21 декабря 1859 года

Петербург. Доходный дом, где живет Роман

Утро началось с топота. Маленькие пятки — босые, шлепающие — пронеслись по коридору, и следом донеслось сдавленное шипение Александры:

— Софья, тише! Разбудишь всех!

Я открыл глаза. За окном только-только серело — декабрьский рассвет в Петербурге не спешит, цедит свет по капле. Спал я, как обычно, в зале и теперь лежал, прислушиваясь к тому, как за стеной возится маленький человек, а мать пытается поймать его и одеть.

Из кухни тянуло съестным — теплым хлебом и топленым маслом. Звякнула сковорода, и женские голоса завязались негромким разговором. Александра и Настя. Надо же, впервые кто-то в этой квартире встал раньше меня.

Я сел, потер лицо ладонями, прогоняя остатки сна. Вчерашний день все еще стоял в голове — Анна, ее решение жить отдельно, появление Александры, странный ее взгляд на мою фамилию. Но утро брало свое: из кухни смеялись, Софья уже, кажется, забралась на табурет и теперь колотила по столу ложкой, требуя каши.

Когда я вошел, Настя как раз ставила на стол чугунную сковороду с яичницей. Раскрасневшаяся от жара печи, она улыбнулась мне — но как-то смущенно, пряча глаза.

— Доброе утро, — сказал я и кивнул Александре.

Та сидела у окна с Софьей на коленях. Девочка уже успела перепачкаться в муке — видимо, помогала матери с тестом — и теперь сосредоточенно вытирала щеки о рукав платья. Александра перехватила ее руку, покачала головой, но без строгости.

— Вы уж простите, Роман Сергеевич, — сказала она. — Соня у меня ранняя пташка. Всю квартиру на ноги подняла.

— Ничего, — ответил я и сел к столу. — В деревне я привык вставать затемно.

Настя разложила яичницу по тарелкам, поставила рядом тарелку с блинами и пристроилась рядом. Вид у нее был слегка виноватый.

— Я хотела помочь Александре Владимировне с завтраком, — сказала она, понизив голос, — но, кажется, только мешалась. Она все сама делает, а я… ну, ты знаешь. В последнее время я от кухни отвыкла.

— Ничего страшного, — Александра улыбнулась ей через стол. — Я привыкла сама. А вы, Анастасия Петровна, не переживайте — всему свое время. Будет и от вас помощь.

Она говорила это без тени упрека, но Настя все равно покраснела и принялась торопливо есть. Я посмотрел на нее и подумал: да, в доходном доме была кухарка, от которой Тихон приносил нам завтраки, а в Царицыне, как мне кажется, у Скородубовых чаще готовила их няня. Не удивительно, что Настя не привыкла стоять у плиты. Но дело, кажется, было не только в этом — ей хотелось показать себя хозяйкой, а вышло наоборот. Я тронул ее руку под столом, успокаивая, и она благодарно кивнула.

После завтрака я отправился выполнять свой привычный тренировочный комплекс. Девушки остались на кухне убирать со стола, а вот маленькая Софья увязалась за мной. И с любопытством смотрела, как я приседаю, отжимаюсь и провожу подъем пресса. Через несколько минут в зал заскочила встревоженная Александра.

— Уф, вот ты где, — выдохнула она, увидев дочь. И тут же смутилась, обратив внимание на меня. — Простите, что ворвалась без стука. Просто Соня затихла, а это явление недоброе — по своему опыту сужу. Она вам не докучает?

— Все хорошо, — успокоил я девушку.

Сама Софья в этот момент решила начать подражать мне: легла на пол животом, уперлась ручками в пол и попыталась отжаться. Получилось скверно, но она не сдавалась, вызвав улыбку умиления у матери. Там и Настя подошла. Вот она смутилась больше, но не от открывшегося вида, а потому что вспомнила свое желание заниматься со мной по утрам. Поэтому моя тренировка из одиночной плавно перешла в зарядку у всех присутствующих. Только Александра больше следила за дочкой, чем тренировалась.

После того, как размялся, я объявил, что поеду к Анне.

— Навещу, посмотрю, как она устроилась, — сказал я, надевая пальто. — А потом, если получится, съездим с ней на фабрику Сазикова. Может, пристрою ее ученицей.

Настя понимающе кивнула. Александра с любопытством спросила:

— Это та самая Анна, ваша… будущая свояченица?

— Да. Настя, ты поедешь? — повернулся я к любимой.

— Нет, — она покачала головой. — Мы с Александрой хотели пирог испечь. К тому же Анна просила дать ей время освоиться и обещала сама прийти позже, — грустно закончила она.

Мне Анна не говорила, что хочет все решать самостоятельно. Но мало ли, может на словах она решила не обращать внимания на пророчество, но подспудный страх никуда не делся, потому и не просит меня не лезть в ее судьбу. Поэтому так и решили. Настя с Александрой остаются, а я отправляюсь к Анне.

Когда я вышел в морозное утро, то непроизвольно поежился. Петербург стоял белый, припорошенный ночным снежком — легким, сухим, поскрипывающим под сапогами. Тихон уже разогрел карету, куда я с удовольствием и уселся.

Мысли были невеселые. Анна. Решительная, гордая, своенравная — как и ее отец, капитан Скородубов. Она решила жить отдельно, и я не мог и не хотел ей этого запрещать. Она взрослый человек, который вправе распоряжаться собой. Но на сердце скребли кошки. Что, если ей там одиноко? Что, если попадется дурной сосед? Что, если…

Я оборвал себя. Анна — не ребенок. И потом: если она захочет вернуться, дверь всегда открыта.

К ее новому дому я подошел ровно в тот момент, когда входная дверь распахнулась, выпуская на улицу знакомую фигуру в сером пальто и теплом платке. Анна. Стоило ей меня заметить, как лицо ее — сперва удивленное — озарилось улыбкой.

— Роман! — она шагнула навстречу. — Вот уж не ожидала. Что-то случилось?

— Да вот, шел мимо, — пошутил я в ответ. — Решил проведать, как ты первую ночь одна провела. Не страшно было?

— Ни капли, — она мотнула головой, и из-под платка выбилась темная прядь. — Дом хороший, соседи не шумят. Спала как убитая. А ты что — один? Анастасия не с тобой?

— Настя с Александрой Владимировной дома. С нашей новой компаньонкой, — пояснил я. — Да ты, наверное, с ней еще не знакома — вчера поздно все случилось.

Тут лицо Анны залила краска стыда.

— Точно, — прошептала она. — Ведь вам невместно вдвоем под одной крышей оставаться, а я и запамятовала. Только о себе подумала…

— Брось, все хорошо, — махнул я рукой. — Лучше скажи, куда ты так торопишься?

— Роман, помнишь, мы газеты разбирали? Так там было одно объявление о наборе учеников на ювелирную фабрику. Фабрика Павла Сазикова, может, слышал? Там школа при мануфактуре, учеников набирают. Вот я и подумала — почему бы не попытать счастья? Подумала — схожу, узнаю.

— Надо же, — я хмыкнул. — А я как раз к тебе с этим и шел. Хотел предложить вместе съездить.

— Нет, — замотала она головой. — От меня вам только беды. Как с Милашиным получилось, и даже мой уход вам проблемы принес. Не хочу еще больше вас утруждать.

— Ты это брось, — нахмурился я. — Никого ты не утруждаешь.

— И все же — я хотела бы сама.

Я вздохнул. По ее взгляду было видно — переубедить девушку не получится.

— Береги себя. И если у тебя вдруг не выйдет, или будет беда какая — ты не стесняйся и не думай, что нас утруждаешь: смело обращайся.

— Хорошо, — облегченно улыбнулась Аня. — Я сама, Роман. Правда. Ты не обижайся, но мне хочется попробовать. В конце концов, я уже взрослая, и пора самой что-то решать.

— Я не обижаюсь. Только пообещай: расскажешь потом, как все прошло. И если не получится со школой — не вешай нос. Придумаем что-нибудь еще, — снова добавил я. — Хочешь — на другую фабрику, или частного мастера найдем. Варианты есть всегда.

— Договорились, — кивнула она.

Мы постояли еще минуту на морозе. Она — поправляя платок, я — засунув руки в карманы пальто. Потом Анна вдруг шагнула ко мне и быстро обняла — так, как обнимают родных: коротко, но крепко.

— Спасибо, что пришел, — сказала она тихо, почти в плечо.

— Беги уже, — улыбнулся я. — А то опоздаешь.

Она отпустила меня, кивнула — и зашагала по улице быстрым, решительным шагом. Я смотрел ей вслед, пока серая фигурка не скрылась за углом, и почувствовал странную смесь гордости и тревоги. Гордости — потому что Анна действительно становилась взрослой. Тревоги — потому что взрослая жизнь редко бывает простой.

Постояв, я прикинул, чем могу тогда занять свой день. И вспомнил, что сегодня уже двадцать первое число. Рождество на носу, а у меня — ни одного подарка. Я развернулся и приказал Тихону править в сторону рынка, на ходу перебирая в уме список тех, кого нужно одарить. Итак: Настя — это первое и главное. Что-то теплое, женское, особенное. Анна — пусть даже живет отдельно, она не чужой мне человек. Александра с Софьей — раз уж теперь живут с нами, нельзя обойти и их.

Дальше — больше. Достоевский Федор Михайлович, с которым мы свели знакомство, и который выручил меня в истории с Милашиным. Венявский — скрипач, готовящий мою музыку для театра. Даже Тихону, нашему бессменному слуге и помощнику, хотелось взять какую-то мелочь — человек верный, заслуживает.

И наконец, Краббе и Великая княгиня. Тут уж не подарки — скорее, знаки признательности. Николай Карлович столько для нас сделал, что никаким подарком не отплатишь, но не отметить его вниманием было бы свинством. А Елене Павловне — что-то скромное, но со вкусом. Женщина она умная, оценит не цену, а уместность жеста.

С такими мыслями я добрался до Апраксина двора. Здесь, на рынке, жизнь кипела даже в декабрьскую стужу. Ряды ломились от товара: мясные туши висели на крюках, рыбные лотки блестели ледяной чешуей, а в дальнем конце, за обжорным рядом, начинались ряды рукодельные — платки, кружева, гребни, духи. Там же торговали игрушками — тряпичными куклами и деревянными лошадками, которые как раз подошли бы для Софьи.

Я прошелся сперва по рядам, прицениваясь. Для Насти приглядел шаль — оренбургскую, тонкой работы, серую, с серебристым отливом. Пушистая, легкая, в кольцо проходит — а греет за троих. Торговка, дородная баба в трех платках, запросила сперва втридорога, но видя, что я не спешу доставать кошелек, сбавила цену вдвое.

— Берите, барин, — гудела она. — Такой шали в Петербурге больше ни у кого нет. Невесте своей повезете — век благодарить будет.

Я усмехнулся. Надо же, угадала. Взял шаль, попросил завернуть в бумагу и двинулся дальше. Помнится, я похожий подарок для мамы делал.

Для Анны — небольшие серебряные сережки с бирюзой. Камень скромный, но подойдет под цвет ее глаз. Ювелир, старый еврей с лупой на цепочке, долго перебирал лоток, пока не нашел именно то, что я описал. Сережки легкие, неброские — Анна как раз такие любит, без лишнего блеска.

Для Александры — набор лент в галантерейной лавке: бархатные, атласные, разных цветов. Женщина она молодая, а живет скромно — пусть порадуется. В ту же лавку вернулся за маленькой куклой для Софьи: тряпичной, с вышитым лицом, похожей на ту, что у нее уже была. Пусть будет вторая — девочке в радость.

Потом пошел по книжным лавкам. Для Достоевского выбрал редкое издание Гофмана — надеюсь, Федор Михайлович его оценит. Для Венявского — нотную тетрадь в хорошем переплете, с чистыми страницами: пусть пишет. А Тихону — кожаный кошель, простой и добротный. Глядишь, не будет он у него пустовать.

Оставались Краббе и Елена Павловна. Тут пришлось подумать крепче.

Николаю Карловичу, моряку до мозга костей, я взял подзорную трубу — медную, с гравировкой, в футляре красного дерева. Вещь не дешевая, но я пока мог себе это позволить — деньги по отчислениям за патенты еще остались, а в будущем месяце должно быть новое поступление. Великой княгине я взял небольшую бронзовую чернильницу в виде лебедя. Уже знаю, что Елена Павловна много пишет — письма, заметки, распоряжения — и хороший письменный прибор ей не помешает. Даже если у нее таких тьма, может поставить в какой-нибудь комнате, которых во дворце полно.

С покупками я управился к полудню. Вместе с Тихоном, навьюченным свертками, выбрался с рынка, и велел парню ехать домой — в нашу квартиру в доходном доме, где теперь жили уже четверо: я, Настя, Александра и маленькая Софья.

С Анной, кажется, все будет хорошо. Девушка она упрямая и толковая — если не эта школа, найдется другая. Настя дома под присмотром Александры — тоже не скучает. А я везу домой целый ворох подарков, и от этого почему-то становилось по-настоящему тепло, несмотря на декабрьский мороз.

Едва я переступил порог, как из кухни вылетела Настя. Раскрасневшаяся, с мучным пятном на щеке и глазами — встревоженными, широко распахнутыми.

— Роман! Слава богу!

Я поставил свертки на стул, снял пальто.

— Что-то стряслось? Или хочешь похвастаться своими кулинарными успехами? — усмехнулся я и аккуратно стер пятно на ее щеке, от чего Настя смутилась.

— Да при чем тут готовка⁈ — она схватила меня за руку и потащила в зал. — Как там Анна? У нее все хорошо? Как вы на фабрику сходили?

Девушка очень переживала за сестру, а сейчас это все выплеснулось на меня. Пришлось обстоятельно все рассказать, но успокоило Настю это не особо. Однако иных вестей у меня для нее не было, а вот у нее для меня имелись.

— Тут вестовой приходил. От Рубинштейна. Представляешь?

Я удивился.

— Антон Григорьевич? И что же он хочет?

— Не знаю, я не стала вскрывать твою почту. Вот, можешь сам прочесть, — протянула она мне конверт, который до того лежал на столе, и пристроилась рядом.

Ей и самой было любопытно, что мне пишут. Прогонять Настю я не стал, вскрыв послание.

— Ну надо же, — покрутил я головой. — Уже завтра меня ждут в Мраморном дворце. Выступление перед Его Величеством. Зал и труппу господин Рубинштейн подготовил, а мне надлежит прибыть за два часа до начала — для генеральной репетиции.

Настя застыла, пораженная прозвучавшим именем. Выступление перед Его Величеством! О таком многие лишь мечтают, а тут ее жениху предоставлялась такая честь!

Я и сам с минуту стоял молча, переваривая. Завтра. С одной стороны — хорошо: долгожданное выступление, наконец-то свершится. С другой — маловато времени на подготовку. Но Антон свое дело знает, и если пишет, что труппа готова, значит, так и есть. Надеюсь, его разногласия с Мусоргским не повлияют на качество его работы. Не станет же он делать все спустя рукава, чтобы выставить меня в дурном свете перед императором? С него ведь тоже спрос будет, как с организатора.

Я поднял глаза на Настю. Она все еще смотрела на меня с изумлением на лице, но увидев мою реакцию, ее волнение словно бы поутихло и сменилось чем-то другим — удивлением уже не от письма, а от моего поведения.

— Ты так спокоен, — проговорила она тихо. — Тебя совсем не тревожит это выступление? Что так скоро, что не готов…

— О нем меня предупреждала Елена Павловна, — признался я Насте. — Но просила никому не говорить. Так что я справлюсь. Если Антон Григорьевич пишет, что все готово, то так оно и есть. С репетиции и начнем. За два часа многое можно успеть, сама ведь помнишь мои прошлые выступления.

Но она все еще мялась, переступая с ноги на ногу. Платок в пальцах крутила — верный знак, что ее гложет что-то еще.

— Анастасия?

— Аня, — выдохнула она. — Как думаешь, у нее… получится? Самой? Без… без нас устроиться и… жить, — выдохнула она.

Я помедлил. В коридор из спальни выглянула маленькая Софья — видимо, услышала наши голоса. За ее спиной стояла Александра, держа дочку за плечо. Я поймал ее взгляд и коротко кивнул: мол, все хорошо, просто разговор. Александра понимающе улыбнулась и увела девочку обратно.

Тогда я отвел Настю в угол зала, подальше от любопытных ушей.

— Она решила идти сама, — вполголоса напомнил я то, что говорил пару минут назад. — Я предлагал поехать с ней, но она отказалась. И знаешь, с таким настроем люди добиваются многого. И без поддержки. Потому я думаю, что у нее может получиться. Однако если она не справится, то мы всегда подставим ей плечо, на которое она сможет опереться. Уверен, и она про нас не забудет.

Настя выдохнула. Долго, облегченно — так, словно полдня ждала именно эти слова.

— К тому же она обещала рассказать, как все пройдет, — добавил я. — Если не получится — придумаем что-то еще. Не переживай, связь с ней мы не потеряем.

Настя кивнула. И улыбнулась — впервые за наш разговор — и в этой улыбке было столько теплоты, что я невольно улыбнулся в ответ.

— Спасибо тебе, — сказала она. — За нее. И за то, что не бросил.

— С чего бы мне ее бросать, — удивился я в ответ. — Она и мне давно уже не чужая.

Мы помолчали. Из кухни тянуло яблочным духом, в спальне затихли голоса — видимо, Софью снова уложили. Потом Настя подняла голову и посмотрела на свертки, которые я сгрузил на стул у двери.

— А это что? — она кивнула на бумажные пакеты, перетянутые бечевкой.

— Ах да, — я усмехнулся. — Я ж не говорил, чем занимался все это время. Так вот: ездил за подарками.

— За подарками? — она подошла ближе. — И много купил?

— На всех. На тебя, на Аню, на Александру с Софьей, Тихону, Достоевскому, Венявскому… Даже Краббе и Великой княгине.

— Ох, Роман… — Настя всплеснула руками. — И ты все это сам?

— Сам-сам. Но есть одна загвоздка, — я взял ее за руку, развернул к себе. — Подарки куплены, но они не упакованы. И дом к Рождеству не украшен. А завтра у меня, как выяснилось, выступление. Да и других дел полно, которые завершить стоит. Справитесь без меня? — сказал я это не без умысла — хотелось отвлечь Настю от дурных мыслей.

Глаза у девушки загорелись, как я и рассчитывал. Она выпрямилась, даже как будто подросла на полвершка.

— Конечно, справимся! Александра поможет, да и Софью можно занять — пусть снежинки из бумаги вырезает. Украсим залу, поставим елку. А подарки я сама упакую. Мне бы только бумаги красивой и лент.

— С этим помогу, — сказал я. — Схожу в лавку. Бумагу, ленты, может, еще мишуры какой прихвачу. Или Тихона отправим, он все прикупит.

Настя кивнула. От ее недавней тревоги не осталось и следа — теперь она думала о празднике, о том, как устроить уют, и это занятие явно было ей по душе.

Я оставил девушек обсуждать украшения — уже слышал, как Александра предлагает развесить еловые ветки над окнами, а Настя спорит, что гирлянды будут смотреться лучше. Сам остался в зале.

У окна, стоял мой рабочий стол. Вчера, перед сном, я долго не мог уснуть. Мысли крутились вокруг Анны, Александры, этой странной встречи — и чтобы успокоить голову, я тогда сел к столу, зажег лампу и взялся за кисть.

Надо было закончить портрет для Генрика. Вчера я его почти доделал. Краски легли хорошо — глубокий темный фон, лицо скрипача вполоборота, смычок в руке. Пальцы правой руки — длинные, нервные, настоящие пальцы музыканта — получились сразу. А вот левая рука, лежащая на грифе, мне не давалась. Я переписывал ее трижды. То пропорции уходили, то свет ложился не так, то напряженность в кисти пропадала, и Венявский получался расслабленным — а он никогда не был расслаблен, когда играл. Все же писать по памяти сложнее, чем с натуры.

Но вчера — уже глубокой ночью, под тихое тиканье часов — я нашел верный тон. Рука легла так, как надо: цепкая, точная, с чуть изогнутым мизинцем. Остались последние мазки: чуть углубить тени у локтя, добавить блик на лакированное дерево скрипки, пройтись по воротнику белилами, чтобы выделить линию шеи.

Я уселся к мольберту. Свет из окна падал холодный, декабрьский — но для последних мазков его хватало. Обмакнул кисть, провел по воротнику — раз, другой. Тронул скрипку: здесь нужен был отблеск, легкий, полупрозрачный, как будто свет от свечи скользит по лаку. Сделал. Отстранился.

Портрет смотрел на меня глазами Генрика Венявского — живыми, чуть ироничными, с тем самым блеском, который появлялся у него, когда он брал в руки скрипку. На доводку портрета не ушло много времени.

Вскоре я уже достал чистую тряпицу и вытер кисти. Потом бережно снял холст с мольберта и отставил к стене — сохнуть. Сегодня же вечером или завтра с утра, до репетиции, можно будет отнести Генрику. Заодно вручу и подарок — нотную тетрадь в добротном переплете.

Я выпрямился, размял затекшие плечи. Из коридора доносился смех Насти и низкий, грудной голос Александры. Кажется, они уже нашли общий язык по поводу украшений, и теперь спорили не о гирляндах, а о том, куда вешать еловые ветки — над камином или вокруг зеркала. Софья что-то лепетала, путаясь у них под ногами — видать, не смогли уложить на дневной сон, и топот маленьких пяток снова рассыпался по всей квартире.

Я усмехнулся и пошел одеваться. Бумага, ленты, мишура. А потом — завтрашний день, Мраморный дворец, генеральная репетиция и государь.

Ничего. Прорвемся.