Пиво Münchner Hell — потрясающий лагер с мягким и сухим финишем, идеальный для повседневного употребления — было произведено в Мюнхене в XIX в. на пивоварне Spaten и составило конкуренцию светлым сортам типа Pilsner, более распространенным на юге Германии. Münchner Hell отличается чистотой, мальтозностью, золотистым цветом и сладко-зерновым солодовым вкусом с пряными, цветочными или травяными нотками, сбалансированными сдержанной горечью, превращающей пиво в освежающий напиток. В различных рецептах в качестве ингредиентов используют континентальный пильзнерский солод, сорта традиционного немецкого хмеля типа жатецкого и чистые немецкие дрожжи низового брожения. А сейчас, прежде чем углубиться в дегустацию, возможно, мы зададимся вопросом, обязаны ли качество и основные характеристики этих разновидностей пива оригинальному рецепту, на базе которого сочетаются, создаются и смешиваются различные варианты, или же свойствам сырья. Этот вопрос вызвал страстный и напряженный спор в самом центре Германии в XIX в. между идеалистами в лице Фихте, Шеллинга и Гегеля — защитниками первого варианта — и их непосредственными последователями, даже учениками, в лице Фейербаха и Маркса.

Все начинается с Канта. При жизни никто не осмеливался сомневаться в словах учителя, но после смерти его труды подверглись критике. Больше всего возражений в кантианской философии вызывает понятие ноумена, или «вещи в себе». Для кенигсбергского профессора ноумен хоть и являлся причиной наших ощущений, источником нашего знания, представлял собой непостижимую реальность. Пользуясь гастрономическим языком, можно было бы сказать, что причиной, создающей в нашем мозгу форму, цвет и запах, свойственные пинте Münchner Hell, является нечто, что ускользает от нас, выходя за пределы нашего познания. Прочитав «Критику чистого разума», Фихте, Шеллинг и Гегель решили, что если так оно и есть и в нашем распоряжении лишь содержание нашего разума, то действительностью мы называем не что иное, как идеи субъекта. Так зародился немецкий идеализм, одно из важнейших философских направлений, имевших большое культурно-историческое значение. Идеалисты специализировались на огромных замкнутых, абсолютных философских системах, с помощью которых они пытались переварить реальность, находящуюся в постоянном становлении и непрерывном процессе развития. Мир для них представлялся результатом активной созидательной деятельности всеобщей духовной субстанции (сознающего себя «мирового разума»), которая разворачивается в ходе истории и которую эти кулинары идей называли абсолютным духом. Выходит, если я варю в своем уме свой мир, то должен быть какой-то всеобщий разум, который варит меня и любого варильщика, что существует, существовал и будет существовать. Все сущее, даже такое материальное, как солод, соцветия хмеля, вода или дрожжи, — лишь миг в развитии первоначальной идеи, которая по законам диалектики материализуется в последующие воплощения себя самой.

Спекуляции идеалистов породили не только новые рецепты Münchner Hell, но и кое-что более опьяняющее: национализм. На взгляд Гегеля, каждый индивид является частью большого целого — народа с историей, которая предшествует ему и формирует его. Таким образом, индивидуальная свобода может состояться только через национальную. Для Гегеля при наличии внутри обществ механизмов, способных выстроить судьбу каждой нации, сила воли людей как индивидов не имеет никакого значения и воплощается в «добровольном служении делу национальной самореализации, которая одновременно является и личной самореализацией». Получается, что мы, индивиды, — исключительно ингредиенты национального блюда, придающего нам смысл, а вне его — лишь бесформенная и неудобоваримая масса. Действительность — это все, а не часть или мгновение. Квашеная капуста не сводится к кочану или процессу брожения. Говорить о ней — значит подразумевать весь путь, который проходят ингредиенты, пока не станут идеальным гарниром к мясу, особенно подходящим к рульке. Мыслить действительность в идеалистических терминах — значит, следовательно, мыслить абсолютное: целое, тотальное, завершенное, то, что не исключает ни одной части и ни одного мгновения; совершенное, безусловное, то, что не нуждается ни в каком оправдании, кроме того, которое само дает себе, в противоположность относительному, что оправдывается через связь с абсолютным. Уже начинают выглядывать уши национализма?

Являясь философской версией романтизма, идеализм совершил переоценку чувств (особенно национального) как источника знания и способа познать истину в противоположность абстрактному разуму. Хорошим примером выступают стихи Гёльдерлина, ученика Фихте и Шиллера, провозглашающие полную свободу самовыражения для своих эмоций:

Нынче сердце мое жизни святой полно,

Счастлив я и люблю! Вы же внимали мне

Лишь когда я гордыни

Суесловья исполнен был.

Привлекает толпу лишь гомон рыночный,

И в чести у раба лишь сила властная.

Чтит божественный образ

Лишь кто богу подобен сам [120].

Эта защита чувств привела к тому, что идеализм на первый план выдвинул искусство и эстетику в ущерб науке, провозгласил глубокий мистический и религиозный смысл, представил жизнь в виде бесконечной драмы, состоящей из диалектической борьбы и противостояния, заявил о присущей человеку тоске по свободе и осмыслил историю человечества как историю борьбы за эту свободу. Для Гегеля история не более чем «осуществление свободы», процесс, который через борьбу ведет нас к счастливому финалу, к фазе наивысшего развития: состоянию нации с монархическим устройством, поскольку именно таково «устройство эволюционного разума, а все остальные устройства соответствуют низшим уровням эволюции». Право же народа на суверенитет Гегель считает суверенной глупостью, поскольку «народ представляет собой ту часть государства, которая не знает, чего она хочет» [121], и только лидеры должны воплощать в себе волю «народного духа» (Volksgeist), еще одного из ключевых понятий, уготовленных идеализмом для современности. Это понятие подводит нас к мысли о том, что каждому народу свойственны общие черты, которые определяют его в процессе его исторического становления. Фихте и Гердер получали наивысшее наслаждение, стряпая теории, основанные на этом типичном для идеалистской кухни понятии. Гердер отстаивал существование отдельных, независимых народов (со смешением шутки плохи), каждому из которых присущи характерные культурные, расовые, психологические и, разумеется, кулинарные черты. Черты эти сформировались задолго до появления людей, составляющих народ в данный момент, и превосходят их по своей значимости. Если читатель пьет пиво как воду, поедает рульку с квашеной капустой и наслаждается хорошим куском черного хлеба, то он немец по всем уставам. Вопреки утверждениям классиков, в искусстве и гастрономии не существует универсальных норм: каждая кухня воплощает в себе и отражает — стоит лишь присмотреться повнимательнее — национальный характер. На столе любого народа найдутся блюда, насладиться которыми можно в свойственной человеческому существу манере. По крайней мере, так полагает Гердер:

…поскольку человек берет свое начало от рода и возникает каждый в своем племени и роде, то уже поэтому все его образование, воспитание и образ мысли являются генетическими. Вот где источник особенных национальных характеров, глубоко отпечатлевавшихся в наидревнейших народах, они явственно рисуются во всех действиях и проявлениях всякого народа на этой Земле. Как бьющий из земли ключ принимает в себя силы, частицы и вкус почвы, в которой он накапливался, так и древний характер народа проистек из родовых черт, из условий его части света, из обстоятельств образа жизни и воспитания, из дел и подвигов, совершенных в эту раннюю пору, — из всего, что досталось в удел народу. Нравы отцов проникли глубоко в душу и стали внутренним прообразом для всего рода [122].

(«Идеи к философии истории человечества»

(Ideen zur Philosophie der Geschichte der Menscheit),

1784–1791)

Гегель говорит о Gesamtheit, то есть о «тотальности», которую составляет дух народа. Являясь частью этой тотальности, индивид живет в природном мире, на земле, в воздухе, в воде, из которых складывается его страна, его родина; однако существует история, история поступков, совершенных его предками и хранимых в памяти каждого индивида; есть также институты, обычаи, законы, религия, искусство… Все это образует «тотальность» (Gesamtheit), в которой заключен «народный дух» (Volksgeist). «Народный дух» — это то, из чего происходит и в чем существует индивид. Поэтому каждый представитель народа — воплощение этого духа. Каждый — дитя его и одновременно дитя своего времени. Именно эта особенность отличает Гердера от Гегеля: в представлении последнего дух народа есть нечто находящееся в движении, а не неизменное и аисторичное. Не только мы как индивиды представляем собой очередной росток «народного духа» и воплощение «тотальности», они находят свое отражение также и в форме и материале ложки, которой баварский крестьянин поедает свой cуп с блинной лапшой (Pfannkuchensuppe) или мясной бульон. Дело в том, что продукты существуют не для того, чтобы питать наше тело и наш дух, а чтобы служить материализацией духа.

Если к этому моменту читатель не достиг еще полного понимания всех премудростей гегелевской мысли и начинает сомневаться в своих умственных способностях, то это не повод для беспокойства: проблема не в нем, а в философе, который договорился до того, что лишь одному человеку удалось его понять. Конечно же, он имел в виду себя.

Гегель мозги сломал, размышляя о противоречиях и пытаясь впихнуть их в рамки своей системы. Одной из дихотомий, занимавших его больше всего, было противопоставление внешнего и внутреннего. Огромное количество страниц в своих работах он посвятил описанию того, как что-нибудь внешнее становится частью нас: господин, закон, народ, а также — почему бы и нет — пища, раз уж одним из наиболее интересующих и интригующих его процессов было пищеварение. С помощью этой дихотомии философ раскрыл парадигму всего процесса ассимиляции, используя еду в качестве метонимии для продуктов культурной деятельности человека. Ассимиляция представляет собой один из этапов перехода к субъективности, на котором организм достигает определенного типа усвоения противоположной ему, неорганической внешней природы, которую он должен преодолеть. Это полное напряжения диалектическое отношение, поскольку, по мнению Гегеля, животное находит в пище как собственное отрицание, так и свое «внешнее и материальное условие». Организм должен принять внешнее как субъективное, усвоить его, отождествить с собой; и это есть процесс ассимиляции. Пищеварение представляет собой одну из трех стадий этого процесса:

• Теоретический процесс (чувственное восприятие, служащее распознаванию предполагаемых к употреблению продуктов и через вкусовые ощущения запускающее процесс переваривания).

• Реальный, практический процесс (переваривание).

• Синтез обоих процессов, идеально-реальный процесс, приспособление неорганического для целей живого существа. А вот и вишенка на торте: этот синтез завершается половым влечением, а также выделением экскрементов, что, по мнению Гегеля, является символом художественного творения. (Продолжать метафору не будем на случай, если среди нас присутствуют люди с повышенным рвотным рефлексом.)

Идеалистское пищеварение начинается с ощущения недостатка по отношению к внешней природе и стремления преодолеть как это ощущение, так и внешнюю природу, определяемую как его источник. Поглощающее пищу органическое существо создает и сохраняет собственную реальность через преодоление реальности, отличной от его собственной, через «преобразование» чужой реальности в собственную, через «ассимиляцию», «интериоризацию» реальности «чужеродной», «внешней». Самая первая форма, в которой мы сталкиваемся с миром, с внешней природой, выражается в терминах голода.

Возможно. На самом деле весьма вероятно, что сам Гегель был нетрезв в момент редактуры какой-нибудь из самых своих непостижимых страниц истории философии. Автор «Феноменологии духа» считался большим любителем бордо. Сохранилось одно из его писем о покупке вина из Медока:

Имею честь еще раз просить вашего благоволения прислать мне бочку вина, на этот раз из Медока. Деньги вы должны были уже получить, но умоляю упаковать его хорошенько, поскольку в прошлый раз верх бочки сгнил, из-за чего часть вина пролилась.

Возможно, читателю удастся постичь гегелевскую систему во всей ее глубине, если он обзаведется бочкой вина из Медока. Ведь мы не можем исключить, что опьянение — естественное состояние идеалиста. Неплохо бы проверить, не увеличится ли под воздействием алкоголя количество понявших Гегеля.

У идеалистов оказались строптивые, дерзкие и доставучие ученики, придавшие философии направление, противоположное тому, которое предполагали их учителя. Один из наиболее радикальных его представителей, Людвиг Фейербах, в своей работе «Популярное учение о питательных продуктах» (Lehre der Nahrungsmittel: Für das Volk), изданной в 1850 г., написал: «Если нужно улучшить народ, то вместо речей, осуждающих грехи, дайте ему более качественные продукты. Человек есть то, что он ест» [123]. Этим изречением Фейербах отправлял подальше своих ханжей преподавателей и напоминал им, что их «не хлебом единым жив человек, но всяким словом, исходящим из уст Божьих» — чушь собачья, призванная оправдать голод, вызванный социальной несправедливостью. «Попробуйте сами питаться словами, и посмотрим, что с вами станет», — видимо, говорил молодой Фейербах своим христианнейшим, одухотворенным учителям-идеалистам.

А все дело в том, что в глазах этого материалиста великие системы человеческой мысли на самом деле не более чем витиеватые интеллектуальные конструкции, призванные лишить полноценного питания наиболее обездоленные социальные классы. Да не обойдет нас стороной игра слов в немецком языке между ist («есть») и isst («ест»)! Связь между «есть» и «ест» не семантическая и не синтаксическая, или по природе своей идеальная, а фонетическая — другими словами, материальная. В этом и заключается основной принцип всего материализма: человек не абсолютный дух, возвышенный, абстрактный, бесплотный, призрачный, прозрачный, таинственный, вечный, бессмертный, бестелесный, идеальный... а нечто тяжелое, ощутимое, телесное, физическое, естественное, реальное и земное, то, что упивается, смакует, вкушает, наслаждается, пробует, облизывается, исходит слюной, пожирает, поглощает, переваривает, усваивает, а также испражняется. Изучение экскрементов человека приближает нас к его сути больше, чем изучение его идей. Слова Фейербаха настолько глубоки, что больно слышать их оторванными от контекста, в качестве цитаты из уст продавцов самой действенной и сумасброднейшей из диет.

Неизвестно, защита ли права на достойное питание привела его к атеизму, атеизм ли послужил отправной точкой на пути к пищевому гуманизму, но в историю Фейербах вошел как один из самых воинствующих атеистов. Всю его критику религии можно передать одной фразой: «Тайна теологии есть антропология». Не Бог создал человека, а человек создал Бога. Все свойства, определяющие сущность Бога, не более чем идеализированные свойства самого человека: если человек способен познавать, то Бог всеведущ; если человек обладает властью над природой, то Бог всемогущ; если человек может быть милостив, то Бог всемилостив, а если человек умеет есть, то Бог всеяден. Мысль человеческая порождает много вымыслов (которым идеалисты посвятили тысячи страниц), но Божий вымысел, в отличие от остальных, смертелен для человеческого существа. Дело в том, что религия заставляет человека подчиняться воле вымышленного существа. Религия отчуждает человека, и поэтому любой гуманизм должен приводить к атеизму. Религия делает его чуждым самому себе и заставляет терять свою сущность. Нам следует избавиться от религии, восстановить сущность человека и питаться по всем канонам.

В «Тезисах о Фейербахе», предваряющих «Немецкую идеологию» Маркса, юный философ утверждает: «Философы лишь различным образом объясняли мир, но дело заключается в том, чтобы изменить его» [124]. Философская мысль Маркса, пожалуй больше всех повлиявшего на нашу недавнюю историю, зародилась в тени идеализма, среди берлинских младогегельянцев. Однако вскоре он все ж таки «убьет отца», как выразился бы Фрейд, превратившись в одного из наиболее радикальных критиков Гегеля. В то время как учитель намеревался возвести философию на самый высокий уровень развития, какого только можно было от нее ожидать, ученик постарался превзойти ее. От учителя он взял лишь понятие отчуждения и идею динамичности и диалектичности реальности, то есть исторического процесса, движущей силой которого являются противоречия. Они самые, а еще и пристрастие к выпивке. Хотя, не будем отрицать, у Маркса уже были предварительные представления о материи, еще до знакомства с Гегелем. Задолго до первой встречи в Берлине с учителем юный Маркс изредка появлялся в стенах Боннского университета, куда он был зачислен. Будущий философ предпочитал предаваться гораздо более материальному занятию, чем изучению германского права. В 18 лет юноша вступил в «Трирский клуб любителей пивной», сообщество выпивох, президентом которого он позднее и стал. Сотоварищи превозносили добродетели своего лидера, описывая его как распутника, мало заботящегося об их стяжании. Должно быть, подвиги Маркса в закладывании за воротник были по достоинству оценены руководством университета, за что в первом полугодии 1836 г. он был отчислен за «ночные беспорядки в общественном месте и пьянство».

Учеба в Берлинском университете, новые занятия философией и первые контакты с младогегельянцами, похоже, не особо помогли Марксу отказаться от привитого Бонном стиля жизни. С точностью до наоборот: к старым привычкам добавилась новая — мы поговорим об этом позднее — курить сигары. Под покровительством Гегеля праздное поведение Маркса усугубилось: он был арестован за нарушение общественного порядка и пьянство, обвинен в ношении оружия, ввязался в драку, и в его личном деле появилась запись, согласно которой его неоднократно изобличали в ненадлежащем погашении долга. С капиталом, особенно чужим, у Маркса всегда были сложные отношения. В бытность свою студентом философского факультета он часто получал нагоняй от отца за растрату денег, посланных ему на содержание. В одном из писем к сыну родитель спрашивает, как так вышло, что за первый год тот потратил 700 талеров, что втрое превышает расходы любого из студентов его возраста и равняется заработку члена городского совета в Берлине.

Порой я себя горько упрекаю в том, что слишком раскошелился, и результат не заставил себя ждать: прошло всего четыре месяца с начала отчетного года, а ты уже истратил 280 талеров. За всю зиму я еще не заработал этой суммы.

Пристрастие к выпивке, в особенности к пиву, привело нерадивого студента в Лондон. В своих воспоминаниях о Марксе немецкий социалист Вильгельм Либкнехт, его закадычный друг, рассказывает о том, как философ решил испробовать пиво в 150 пабах, расположенных в то время на Тоттенхэм-Корт-роуд, в центре Лондона.

Все закончилось тем, что за ним, пьяным до беспамятства, гналась полиция. Вот рассказ Либкнехта из главы «Патриотизм и что отсюда следует» его мемуаров «Из воспоминаний о Марксе» [125]:

В худшие времена эмигрантского существования нам все же случалось часто веселиться, — разумеется, если выпадало счастье не умирать от голода. <…> Однажды вечером Эдгар Бауэр, который знал Маркса по Берлину, <…> приехал из своего хайгетского уединения «в город», чтобы совершить «пивное турне». Проблема заключалась в следующем: надо было «пропустить стаканчик» в каждом трактире между Оксфорд-стрит и Хэмпстед-роуд, — задача не из легких, если принять во внимание огромное количество пивных в этом районе города, даже при условии крайне незначительных размеров каждого «стаканчика». Мы, однако, бесстрашно принялись за дело и благополучно добрались до конца Тоттенхем-Корт-роуд. <…> Мы вошли вместе с некоторыми из участников пирушки, которые с английским гостеприимством тотчас же пригласили нас, «иностранцев», к себе в одну из комнат.

По словам Либкнехта, все шло прекрасно, и через некоторое время настал черед тостов, пока в меню не появились определенные темы националистского характера, вот тут-то дело и приняло неожиданный оборот:

«Патриотизм» — это болезнь, которой разумный человек подвержен только за границей, ибо в своей стране так много убожества, что каждый, кто не страдает разжижением мозга и искривлением позвоночника, делается невосприимчивым к бациллам этого политического недуга, <…> который особенно опасен, когда пораженные им набожно закатывают глаза и призывают в свидетели Бога.

<…> лица наших радушных хозяев помрачнели <…> послышалось сперва тихо, а потом и громче: damned foreigners! (проклятые иностранцы!) Стали раздаваться угрозы, люди разгорячились, в воздухе замелькали кулаки. Мы были достаточно разумны, чтобы избрать благую участь, и, правда, не без известного труда, совершили более или менее достойное отступление.

В память о своих студенческих проделках они камнями разбили несколько газовых фонарей, а потом спасались от преследования полиции, как это не раз потом случится со многими из их последователей.

Вот и настал черед сигар, одного из лучших дополнений к пинте крафтового пива, разлитого из запасов лучшего паба на Тоттенхэм-Корт-роуд. Парадокс в том, что сам философ-материалист, боровшийся с любой формой рабства, предается этому удовольствию, признавая его духовную ценность. Обратимся вновь к словам Вильгельма Либкнехта:

Маркс был страстным курильщиком. Он вносил в это занятие такую же увлеченность, как и во все, что он делал. Так как английский табак был для него слишком крепок, то, если это удавалось, он пользовался сигарами, которые, дабы продлить удовольствие или удвоить его, он до половины изжевывал. Поскольку сигары в Англии очень дороги, он вечно охотился за дешевыми сортами и можно себе представить, что за дрянь он приобретал. Есть такое английское выражение: cheap and nasty — дешево да гнило (Рёло несколько эвфемистически перевел это как «дешево и плохо»), а посему друзья Маркса побаивались его сигар. Этими ужасными сигарами он совершенно испортил свой вкус и обоняние курильщика. И все же он был уверен и не переставал утверждать, что он превосходный знаток сигар, пока однажды вечером не попался в расставленную нами ловушку.

Один человек, приехавший из Германии […], привез с собой некоторое количество хороших импортных сигар, которые мы, едва только Маркс вошел, зажгли и с наслаждением закурили. Он почувствовал необычный аромат. «Ну великолепно же пахнет!» — «Но ведь это же настоящие гаванские сигары, которые привез X.! Попробуй-ка». И говоривший протянул доверчивому Марксу — и тот с удовольствием ее взял — сигару самого скверного сорта, какой нам только удалось отыскать в Сент-Джайлсе, беднейшем пролетарском квартале Ист-Энда, походившую, однако, формой и окраской на настоящую. Чудо-сигара была зажжена, Маркс с блаженным видом пускал в воздух драгоценный дым. «Я не сразу поверил, по большей части из Германии привозят жалкую траву, но это и впрямь здорово!» Мы поддакивали с серьезными лицами, хотя едва не лопались от сдерживаемого смеха.

Дня два спустя он узнал правду. Он не рассердился, но непреклонно утверждал, что та сигара была настоящая гаванская и что это мы теперь пытаемся водить его за нос. И его невозможно было разубедить.

Страсть Маркса к сигарам действовала возбуждающе и на его политико-экономические таланты — не теоретически, а практически. Долгое время он курил определенные, для английских условий очень дешевые и соответственно плохие сигары, но во время одной из своих прогулок по Холборну нашел еще более дешевые — думается, по 1½ шиллинга (=1½ марки) за фунт и ящичек. Вот тут-то и проявился его политико-экономический талант экономии: на каждом таком ящичке сигар, который он выкуривал, он «экономил» 1½ шиллинга. Ergo [стало быть], чем больше он курил, тем больше «экономил». Если он будет выкуривать по одному ящичку в день, то, при необходимости, сможет жить за счет своих «сбережений». Он с такой энергией и самоотверженностью реализовывал эту свою систему, которую как-то вечером развил перед нами в юмористической речи, что спустя несколько месяцев домашний врач вынужден был вмешаться и строго-настрого запретил Марксу «обогащаться» путем подобного рода «экономии».

Мы много смеялись над Марксовой теорией экономии. Мы тогда еще не подозревали, что «народ мыслителей» [126] годами верил в аналогичные практические теории экономии и всерьез рассматривал их как метод решения социального вопроса. Впервые я узнал об этом по возвращении в Германию; в Англии, когда такие сообщения помещались в английских газетах, я всегда считал их сказками [127].

Карл Маркс был гением по части превращения потребности в добродетель. Его теория потребностей и правда вызывает интерес. Философ считал, что потребности находятся на пересечении природы и истории. Пить, есть или вдыхать (дым) хоть и являются потребностями, проистекающими из природы человеческой, в то же время напрямую связаны с историческими процессами. Известная цитата Маркса из его «Экономических рукописей» прекрасно демонстрирует эту мысль: «Голод есть голод, однако голод, который утоляется вареным мясом, поедаемым с помощью ножа и вилки, это иной голод, чем тот, при котором проглатывают сырое мясо с помощью рук, ногтей и зубов» [128]. Ему было хорошо известно, что такое голод, поскольку в Лондоне они с семьей жили в нищете, облегчал которую один Энгельс. Рассказывают, что как-то раз Маркс несколько дней не выходил из дома, потому что Дженни, его супруга, заложила брюки мужа, чтобы купить еды. (Неизвестно, как он смог их выкупить, если только один из чеков Энгельса не пришел на подмогу.)

Голод — биологическая потребность, которая эволюционировала с ходом истории. Поэтому наша история — это история человеческих потребностей, где предмет потребления влияет на субъект потребления. «Не сознание людей определяет их бытие, а, наоборот, их общественное бытие определяет их сознание» [129], или, другими словами, если мы ощущаем потребность съесть, выпить или выкурить то, что производит система, то это потому, что являемся частью этой системы. «Поэтому не только предмет потребления, но также и способ потребления создается производством, не только объективно, но и субъективно. Производство, таким образом, создает потребителя» [130]. Следовательно, как говорит Маркс, «производство создает потребителя». Система создает не только джанкфуд, но и потребителя джанкфуда. Поскольку именно производство определяет потребление, логично встретить на нашем рынке товары, которые не удовлетворяют никакую предыдущую потребность, так как именно потребность и создается искусственно. Искусственные потребности — следствие капиталистической системы производства.

Первый вопрос, которым задался бы Маркс, увидев меню в ресторане быстрого питания или ультраобработанные продукты из наших магазинов, был бы «Почему нашему обществу необходимы высококалорийные продукты с низкой питательной ценностью?» Несомненно, система породила определенный тип человеческого существа, у которого в обрез времени, знаний и сил насладиться процессом собственноручного приготовления пищи, и поэтому она предоставляет ему способ быстрого восстановления калорий с помощью высокого содержания углеводов, жиров и солей и при этом низкой питательной ценности, чтобы так он как можно раньше вернулся к непрерывному производству. Процесс принятия пищи имеет для человеческого существа, помимо снабжения его питательными веществами, необходимыми для поддержания жизни и крепкого здоровья, еще и важный социальный аспект: ощущать свою общественно-культурную сопричастность. Еда — время насладиться чувством принадлежности к роду человеческому. Когда мы садимся ужинать, то потребляем не только калории, но также историю и традиции, частью которых являемся. Когда мы роняем каплю масла на кусок домашнего хлеба из печи, наши тела благодаря этой симфонии вкусов приобщаются к гордым сборщикам оливок из Хаэна, к их лунным камням и свободе их холмов [131]; путешествуют в прошлое и беседуют с греками, карфагенянами и римлянами, выжимавшими золотой сок из плодов тех самых седовласых оливковых деревьев, что поднимают могучую руку из недр земли. Но для того, чтобы все это испытать, нужно время, свободное время свободного человека. Пища в условиях капиталистического способа производства превращается в пространство отчуждения. У современного пролетария нет времени. Поэтому он не ест, а ограничивается поглощением продукта, не способствующего ни здоровью, ни сохранению окружающей среды, ни социальной справедливости.

В 1890 г. Фридрих Энгельс, соавтор «Манифеста Коммунистической партии», отпраздновал свой семидесятый день рождения, устроив симпозиум, который продлился до половины четвертого утра и где, помимо кларета, было выпито 16 бутылок шампанского. Наутро, чтобы избавиться от закономерного похмелья, было съедено 12 дюжин устриц. Коммунистические пролетарии, уплетающие устриц? Разве родились уже «божественные левые»? [132] Не совсем. В Англии XIX в. устрицы были дешевы и продавались в изобилии практически на каждом углу Лондона. На самом деле они были очень популярны среди представителей низшего класса, которые использовали их в рагу и супах вместо дорогой телятины. Большой популярностью пользовался пирог с говядиной и устрицами, рецепт которого менялся в зависимости от экономических возможностей: меньше устриц и больше мяса для представителей высшего класса, больше устриц и меньше мяса — для менее состоятельных.

Ниже приводится рецепт, адаптированный для современного пролетариата, у которого есть доступ к готовому слоеному тесту, на случай если читатель решит отпраздновать свой следующий день рождения по-коммунистически.

121. Гегель Г. В. Ф. Философия права. — М.: Мысль, 1990. — С. 340.

120. Гёльдерлин в переводах В. Куприянова. Мирская слава // Wikilivres.ru. https://clck.ru/3QWP9D.

123. Есть мнение, что фраза «Человек есть то, что он ест» была написана Фейербахом в рецензии на книгу Якоба Молешотта «Популярное учение о питательных продуктах» (Вигель Н. Л. Пищевая культура: от традиции к слоуингу // Современные научные исследования и инновации. — 2017. — №1. https://web.snauka.ru/issues/2017/01/77191).

122. Гердер И. Идеи к философии истории человечества. — М.: Наука, 1977. — С. 344–345.

124. Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения. Т. 3. — М.: Издательство политической литературы, 1955. — С. VI.

132. Богемная молодежь, барселонские интеллектуалы. Термин ввел Хуан де Сагарра (1938–2025), испанский журналист и театральный критик.

131. Речь о строках из стихотворения Мигеля Эрнандеса «Сборщики оливок», ставшего официальным гимном Хаэна.

130. Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения. 2-е изд. Т. 46. Ч. 2. — М.: Политиздат, 1968. — С. 28.

129. Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения. 2-е изд. Т. 13. — М.: Политиздат, 1959. — С. 7.

128. Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения. 2-е изд. Т. 46. Ч. 2. — М.: Политиздат, 1968. — С. 28.

127. Воспоминания о К. Марксе и Ф. Энгельсе. В 2 ч. Ч. I. — М.: Издательство политической литературы, 1983. — С. 257–258.

126. «Мне не нужен думающий народ, мне нужен работающий народ», — сказал Рокфеллер, которого Либкнехт здесь цитирует. Неизвестно, слышал ли он о высказывании Фредерика Гейтса, одного из советников банкира: «Мы не станем предпринимать попыток превратить ни их самих, ни их детей в философов или ученых». Не только у Маркса были собственные мысли по поводу того, как должны жить трудящиеся. — Прим. авт.

125. Воспоминания о К. Марксе и Ф. Энгельсе. В 2 ч. Ч. I. — М.: Политиздат, 1988. — С. 251–252.