24 декабря 1859 года

Петербург. Доходный дом, где живёт Роман

Стоило мне проводить Шпаковского, как у дверей тот столкнулся с Тихоном.

— Господин, тут вам записку просили передать, — протянул слуга мне конверт.

Удивившись, от кого может быть послание, я вскрыл конверт, не выходя из прихожей, и быстро прочитал несколько коротких строк.

Оказалось, писал мне Милашин. Он сообщал, что условия нашего договора им выполнены. И в качестве доказательства к письму прилагалась копия приказа о его переводе в Варшаву, заверенная канцелярией. Все кратко, сухо, без просьб и без напоминаний.

Я тут же вспомнил о своей части договора. Обещал ведь забрать заявление о клевете, как только Милашин переведётся. Раз обещал, надо выполнять. Тем более когда мой оппонент свою часть уговора уже исполнил.

Я положил копию приказа в нагрудный карман и вышел из дома.

Полицейский участок не обошла подготовка к празднику. Помимо уже привычных запахов табака и сивухи от парочки задержанных выпивох, тут же у дежурного офицера стояла на рабочем столе иконка с Христом и лежала веточка ели, распространяя хвойный аромат, а рядом горели пара свечей. Полицейский поднял голову от бумаг, оглядел моё пальто и, видимо, решил, что пришёл проситель с достатком, потому что заговорил вежливо, хотя и без тепла.

— Чем могу-с?

— Подавал заявление о клевете, — сказал я. — На Милашина Ивана Сергеевича.

Он полистал журнал, водя пальцем по столбцам.

— Имеется такое. Что-то еще добавить хотите?

— Желаю его забрать.

— Никак нельзя, — покачал головой полицейский. — Бумага в деле, обратного хода ей нет. Ежели только мировой судья…

— Тогда хочу написать новое, — перебил я офицера, вспомнив, что нечто подобное уже проводил в Царицыне, когда у меня был конфликт с Михайловым. — О том, что все наши разногласия улажены, претензий к господину Милашину больше не имею.

Офицер поднял на меня глаза. В них мелькнуло понимание: он не впервые видел человека, который пришёл забирать одно, а вместо этого оставляет другое.

— Изложите, — сказал он, пододвигая ко мне чистый лист и чернильницу.

Я сел за стол у окна. Перо само легло в руку, но я помедлил, подбирая слова. Чуть напряг память, и вскоре перо заскользило по бумаге. Писал я кратко: прошу прекратить преследование Ивана Сергеевича Милашина, претензий к нему не имею, обвинение снимаю, прошу считать прежнее заявление недействительным.

Перечитал. Поставил число и подпись. Дежурный офицер принял лист, пробежал глазами, сдул с него невидимую пылинку и приложил к делу.

— Вот теперь по-христиански, — сказал он негромко. — Прощать-то всегда спокойнее. Тем более — Рождество на носу. Господу такое точно по нраву будет.

Я промолчал. Нет смысла говорить этому набожному полицейскому, что прощение тут не причем, а все дело в нашей сделке с Милашиным.

На улицу вышел с лёгким чувством, будто снял с плеч мешок, о котором до того не подозревал. Дело закрыто, Милашин уезжает, и больше мы с ним, даст бог, не встретимся.

До дома было минут двадцать пешком. Тихона я не брал — тот возил Настю с Александрой до рынка, где они решили прикупить подарков. Это я уже со своей стороны о них позаботился, а вот девушки хотели тоже сделать ответный сюрприз.

Я шёл вдоль стен по обледенелому тротуару и думал, как быстро в этом городе решаются дела, если их не откладывать. Под ногами скрипел снег, изо рта шёл пар, где-то над крышами каркала ворона.

И тут я поскользнулся.

Левая нога ушла вперёд, я взмахнул руками и рухнул на бок, больно ударившись бедром о мостовую. В ту же секунду сбоку, в шаге от моей головы, что-то рухнуло с крыши — с таким грохотом, будто сбросили мешок с камнями.

Я обернулся.

На мостовой лежала сосулька. Даже не сосулька — ледяная глыба длиной с мою руку и толщиной с кулак. Она раскололась на куски, и самый большой осколок вонзился в снег ровно там, где мгновением раньше была моя голова.

Меня обдало жаром. Я сидел на мостовой и смотрел на осколки. Если бы не подошва, скользнувшая на обледенелой кочке, эта глыба проломила бы мне череп, как яичную скорлупу.

Поднялся я не сразу. Сначала осмотрел крышу.

Дом был старый, четырёхэтажный, с высоким карнизом. И вот что странно: на карнизе больше не висело ни одной сосульки. Весь край крыши был чист, будто по нему прошлись ломом. Первая мысль — откуда сосулька взялась зимой, а не весной, нашла свой ответ довольно быстро. Над крышей курился дымок из печных труб — те растапливали снег вокруг себя, оставляя на крышах черные проплешины, а вниз стекали капли, застывая по пути и образовывая те самые сосульки. Но смущало меня другое. На всех крышах в округе эти опасные для прохожих «сталактиты» были сбиты. Дворники в Петербурге не даром свой хлеб едят и сбивают сосульки целиком, а не выборочно. Если бы по крыше ходили с ломом, сбили бы и эту. Хотя халатность никто не отменял. Мало ли, может, ее было незаметно сверху или неудобно дотягиваться.

Как бы то ни было, мне просто «повезло», что она решила свалиться именно сейчас и именно мне на голову. Такое тоже бывает. Как хорошо, что я поскользнулся! Иначе бы…

От осознания, что мог умереть так банально и нелепо, внутри всё сжалось. Запоздалый испуг накрыл меня только теперь — задрожали руки, заколотилось сердце, под воротником стало мокро от пота. Я перекрестился, сам не заметив, что делаю, и пошёл домой быстрым шагом, то и дело поглядывая вверх. А то ведь не только сосулька может упасть, но и как в том анекдоте — из-за угла прилетит кирпич.

* * *

В окне четвертого этажа шевельнулась штора.

За ней стоял человек, которого уличный прохожий не заметил бы: тёмное пальто без блеска, худое бритое лицо, руки, сложенные за спиной. Он смотрел на Романа сквозь щель между шторой и рамой и не двигался.

Агент видел всё. Видел, как Винокуров поскользнулся на ровном месте, как ушла вперёд нога, как тело опрокинулось на бок. И видел, как глыба льда, которую он сам, подгадав момент, перестал удерживать хитро повязанной на сосульке бечевкой, рухнула в снег рядом с головой цели. Бечевка улетела следом, но мужчина не переживал за это. В общем крошеве ту и не видно совсем, а если бы все сложилось удачно, то ее должен был забрать стоящий на подстраховке подчиненный. Он же и должен был развести панику и позвать городовых, для придания всей ситуации последние штрихи несчастного случая. Но…

Мимо.

Руки за спиной мужчины сжались в кулаки. Верный сын Британии не выругался, только медленно выпустил воздух сквозь зубы — так, что стекло у самого лица на миг затуманилось.

Он подготовил этот удар сразу, как получил приказ. Самые частые маршруты Винокурова, когда он ходит пешком, были известны. Найти поблизости к доходнику, где живет цель, подходящий дом трудностей не составило. А там парочка умелых и ловких людей пробралась на крышу и прикрепила «снаряд» так, чтобы не привлекать ничье внимание. Да и кто смотрит наверх в обычной жизни? Ну а дальше оставалось лишь ждать. И лишь когда стало известно, что цель покинула дом, этот вариант «несчастного» случая из одного из подготовленных превратился в основной.

Мужчине казалось, что он всё рассчитал. Рост, шаг, скорость. Даже подстраховался, чтобы цель не решила нанять извозчика — нанятые ухари устроили затор на дороге, прекрасно видимый с выхода из полицейского участка. Все шло идеально… Пока Винокуров не поскользнулся.

Просто поскользнулся. На обледенелой кочке, которую агент не заметил, потому что сверху она сливалась с остальной мостовой. Случайность. Пустяк, из тех, что невозможно предусмотреть.

Лёд в итоге разбился о камни, а не пробил череп цели.

Мужчина проводил взглядом фигуру, которая быстро удалялась по тротуару, то и дело оглядываясь на крышу. Пальто развевалось, изо рта шёл пар. Живой. Целый. Только прихрамывает на левую ногу.

— Чёртова скользкая мостовая, — процедил агент едва слышно.

Он не стал отходить от окна, пока Винокуров не скрылся за поворотом. Потом опустил штору, прошёл в глубину комнаты и сел за стол. Мужчина налил из графина воды, отпил и заставил себя думать спокойно.

Провал не был катастрофой. Сэр Крэмптон предвидел, что с первого раза может не выйти, и потому приказ звучал не как «убей сегодня», а как «устрани тихо». На такой случай у британцев были заготовлены другие сценарии. Смерть от падающей сосульки — самый чистый из них: зима, Петербург, каждый год кто-то гибнет подо льдом, и никто не ищет злого умысла. Но имелись и запасные.

Например, пожар от случайно опрокинутой лампы среди ночи. Дома в Петербурге пусть и каменные в большей своей части, но от дыма погибают куда чаще, чем от открытого огня. Или извозчик, который на скользком повороте «не справится» с лошадью и зацепит пешехода оглоблей. В крайнем случае, можно имитировать ограбление. Вот только не желательно — ведь преступников тогда будут искать, а это след. Хотя мужчина предпочел бы именно последний вариант, как самый надежный и простой.

Спустя минуту размышлений, он открыл саквояж, достал лист бумаги и начал составлять список. Он писал медленно, по-английски, короткими строчками: где Винокуров бывает, в какие часы выходит, кто при нём состоит. Отмечал, что рядом почти всегда слуга, а иногда и девицы разные — значит, действовать надо так, чтобы даже если они попадут под удар, это все равно выглядело как стечение обстоятельств.

Покончив с записями, агент спрятал лист в подкладку сюртука и встал у окна ещё раз. Улица была пуста, только дворник с лопатой скрёб мостовую на другой стороне. Снег шёл понемногу и уже присыпал и осколки льда, и след от падения. Бечевку наверняка уже забрал подручный.

К вечеру никто не отличит это место от десятка других.

Агент позволил себе усмехнуться — невесело, одним краем рта. Первый сценарий сорвался, но Винокуров не узнал о нём ровным счётом ничего. Для него всё осталось случайностью. Испуганный, оглядывающийся, поскользнувшийся на мостовой человек идёт сейчас домой и благодарит бога за то, что жив.

И это было хорошо.

Пусть живёт. Пока.

Мужчина поправил штору, чтобы та висела ровно, как висела до его появления, и вышел из комнаты, бесшумно притворив за собой дверь.

* * *

Домой я добрался быстрым шагом и всё ещё ощущал, как колотится сердце. Сосулька, точнее, её осколки, так и стояли у меня перед глазами: ледяная глыба в снегу, скол на карнизе, чёрный след на том самом месте, где мгновением раньше была моя голова. Я гнал от себя эти мысли, но они возвращались, как озноб. И самым пугающим было то, что подобное ни предвидеть нельзя было, ни защититься. Никакие мои тренировки здесь бы не спасли.

В прихожей меня встретила уже как видно вернувшаяся с рынка Настя. Взглянула на моё лицо, на снег, налипший на пальто, и сразу нахмурилась.

— Что случилось? На тебе лица нет. Неужели в полиции что-то пошло не так?

— Нет, в полиции проблем не было. Написал новую бумагу о том, что претензий к Милашину у нас больше нет. Ее приняли без возражений.

— И от чего тогда у тебя такой вид?

Я не хотел пугать её раньше времени, но и врать не умел. Пока раздевался, коротко рассказал про сосульку. Про то, как поскользнулся на ровном месте и как лёд рухнул в шаге от моей головы.

Настя побледнела. Она шагнула ко мне, взяла за руку и сжала так, будто проверяла, что я настоящий, живой.

— Господи, Роман…

— Со мной всё в порядке. Господь уберёг, — сказал я, и впервые за последние полчаса мне стало немного легче. — С крыши просто упало. Зима.

— Зима, — повторила она недоверчиво, но спорить не стала.

В гостиную я вошёл уже почти спокойным. Александра стояла у стола и разбирала свертки, которые они накупили с Настей. При виде меня она, как всегда, кивнула сдержанно, но взгляд у неё был цепкий — тоже заметила, что я не в себе.

И тут из кресла у окна поднялся Мусоргский. Я не сразу его заметил: он сидел тихо, будто свой человек, и успел, судя по всему, пообщаться с дамами до моего прихода. А Настя не сказала о госте из-за моего вида — отвлеклась на историю с сосулькой, вот похоже все остальное и вылетело у нее из головы.

— Роман Сергеевич! — тем временем Мусоргский шагнул ко мне и протянул руку. — Наконец-то! А я уж думал, вы до вечера пропадёте.

— Добрый день, Модест Петрович. Простите, что заставил ждать. Дела были.

— Понимаю, но сейчас-то вы свободны? Уж извините, что без предупреждения. Анастасия Петровна была так любезна, что составила мне компанию. Однако я к вам не просто так.

Он отступил на шаг, оглядел меня с ног до головы, как оглядывают человека, которому сейчас предстоит сообщить что-то важное, и улыбнулся широко, по-детски открыто.

— Я к вам с приглашением. Милий Алексеевич Балакирев собирает у себя на Рождество небольшое общество. Своих, по духу. И он очень, очень хочет с вами познакомиться.

— Балакирев? — переспросил я, хотя фамилию, разумеется, знал, ведь Венявский уже предупреждал меня о нем.

Похоже, предостережение Генрика начинает сбываться. И дальнейшие слова Мусоргского лишь подтвердили это:

— Он самый. Я, признаться, изрядно расписал вас перед ним. И про ваши песни, и про то, как вы держались в Михайловском, и про ваш талант. Милий Алексеевич загорелся. Говорит, такие люди нынче на вес золота.

Его слова вопреки ожиданиям Модеста вызвали у меня дискомфорт и желание поскорее попрощаться с настырным композитором. Не раз ведь уже ему говорил, что музыка для меня — второстепенное дело. А он не унимается. Еще и Балакирев какой-то… У которого непонятные разногласия с Рубенштейном, и встревать в их распри мне совершенно не хочется! Вон, я до сих пор гадаю — Антон Григорьевич хотел поменять аранжировку к выступлению перед императором из злого умысла, или действительно пытался помочь так, как видит.

— Благодарю за честь, — ответил я парню осторожно. — Но я собирался провести праздник в кругу семьи. Рождество всё-таки.

— И прекрасно! — Мусоргский даже всплеснул руками. — Поэтому я и говорю: приезжайте со своими дамами. Анастасия, Александра — все. И Анну берите! У Милия Алексеевича дом большой, всем места хватит. Свои люди, по-домашнему. Не приём, а вечер.

Он переводил взгляд с меня на Настю, и я видел, что ей эта затея не кажется дурной. Александра стояла у стола, опустив глаза, и никак не показывала своего мнения.

— Модест Петрович, — начал я мягко, — право, неудобно. Я человек не столичный, к большим собраниям не привык. И дамы мои устали. Домашний вечер нам спокойнее.

Мусоргский нахмурился, но только на мгновение. Потом подошёл ближе и взял меня за локоть.

— А я не приму отказа, — сказал он весело, но с ноткой, в которой слышалось упрямство. — Не для того я вас полчаса дожидался, Роман Сергеевич. Милий Алексеевич мне не простит, если я вернусь без вас.

Я открыл рот, чтобы возразить, но он уже отпустил мой локоть и попятился к двери.

— Всё, решено! — объявил он. — Жду вас с вашими дамами. И смотрите, я обижусь. Ей-богу, обижусь!

— Модест Петрович, дайте хоть подумать…

— Думать вредно! — крикнул он уже из прихожей. — На Рождество не думают, а едут к друзьям!

Хлопнула дверь. Я остался стоять посреди гостиной, не зная, смеяться мне или злиться.

— Убежал, — сказал я растерянно.

Настя улыбнулась, прикрыв рот ладонью.

— А по-моему, он славный. И настойчивый.

— Настойчивость его не знает границ, — буркнул я недовольно.

Прошёл к окну. Мусоргский уже выскочил на улицу и, запахивая пальто, зашагал прочь, едва не поскользнувшись на льду. Он шёл быстро, размахивая руками, и издалека казался человеком, которому не терпится жить.

— М-да… — протянул я задумчиво. — Огорчится Модест Петрович, когда мы не придет.

— А может… — робко начала Настя, — все же сходим?

— Ты этого хочешь? — удивленно повернулся я к любимой.

— Раз Модест Петрович так просил, — сказала она тихо, — нехорошо отказываться.

Но я понял, что дело не в Мусоргском, а в желании Насти выйти в свет. Вон как она поглядывала на свое новое платье, которое не смогла «выгулять» у Елены Павловны в салоне. Я посмотрел на Александру. Та молчала, и в ее глазах не было возражений. Все-таки провести вечер среди музыкантов и композиторов это не то же самое, что выйти в свет во дворце у тети императора. И я… сдался.

— Хорошо. Только еще надо у Анны спросить — согласна ли она пойти с нами? Мы же ей обещали этот день провести вместе.

Аня пришла вечером. Она явилась, когда в доме уже зажгли лампы, и гостиная пахла хвоей сильнее обычного. Раскрасневшаяся с мороза, в меховой накидке, с которой не сбили снег, девушка вошла шумно, как входят к своим, и сразу наполнила дом движением.

— Чуть не опоздала, — сказала она, целуя сестру в щёку. — Извозчик ехал так, будто вёз покойника, а не живую женщину.

Настя отстранилась первая. Улыбнулась радостно:

— Ты к ночной службе успела, а это главное. Сейчас все вместе пойдем.

Раздеваться Аня не стала, оставшись нас ждать на пороге. Настя с Александрой и Софьей уже успели обуться и сейчас спешно накидывали пальто. Я тоже одевался, хотя и не так охотно, как девушки. Что естественно было замечено:

— Ты чего такой кислый? Праздник же!

— Завтра праздник, — уточнил я.

— Нет, — возразила Настя, — Рождество со службы начинается. Неужто ты не хочешь идти?

— Устал просто, а там стоять… — отделался я отговоркой.

Признаться честно, в мыслях я хотел остаться дома. Но я понимал, что ломать традиции и устои нынешнего времени нельзя, а потому смирился с предстоящим походом.

На улице было морозно и темно. Снег скрипел под ногами, изо рта шёл пар, над крышами стояла такая звонкая тишина, что каждый звук разносился далеко. Тихон уже ждал нас в карете. Пришлось потесниться, Софью взяли на руки, а Насте и вовсе пришлось умоститься мне на колени, но пусть с трудом, внутрь мы вошли все. И до церкви долетели быстро, а вот перед ней Тихону пришлось затормозить. Здесь уже собралась толпа людей, и подъехать вплотную не представлялось возможности. Дальше только пешком.

У церкви уже собрался народ. Люди стояли у паперти, крестились, кланялись, шли внутрь, и пар от их дыхания поднимался над головами сплошным облаком. В дверях возникла небольшая давка, и я придержал девушек, чтобы в этой сутолоке им не отдавили ноги или случайно не ткнули локтем в бок.

Внутри было тепло и тесно. Пахло воском, ладаном и мокрой овчиной. Служба ещё не началась, но народ уже гудел тихо, как улей перед первым снегом. Сёстры встали рядом, и я оказался между ними, чувствуя, как с двух сторон прижимаются тёплые плечи.

Настя перекрестилась и шепнула, не глядя на меня:

— Ты сегодня какой-то задумчивый. Помолись. Легче станет.

Я кивнул. Поднял глаза к иконостасу, где уже загорались свечи, и впервые за все время пребывания в этом теле и мире искренне поблагодарил Всевышнего, что он отвел от меня беду. И на душе реально стало легче. Может, зря я так предвзято отношусь к церкви? Надо об этом обязательно подумать. К тому же времени на это у меня — целая ночь.