тишина. Венявский опустил скрипку и посмотрел на меня внимательно.

— Генрик, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал ровно и без тени обиды, — вы играете бесподобно. Но эта песня… она требует жесткости. Скрипка делает ее слишком певучей. Боюсь, для этих двух композиций нам лучше обойтись без нее.

Я ожидал чего угодно — обиды, возражения, холодности. Но Венявский только кивнул и убрал смычок в футляр.

— Я понимаю, — сказал он спокойно. — Сам слышал, как меняется звук. Честно говоря, я говорил о том же Антону Григорьевичу, но он настаивал.

Я перевел взгляд на Рубинштейна. Тот стоял, заложив руки за спину, и смотрел на меня с непроницаемым выражением лица. Угадать, рад ли он моей реакции, ожидал ли ее, и вообще — что чувствует сейчас, было невозможно.

— Антон Григорьевич, — начал я, — я ценю стремление украсить звучание, но…

Он не дал мне договорить:

— Вам решать, Роман Сергеевич. Вы автор. Я свое предложение сделал, теперь дело за вами.

И все. Ни спора, ни нажима. Я даже немного растерялся — настолько легко все разрешилось. Неужели мои предположения верны, и он таким образом подстраховывается на будущее? Ладно, пока мне не до Рубенштейна. Надо все же провести репетицию, но в изначальном варианте песни. Венявский, впрочем, никуда не ушел: остался стоять у стены, скрестив руки и с интересом наблюдая за дальнейшей работой.

— Есть еще одно дополнение, — вдруг подал голос Антон Григорьевич, когда я уже собирался вернуться к репетиции. — Офицерский хор. Я взял на себя смелость пригласить их для «Гангута». В нужных местах они подхватят припев.

Я задумался на секунду — и кивнул. Это я и сам думал сделать, но все руки не доходили. Даже хорошо, что Рубинштейн взял это «улучшение» на себя. Хор позволит усилить эффект, придать песне объем в нужных местах. Пусть остаются.

Следующий час пролетел как один миг. Мы прогнали обе песни — сперва по частям, потом целиком, добиваясь единого дыхания. Завадский попадал в такт безупречно, гитары сплетались и расходились, контрабасы держали низ, и я чувствовал, как с каждым прогоном волнение уходит, уступая место сухой собранности. Тело вспомнило, что такое сцена. Голос слушался.

Потом в дверях возник дворецкий. Сухой, прямой, в расшитой золотом ливрее, он выждал паузу между песнями и объявил:

— Через четверть часа ожидается прибытие гостей.

Сердце у меня пропустило удар. Я вытер ладони о брюки — незаметно, как мне казалось — и оглядел зал. Пока мы репетировали, слуги уже расставили стулья. Теперь они стояли ровными рядами, обитые темно-красным бархатом, и от этой чинной, парадной пустоты становилось немного не по себе.

Музыканты переглянулись. Ульян Игоревич поправил металлические тарелки и замер. Тишков хрустнул пальцами, разминая руки. Бродников поднялся со своего стула и одернул сюртук.

Первые гости начали собираться почти сразу. Я стоял у края сцены и наблюдал, как зал постепенно заполняется. Военные мундиры — морские и гвардейские, белые и темно-синие, с золотым шитьем. Статские — в черных фраках, при орденах. Несколько сановников я узнал: вон тот, с бакенбардами, кажется, из морского министерства; этот, с лысиной и острым носом — кто-то из Сената. Все — люди государева круга. Все — те, кто постоянно находится при императоре по малейшему поводу и без.

Венявский подошел ко мне и встал рядом, тоже глядя в зал.

— Не смотри на них, — сказал он негромко. — Смотри на меня. Или на контрабас Григория Лукьяновича — он достаточно велик, чтобы заслонить первого министра.

Я усмехнулся. Шутка была нехитрой, но помогла — отпустило. Я расправил плечи и повернулся к своей труппе.

— Ну что, господа, — сказал я. — С богом.

Где-то в глубине дворца, далеко, но уже различимо, зазвучали шаги. Множество шагов, сливающихся в один гул. Император приближался.

* * *

Мраморный дворец

Император Александр II прибыл в вотчину своего младшего брата в третьем часу пополудни. Морозный воздух еще держался в складках его шинели, когда он, сбросив ее на руки адъютанту, прошел в вестибюль, где его уже встречал сам хозяин дворца.

Константин Николаевич, великий князь, генерал-адмирал и морской министр, ждал его у подножия белой мраморной лестницы. Он был в морском мундире, при орденах, и держался с той особенной, чуть насмешливой почтительностью, какую позволял себе только младший брат.

— Государь, — Константин склонил голову ровно настолько, насколько требовал этикет, но глаза его блестели живым, нетерпеливым огнем. — Рад, что вы нашли время.

— Ты так настойчиво приглашал, Константин, что я заподозрил неладное, — Александр усмехнулся одними уголками губ. — Что за самородка ты, говоришь, откопал?

— Будет справедливо упомянуть, что откопал его не я, а Николай Карлович. Но я успел оценить его талант. Вскоре все увидишь сам. Вернее, услышишь, — Константин развернулся и повел брата через анфиладу залов. Звук их шагов — мягкий, приглушенный ковровыми дорожками — разносился под высокими сводами. — Молодой человек, дворянин из провинции. Сочинил несколько песен, две из которых, смею думать, заставят наших моряков выпрямить спины.

Александр ничего не ответил. Он шел чуть позади брата, заложив руки за спину, и мысли его текли по привычному, давно проторенному руслу забот.

Крестьянский вопрос. Два слова, за которыми стояла судьба империи. Проект реформы, который уже неоднократно подвергался правкам. Особенно недовольны первым вариантом были помещики, под чьим давлением и пришлось отдать проект на доработку редакционной комиссии. Освободить крестьян значило перекроить всю земельную, хозяйственную, судебную систему — и перекроить так, чтобы не обрушить страну в хаос. Помещики роптали, чиновники саботировали, а он, император, должен был найти тот единственный путь, который примирит свободу с порядком.

И при всем при этом — международная изоляция. Крымская война, проигранная — горько, хоть и не позорно — оставила Россию без главного ее южного флота. Парижский трактат, подписанный четыре года назад, вычеркнул Черноморский флот из числа военных сил Европы: России запрещалось иметь на Черном море военные суда, арсеналы и верфи. Державы, еще вчера бывшие союзниками, теперь смотрели на нее с плохо скрытым торжеством.

Александр помнил лица моряков, когда в Севастополе читали условия мира. Помнил глухое молчание в строю — хуже любых проклятий. С тех пор боевой дух флота, да и всей армии, держался не на победах, а на одном лишь чувстве долга. И долг этот требовал подкрепления — словом, музыкой, примером. Всем, что могло бы сказать: мы не сломлены.

Потому он и ехал сегодня к брату. Константин, при всем своем вольнодумстве, редко ошибался в людях. Если он говорил, что нашел нечто стоящее — стоило послушать.

В боковой галерее, куда они свернули, произошло встреча, которую Александр не ждал. Великая княгиня Елена Павловна стояла у окна, за которым кружилась редкая снежная крошка, и при появлении братьев обернулась. Туалет ее — пышное платье темно-вишневого бархата, отороченное мехом — больше подошел бы для бала, чем для послеобеденного концерта; в уложенных короной волосах мерцали жемчужные заколки.

— Ваше Величество, — она чуть склонила голову, и в этом легком движении не было и тени подобострастия. — Вы ведь позволите старухе составить вам компанию?

Александр подошел, взял ее руку — тонкую, прохладную, унизанную перстнями — и приложился губами.

— Неужели вас так заинтриговало юное дарование, тетушка?

— Более чем. Я уже имела случай слышать его творения в своем салоне, и осталась весьма довольна, — Елена Павловна огладила бархат на рукаве и чуть сощурилась, глядя на императора. — Но здесь я, признаться, с корыстью: если вам понравится Роман Сергеевич, я бы очень хотела свести вас с ним после концерта. Он, видите ли, работает сейчас по моему поручению над новой редакцией известных вам положений. В рамках одной губернии.

Константин, стоявший в стороне, чуть приподнял бровь. Император задержал шаг ровно на секунду. Заниматься крестьянским вопросом — и сочинять патриотические песни? Да еще в юном возрасте? Сопряжение казалось странным.

— Вы умеете заинтриговать, Елена Павловна. Что ж, — он повернулся к брату и взглядом указал на дверь зала, — сперва музыка. О делах — после.

Она кивнула с тем спокойным достоинством, которое всегда означало: разговор непременно состоится, и пропустить его не выйдет.

Дворецкий распахнул перед ними высокие двустворчатые двери, и Александр вошел в зал.

Тот был невелик, но убран с тем строгим вкусом, какой император хорошо знал за своим братом. Никакой лишней позолоты. Красный бархат на стульях, расставленных полукругом перед небольшой сценой. Хрустальная люстра под потолком давала ровный, теплый свет. Вдоль стен, переговариваясь вполголоса, уже собрались приглашенные — морские офицеры в темно-синих мундирах, гвардейцы с аксельбантами, несколько статских сановников, чьи лица Александр знал наперечет. Увидев императора, они разом умолкли и поклонились.

На сцене, у инструментов, стояли музыканты. Александр скользнул по ним быстрым, цепким взглядом. Пожилой человек у барабанов — вероятно, распорядитель или старейшина труппы. Рядом — мужик, чье крестьянское прошлое не смог скрыть костюм, держал что-то в руках, и переминался с ноги на ногу. Дальше — гитаристы, контрабасисты, в стороне стоит уже знакомый императору Генрик Венявский. Но скрипач встал так, словно не будет выступать. И рядом с ним — молодой человек, совсем юный, с прямыми плечами и странным, нездешним выражением лица: ни страха, ни подобострастия, одно только ожидание.

«Видать, тот самый самородок», — догадался Александр.

Очень пестрая труппа получилась. Такого состава мужчина не видел ни у кого и никогда. Разве что уличные скоморохи могли чем-то подобным удивить публику, но они давно уже не выступали в стенах дворцов. Только в частных салонах по особому приглашению.

Император прошел к своему креслу — в первом ряду, чуть левее центра, — и сел. Константин занял место справа, Елена Павловна — слева. Остальные гости, дождавшись, пока государь устроится, тоже начали рассаживаться. Шелест одежды, скрип стульев, короткий, приглушенный кашель — и тишина, полная ожидания.

Александр опустил ладони на подлокотники и приготовился слушать.