26 декабря 1859 года

Петербург. Доходный дом, где живет Роман

Утро после Рождества выдалось серым и тихим, будто город, отгуляв праздник, никак не мог проснуться. За окном медленно, без ветра, падал снег, и в кухне, где мы собрались к завтраку, было зябко оттого, что печь только растопили.

Анна вышла уже собранная. Настя сидела за столом, придвинув к себе чашку с чаем, и молча смотрела, как сестра затягивает перчатки. Утренний свет падал на ее лицо, и оттого оно казалось бледнее обычного.

— Ты бы хоть позавтракала, — предложила она.

— Успею, — Анна повернулась к зеркалу у двери, поправила шляпку. — Мне на фабрику надо, сегодня обычный рабочий день.

Настя поджала губы, но промолчала. Ей все еще тяжело давался отъезд сестры.

Я стоял у окна и молчал. Вмешиваться в этот разговор не стоило: сестры должны были договориться сами.

Александра подошла к самому отъезду Ани. Софья осталась в комнате — ее сморил сон после вчерашнего вечера, и будить девочку не стали. Александра была уже не в вечернем платье, а в простом сером капоте, и от этого казалась старше и строже.

Настя отставила чашку и поднялась. Подошла к сестре, остановилась в шаге, будто не зная, что делать с руками.

— Пиши, — сказала она. — Хотя бы через день.

— Тогда уж через два, — Анна улыбнулась. — Мне же надо что-то рассказывать, а не только про то, что я поела.

Настя фыркнула, но губы ее дрогнули. Они обнялись — коротко, крепко, будто расстаются на долгое время.

Я вышел проводить Анну к саням. Морозный воздух ударил в лицо, снег скрипел под ногами. Извозчик, закутанный в тулуп, сидел на облучке неподвижно, как сугроб, и только пар от дыхания выдавал в нем живого человека.

— Ты не стесняйся к нам обращаться, если что случится, — сказал я, подавая ей руку.

— Не переживайте, все будет хорошо, — Анна устроилась в санях, поправила полость. — Вчера был прекрасный вечер, мне понравилось.

Она улыбнулась, но улыбка вышла какая-то взрослая, без прежней бесшабашности. Сани тронулись. Анна подняла руку в перчатке — не то прощаясь, не то отмахиваясь — и через минуту ее скрыла снежная мгла.

Я вернулся в дом. В столовой уже хозяйничала Настя: убрала со стола, велела подать еще горячей воды и теперь стояла у двери, что-то вполголоса объясняя Александре. Обе обернулись на мой шаг.

— Я забираю Александру, — объявила Настя тоном, не терпящим возражений, словно я собирался с ней спорить. — Будем смотреть платья.

— Зачем? — спросил я не из желания возразить, а просто для удовлетворения любопытства.

— Затем, что негоже ей ходить в том, в чем она приехала. Оно добротное, но из нее все соки выпило. И Софье нужно что-то теплое, а то зима в разгаре, а у девочки одно выходное.

Александра вспыхнула.

— Мне неловко. Вы и так…

— Даже не начинай, — перебила Настя. — Это не подачка. Я хочу посмотреть, что можно перешить, а что проще сшить заново. От тебя требуется только стоять и не спорить.

Она улыбнулась, и Александра — после короткой заминки — улыбнулась в ответ. Эти две женщины, еще вчера едва знакомые, за пару дней нашли какой-то общий, понятный только им язык, и теперь разговаривали так, будто знали друг друга давно.

Они ушли в спальню, и я остался один.

Но мне это было лишь на руку. Торжества позади, все остальное можно отложить — пора приниматься за реформу.

Черновик моей работы был составлен еще во время беседы с Самариным. Несколько исписанных листов, которые стоило оформить хотя бы в какую-то стройную систему. Тут же в столе находились переписанные мной в департаменте статистические таблицы и данные по Саратовской губернии, с загнутыми углами и пометками на полях. Курьер с саратовскими цифрами еще в дороге, но Елена Павловна права: ждать его — непозволительная роскошь.

Я снял сюртук, повесил на спинку стула, закатал манжеты рубахи. Уселся, придвинул к себе чистый лист и обмакнул перо.

Работа предстояла большая. Чтобы не утонуть в ней с первых же строк, я решил разбить черновик на главы — как разбивают книгу, в которой каждая часть должна сама вести к следующей.

Первая глава — самая скучная и самая необходимая. Фундамент, на котором будет стоять все остальное.

Я вывел наверху листа: «Глава первая. О числе крестьян, состоящих в крепости по Саратовской губернии, о распределении их по роду повинности и о сумме, потребной для единовременного выкупа».

Потом откинулся на спинку стула и перечитал написанное. Выходило тяжело, по-канцелярски, но черновик и не должен был блистать слогом — с него только начиналась работа, а не заканчивалась. Потом я отшлифую, перепишу набело, чтобы читалось ровно и без лишнего скрипа.

Я взял статистические таблицы и начал сводить их в единый порядок.

Цифры ложились на бумагу медленно, одна к одной. Всего крепостных в Саратовской губернии — по последней ревизии — более трехсот тысяч душ мужского пола. Я не стал переписывать бездумно, а искал за каждой строкой живую картину, и она проступала: вот оброчные крестьяне, которые годами не видят помещика и откупаются от него деньгами; вот барщинные — те, что гнут спину на господской пашне три, а то и четыре дня в неделю.

Из трехсот с лишним тысяч на оброке сидело чуть больше половины. Остальные — на барщине. Были еще дворовые, приписанные к усадьбам, но их я вынес отдельной строкой: с ними разговор особый, их в общую артельную схему не втиснешь.

Дальше я перешел к стоимости.

В Саратовской губернии средняя цена крепостной души колебалась от ста до двухсот рублей серебром — смотря по земле, по уезду, по тому, сколько работник мог принести дохода. Я взял среднюю — сто пятьдесят рублей за душу, оговорившись на полях, что это именно средняя, а не твердая цена, и что по уездам она будет гулять.

Потом перемножил.

Триста тысяч душ по сто пятьдесят рублей — это сорок пять миллионов рублей серебром. Я вывел цифру и долго смотрел на нее. Сорок пять миллионов. Для казны сумма огромная, но не разорительная, если растянуть ее во времени. А вот если потребовать все разом — не вытянет никакое государство.

Я подчеркнул итог двумя чертами и приписал сбоку: «При единовременном выкупе всех крестьян губернии казне потребно около сорока пяти миллионов рублей серебром. Сумма сия есть бремя для казны непосильное, ежели производить выкуп разом и звонкой монетой».

Это был мой первый тезис. С него я и начну потом, когда сяду перед комиссией: разом — нельзя. Но можно иначе.

За окном скрипнул снег — прошел дворник с лопатой. Я поднял голову, проводил его взглядом и снова склонился над листом.

Первая глава была готова. Сухая, цифровая, без единой смелой мысли. Но без нее не двинуться дальше: пусть сначала увидят масштаб, а потом уже я покажу, как этот масштаб обуздать.

Я отложил исписанные листы, размял затекшие пальцы и взял новый.

«Глава вторая. О распределении повинностей по уездам, о способах добывания крестьянами денег на оброк и о доходе, коего лишаются помещики».

Вот здесь начиналась уже настоящая работа.

Я снова углубился в таблицы, сверяясь с пометками, сделанными еще в департаменте. Уезды выстраивались передо мной, как развернутая карта: в северных, где земля скуднее, помещики почти сплошь держали крестьян на оброке — там не было смысла сажать их на пашню. На юге, где чернозем жирный, расстилалась барщина: земля кормила, и с нее следовало брать все, что она могла дать.

Оброчные крестьяне — те, кто платил помещику звонкой монетой — добывали деньги кто как умел. Одни ходили в отход в города: нанимались в поденщики, в извоз, на пристани. Другие кормились бортничеством, третьи — кустарным промыслом: шили, валяли, гнули утварь, лили свечи, выделывали кожи. Я перечислял промыслы один за другим, и передо мной вставала Россия, которой я раньше не видел — не парадная, не помещичья, а мужичья, трудовая, изворотливая, та самая, что умудрялась жить и зарабатывать даже в крепостной петле.

Средний оброк по губернии выходил около двадцати пяти рублей серебром с души в год. Обработка одной пяди земли — я сверился с записями — обходилась в несколько копеек, и я вывел среднюю цифру по уездам.

А дальше — то, ради чего я все это сводил: итог.

Я начал прикидывать. Ежели помещик терял крестьян, он терял и оброк, и барщинный труд. Оброчные приносили ему в год примерно двадцать пять рублей с души. Барщинные — своим трудом — не меньше, а часто и больше. Я свел это в годовой доход, который помещик получал с крепостных, и вывел его на бумагу.

Выходило, что помещики губернии в год получали с крестьян около семи-восьми миллионов рублей дохода. Это были живые деньги, которые текли им в карман ежегодно, без перерыва, поколение за поколением.

А что они получат при единовременном выкупе? Сорок пять миллионов разом — и все. Через несколько лет этих денег не станет, а земля без рабочих рук начнет приносить куда меньше.

Вот где была главная беда всех существующих проектов. Они говорили помещику: «отдай крестьян», в редких случаях добавляли «и получи деньги» — и не объясняли, что делать дальше. Деньги уйдут, земля останется, а доход иссякнет. Потому помещики и упирались, и будут упираться, и ни один царский манифест их не заставит добровольно разориться.

Я подчеркнул этот вывод. Он был мне нужен, как мост, по которому я собирался перейти к третьей главе — к самой сути.

Я перевернул лист и продолжил работу. Наверху вывел: «Глава третья. О том, каким образом устроить быт выкупаемых крестьян и помещиков, дабы выкуп не разорил ни тех, ни других».

Вот тут начиналась уже не арифметика, а сама суть моей идеи.

Я обмакнул перо и замер, собираясь с мыслями. Потом начал писать — быстро, не заботясь о красоте слога, боясь упустить то, что так ясно складывалось в голове.

Для помещиков, чьи крестьяне сидели на оброке, выкуп в привычном виде — смерть. Оброк тек к ним ежегодно, как вода в пруд, а предложи им разом забрать крестьян за деньги — они ухватятся за сумму, но через несколько лет останутся с пустым кошельком и заросшей землей. Значит, надо не отнимать у них доход, а поменять его природу.

Я изложил это так.

Оброчные крестьяне уже умеют зарабатывать — в том их сила. Одни идут в отход по городам, другие бортничают, третьи занимаются кустарным промыслом: шьют, льют свечи, выделывают кожи, гнут утварь на продажу. Все это — готовые заработки, только разрозненные, как песчинки. А разрозненный человек — слабый человек: у него нет ни лавки, ни кредита, ни заступника перед купцом.

Я предлагал собрать этих крестьян в артели — по роду промысла. Разнорабочих, что мотаются в город на поденщину, свести в строительные и плотницкие артели. Бортников — в медовые. Кустарей — в швейные, свечные, кожевенные, посудные. Снабдить каждую артель инструментом, а главное — дать ей куратора.

И вот тут я подводил к самому щекотливому: куратором становился бывший помещик.

На бумаге я расписал это особенно тщательно, потому что знал — именно здесь, в этом месте, будут спорить и чиновники, и сами помещики.

Помещик получает долю от дохода артели — свой процент. За это он обязан находить артели заказы, договариваться с купцами и подрядчиками, решать мелкие споры между работниками, быть арбитром в бытовых дрязгах. Он больше не владеет людьми — он управляет делом. И в этом его выгода.

Но если помещик со своими обязанностями не справляется — заказов нет, артель сидит без работы, доход падает — то артель выходит из его подчинения. Тогда бывший помещик остается лишь получать фиксированную ежемесячную плату от дохода артели до тех пор, пока выкупленные крестьяне не погасят перед ним свой долг за выкуп.

Я оторвал перо и перечитал этот абзац. Выходило жестко, но справедливо: не справляешься — отходишь в сторону и получаешь свое по-тихому, без права лезть в дело. А справляешься — получаешь и выкуп, и процент сверху.

И тут я подвел первую черту под всей схемой.

Государство в этом случае не тратит ни копейки. Оно лишь проводит реорганизацию отношений между крестьянином и помещиком. Крестьяне не просто могут себя выкупить — они действительно себя выкупают за фиксированную цену в течение нескольких лет. И все это время они обеспечены работой, которая позволяет им и долг гасить, и на жизнь зарабатывать.

Я отложил перо, потянулся к чашке с остывшим чаем, сделал глоток. Чай был ледяной, но я не заметил.

Потом снова склонился над листом.

С барщинными крестьянами подход нужен похожий, но повернутый под землю.

По бумагам государство выкупает таких крестьян из собственности помещика — и с этого момента он над ними власти не имеет. А сами крестьяне объединяются в сельскохозяйственные артели для обработки земли. И артель эту я предлагал «механизировать» — дать хороший инструмент, чтобы пахать, сеять и жать быстрее: конные сеялки, жатки, плуги.

Я сделал пометку на полях: «Инструмент закупать за счет казны, в счет долга артели». Потом зачеркнул и переписал: «Снабжать артель орудиями в долг, погашаемый из первых доходов». Так выходило честнее.

Дальше — самое важное.

Механизированная артель обрабатывает поля бывшего помещика в счет своего долга. Но, благодаря механизации, для этой работы нужны уже не все освобожденные крестьяне. Остаются свободные руки. И вот их я предлагал направить на иные работы — тоже в счет долга перед государством.

А дальше — то, ради чего, по правде, я все это и затевал. Та «революционная» идея, от которой у иных сановников волосы встанут дыбом.

Вместо того чтобы оставлять свободные руки без дела, я предлагал строить производства. Мельницы, лесопилки, мануфактуры по переработке овощей и мяса — те же консервы, которые так нужны и армии, и флоту. Управлять таким производством ставили бы помещика или его доверенное лицо. А крестьяне шли бы туда рабочими.

Тут все зависело от уезда: где выгоднее мельница, где — лесопилка, а где — переработка мяса. Я не стал расписывать все губернские уезды — для черновика хватало самого принципа, а подробности дадут потом, когда придут саратовские цифры.

Но главное я изложил прямо: если помещик отказывается управлять производством — а отказаться он может потому, что сразу выкупных денег в руки не получит — то пишет официальную бумагу, и крестьяне до выплаты долга переходят в подчинение государства.

И вот тут-то и открывалась та самая возможность, о которой я думал еще в первые дни работы.

Таких крестьян, чей помещик отказался, можно направить на строительство железных дорог, на прокладку каналов, на отсыпку и приведение в порядок обычных дорог — тех самых, что каждую весну и осень раскисают в непролазную грязь. За эти работы крестьяне получают плату. Часть идет в погашение долга за выкуп, остальное — на пропитание и жизнь.

Я поставил точку и медленно перечитал третью главу целиком. Она была сырой, местами корявой, но в ней билась та мысль, которую я вынашивал с самого начала: выкуп — не единовременный выброс денег, а переход. Переустройство. Превращение крепостного — в свободного рабочего, а помещика — в управляющего.

И государство при этом не банкрот.

Я выдохнул и взял новый лист, где вывел: «Глава четвертая. О средствах, потребных на выкуп, и о том, отчего казне не надобно изыскивать их единовременно».

Здесь уже не нужно было ничего выдумывать — все вытекало из третьей главы, как ручей из родника. Я писал спокойно, без спешки, выкладывая вывод за выводом.

Ежели следовать предложенной схеме, то сразу крупных сумм для выкупа от государства не требуется. Казна не вынимает из сундука сорок пять миллионов разом, не трясет податными, не влезает в долги к заграничным банкирам. Выкуп превращается из одномоментного платежа в длинный, ровный процесс, который растягивается на годы и оплачивается из заработка самих крестьян.

Я подчеркнул это особо, потому что знал: первым, о чем спросят в комитете, будет именно про деньги. «Где казна возьмет такие суммы?» — вот вопрос, который задал мне сам император, ознакомившись с моим черновиком, и потребовал проработать этот момент. Тогда я не смог ему ответить развернуто, а сейчас ответ уже был. Казне и не нужно брать больших средств. Она лишь переустраивает отношения так, что крестьянин сам выкупает себя трудом, а государство выступает поручителем и надзирателем.

Вторая выгода выходила еще важнее.

По моей схеме происходит плавный переход крестьянина из абсолютной собственности в статус свободного рабочего — пусть поначалу и обремененного долгом. Никакого обрыва, никакой разом наступившей воли, от которой и крестьянин, и помещик шарахаются, как от проруби. Все идет постепенно, шаг за шагом, и человек успевает привыкнуть к новому положению.

И долг этот будет выплачиваться исправно, без задержек. Почему? Потому что он под полным контролем государства. Не помещик будет выбивать недоимку, не староста — а казна, со своими ведомостями, отчетами и чиновниками, которых за нерадивость и спросить можно и нужно.

Я остановился, перечитал. Выходило убедительно, хотя и сухо. Для черновика — сгодится. Потом припишу живых примеров.

Затем я перешел к тому, что сам считал едва ли не главным следствием всей затеи.

Благодаря такому перераспределению обязанностей стимулируется предпринимательская деятельность помещиков. Артелями и производствами нужно управлять — и управлять хорошо. Потому что, если помещик справляется дурно, контроль над артелью или производством у него отнимается и переходит государству.

А государство уже может поступить по-разному. Может назначить управляющего из членов артели — человека, которого работники знают и которому доверяют. Может нанять стороннего управляющего за фиксированную плату. А может передать управление артелью или производством иному помещику — тому, у кого крестьяне приносят доход исправно.

Эта последняя строка далась мне не без колебаний. Передавать дело от одного помещика другому — значило сохранять то сословное начало, против которого я, по большому счету, и затевал все это. Но я понимал: сейчас, в нынешней России, резко рвать с помещичьим укладом нельзя. Пусть уж лучше дельный помещик управляет артелью, чем она развалится без всякого управления.

Я оставил этот пункт как есть, но на полях сделал приписку: «Позже обдумать, не дать ли артели право самой выдвигать управляющего и утверждать его через чиновника». Это была мысль на будущее, опасная, преждевременная, но я не хотел ее терять.

Четвертая глава кончилась. Я откинулся на спинку стула и прикрыл глаза.

Голова гудела от цифр и слов. За окном уже был давно полдень, снег все шел, и в комнате стало совсем сумеречно. Я потянулся зажечь лампу, но замер на полпути.

Оставалась еще одна глава. Пятая. И о ней я не писал в первоначальных набросках — она сложилась только сейчас, по ходу работы.

Я подумал и вывел на новом листе: «Глава пятая. О предупреждении злоупотреблений в артелях и производствах».

Вот где была настоящая мина. Затеять артели и производства — полдела. Гораздо труднее сделать так, чтобы они не превратились в те же крепостные вотчины, только под новой вывеской. Если не прописать правил — помещик или назначенный им управляющий быстро приберет людей к рукам, и вся моя затея обернется тем же самым рабством, только без старых бумаг.

Я начал писать.

Для избежания злоупотреблений необходим трудовой кодекс. По сколько часов должны работать крестьяне — я отмерил двенадцать летом и десять зимой, с перерывом на обед и короткий отдых, а также добавил выходных — вместо одного воскресного дня еще и суббота в придачу. Хотел вначале прописать восьми часовой рабочий день, но такое посчитают слишком революционным. Тут и сокращение рабочего дня до двенадцати часов, а зимой до десяти — великое послабление. Дальше — за что и кто имеет право их наказывать, за что — поощрять. Виды наказаний и поощрений я расписал отдельным столбцом: от выговора и денежного штрафа до отстранения от работы; от похвалы и прибавки — до доли в прибыли артели.

А дальше — самое важное. Я написал это медленно, стараясь, чтобы каждая буква легла ровно.

Способ выхода крестьянина из артели или производства не должен быть ничем ограничен. Крестьянин имеет право покинуть артель или производство, даже если на нем еще висит долг.

Я оторвал перо и, не удержавшись, подчеркнул эту строку дважды. Потом дописал ниже.

В таком случае крестьянин подает прошение чиновнику о переводе в другое место отработки своего долга — в другую артель, в другое производство либо на работы, производимые государством. Ежели же долг уже отработан, то и никакого прошения не требуется — человек просто уходит.

Я поставил точку и отложил перо.

Черновик лежал передо мной — пять глав, исписанных убористым, местами скачущим почерком. С первой до последней строчки это была еще не реформа, а ее скелет, но скелет, по которому уже угадывалось живое тело. Я перечитал последнюю главу, потом всю тетрадь разом, сшитую из отдельных листов, и поймал себя на том, что за окном уже совсем стемнело. Зимний день в Петербурге короток.

Снег валил густой, отвесный, и в его белой круговерти город за окном казался ненастоящим. Я зажег лампу, и по стенам кабинета поплыл желтый круг.

День, начавшийся с отъезда Анны, ушел в работу незаметно. Я просидел до самого вечера, не чувствуя ни голода, ни усталости, и только теперь, когда последняя строка легла на бумагу, тело напомнило о себе: ныла спина, затекли ноги, пальцы правой руки свело от пера.

Я поднялся, размял плечи, подошел к окну. Внизу, во дворе, у фонаря стоял дворник с метлой, но почти не мел — просто стоял, задрав голову, и смотрел, как сыплет снег. Я его понимал — незачем выполнять бессмысленную работу, лучше дождаться, когда снегопад хоть немного утихнет.

Потом обратил внимание на женские голоса — негромкие, перебивающие друг друга. Настя и Александра, судя по всему, все еще возились с платьями.

Я задул лампу и вышел из комнаты. Девушки из спальни переместились в гостиную. Там было тепло и светло. На диване, на спинках кресел, на полу — всюду лежали платья, юбки, отрезы ткани, и в этом ворохе, как острова, белели листы с выкройками. Софья сидела на низкой скамеечке, держа на коленях шкатулку с пуговицами, и с серьезным видом перебирала их по одной.

Александра стояла посреди комнаты на табурете, а Настя ходила вокруг нее с лентой-аршином, то прикладывая ее к плечам, то к талии, то к подолу.

— Вот тут заузить, — говорила Настя, прищурившись. — А тут, наоборот, выпустить. У тебя спина хорошая, ее прятать нельзя.

— Я уже года три не носила ничего приталенного, — отозвалась Александра не то смущенно, не то с облегчением.

— Вот и хватит.

Заметив меня, Настя обернулась.

— Ну наконец-то. Мы тебя звали дважды. Ты не слышал.

— Я работал.

— Вижу. Иди сюда, посмотри.

Я подошел. Александра и правда стояла на табурете, раскинув руки, как большая тряпичная кукла, и при моем приближении порозовела.

— Не смотри так пристально, — попросила она.

— Я не пристально, — ответил я. — Я оцениваю.

— И как?

Я окинул взглядом темно-синее платье, которое Настя приложила к ней спереди.

— Тебе идет синее. Лицо от него становится собраннее.

Александра хмыкнула, не зная, считать ли это комплиментом.

— Вот, — Настя ткнула пальцем в ворот, — здесь сделаем поуже, по-городскому. И кружево не нужно, оно только старит. Пусть будет гладкий лиф и юбка без лишнего. А вот Софье…

Она обернулась к девочке. Та подняла голову, сжимая в кулачке медную пуговицу.

— … Софье сошьем теплое, с меховой опушкой. Зима долгая. И платье к выходу, синее в полоску, как у моряков, — она покосилась на меня. — У Зубовых ведь все в семье с флотом повязаны?

— Мама, у меня будет как у моряка? — спросила Софья, и глаза у нее снова сделались круглые.

— Может, не стоит? — попробовала отказаться Александра.

— Стоит, — решительно мотнула головой Настя

Я молча стоял и смотрел на них. Пока что ответа от меня и не ждали. Еще вчера Александра жалась к стене у окна в чужом доме, а теперь стояла посреди комнаты с платьем, примеряя на себя не ткань, а ту жизнь, от которой ее когда-то отрезали. Настя сновала вокруг нее с ножницами и лентой, и в ее суете не было ни капли снисхождения — только азарт человека, который любит переделывать чужое надоевшее в чужое новое, открывая для меня новую грань своей личности.

Я вдруг подумал, что в этот день — первый после Рождества — дом, сам того не зная, встал на новые рельсы. Анна уехала на свою квартиру. Я заперся с реформой. А эти две женщины, оставшись вдвоем, сделали то, что умели делать русские женщины во все времена: принялись обживать пустоту, сшивая ее в нечто теплое и годное для жизни.

Мои мысли прервал стук в дверь. Девушки притихли, с любопытством покосившись в сторону прихожей. У всех нас одновременно возник один вопрос — кто же это мог быть?