Несмотря на то что Кант — один из величайших философов всех времен, он вполне мог стать шорником, посвятив себя семейному ремеслу, если бы родители не предприняли значительных экономических усилий, чтобы он смог реализовать свой огромный интеллектуальный потенциал. Говорят, Кант обладал феноменальной памятью и с безудержной страстью предавался чтению. Во время одной из своих лекций он с точностью описал конструкцию Вестминстерского моста. Присутствовавший в зале англичанин поинтересовался у философа, когда тот был в Лондоне и где изучал архитектуру. В ответ он услышал, что обо всем этом Кант прочитал. С такими умственными способностями он мог бы преуспеть в любой области науки, но, к счастью для истории философии, в Кенигсбергском университете, где Кант позднее станет преподавать, выбор его пал на логику, метафизику, естествознание, географию и теологию.

Доподлинно неизвестно, в связи ли с интенсивностью повседневной жизни или склонностью к неврозам, но каждый день его был спланирован до мельчайших деталей, а привычки подчинены строжайшему ритуалу. Существует легенда, что соседи сверяли по философу часы, когда он проходил мимо их дверей. Вполне можем допустить, что до изобретения кухонного таймера в форме яйца жители Кенигсберга отмеряли время приготовления пищи по вечерним прогулкам Канта. Философа и правда прозвали «Кенигсбергскими часами». Жизнь Канта до такой степени превратилась в ритуал, что однажды, когда он не появился в привычном месте в привычное время, друзья решили, что с ним, должно быть, произошло что-то серьезное, и обратились в полицию, которая обнаружила бедолагу дома поглощенным чтением последнего купленного сочинения Жан-Жака Руссо. Тот был одним из любимых писателей Канта, часто повторявшего, что вынужден прочитывать его произведения дважды, поскольку в первый раз так восхищается красотой стиля, что не обращает внимания на содержание текста.

Известно, что завтрак Канта был до невозможного умеренным: в пять утра (конечно же, ровно) — пара чашек чая и трубка табака, лишь одна. Ужин был еще скромнее: его просто не существовало. Кант ел раз в день, в час, хотя, похоже, перед этим (ровно за полчаса) выпивал бокал вина. Он предпочитал рейнские вина, всегда не больше двух бокалов, поскольку удовольствие теряется, если не идет бок о бок с умеренностью. Стоит отметить, что Кант считал себя страстным любителем вин, но даже при этом потреблял их в умеренных количествах. Это называется самоконтролем.

Итальянский журналист и просветитель Франко Банки в своей статье «Кант и критика кулинарного разума» (Kant e la Critica della Ragione Culinaria) пишет:

Ровно в час дня в доме философа в прусском Кенигсберге начиналась церемония обеда, которую он всегда «проводил» в компании и никогда в одиночестве. Нередко Кант лично давал точные указания по сервировке стола, а также по выбору блюд и столовых приборов, часто — самых лучших, из серебра. Гости никогда не располагались на случайных местах, а их количество варьировалось от трех (по числу граций) до девяти (по числу муз).

«Хороший обед в подходящей компании благотворно влияет на физическое и моральное состояние», — утверждал хозяин дома. Именно поэтому состав приглашенных должен был быть смешанным и разнородным, а порой среди них попадались и его студенты, чье присутствие добавляло веселья и радости. Условный сигнал для начала обеда был всегда одним и тем же. Развернув салфетку, профессор произносил неизменное приглашение: «Вперед, господа!»

Обеды у Канта всегда были отменными. Философ четко придерживался принципа «Вкус требует разнообразия». Основных блюд было три, но в зависимости от сезона присутствовали также фрукты и десерт. Обед начинался с супа, главным образом бульона из телятины с рисом, пшеничной крупой или лапшой, куда Кант для густоты добавлял ломтики ржаного хлеба. Затем наступал черед рыбы с бобовыми или овощами. Философ был без ума от трески. Далее подавали мясо, которое хозяин предпочитал выдержанным, мягким и хорошо прожаренным. Не обходилось и без соусов, в первую очередь горчицы, с которой Кант ел все, особенно хлеб — обязательно отлично пропеченный. И наконец, подобную трапезу невозможно было представить без сыра, лучше голландского. Философ обожал его до такой степени, что прислуге, по настоятельному совету врача, приходилось его прятать.

Кант, несомненно, ценил хорошее вино, хотя в последние годы жизни и совершал небольшое святотатство, употребляя его в горячем виде с добавлением апельсиновой цедры, корицы и гвоздики. При этом он четко понимал, что оно лишь «приятно» — в соответствии с его субъективным мнением, — а не «прекрасно» в значении объективной характеристики:

Применительно к приятному каждый довольствуется тем, что его суждение, которое он, говоря, что некий предмет ему нравится, основывает на своем личном качестве, ограничено его личностью. Поэтому, если он говорит, что канарское вино приятно и его поправляют, напоминая, что следовало бы сказать: оно приятно мне, — он легко соглашается, и это относится не только к тому, что ощущается языком, нёбом и гортанью, но и ко всему тому, что может быть приятно взору и слуху каждого [112].

(«Критика эстетической способности суждения»,

§ 7 «Сравнение прекрасного с приятным и добрым на основе упомянутого признака»)

Во время работы в Кенигсбергском университете, где Кант читал лекции по логике и метафизике, он проявил большой интерес к работам Ньютона по физике, что привело его к изучению проблемы пространства. В философии ученый следовал по пути крайнего рационализма Христиана фон Вольфа, считавшего, что все можно доказать математически, не прибегая к опыту. Это неизбежно напоминает нам историю о заведующем инженерным отделением, который потребовал у своего прижимистого ректора больше финансирования на лаборатории. Ректор отказал ему и в пример привел преподавателей с математического факультета, которым нужны лишь карандаш, бумага и мусорная корзина, или даже преподавателей философского факультета, которым мусорные корзины и те не нужны.

Но вернемся к Канту. Не прочти профессор логики и метафизики Кенигсбергского университета возражений против рационализма, выдвинутых нашим любителем супа и виски Дэвидом Юмом, — ни эта книга, ни любая другая, посвященная истории философии, не уделила бы ему внимания. По признанию Канта, чтение изложенного Юмом заставило его «пробудиться от догматического сна», поскольку нельзя отождествлять философию с математическими методами, а всякий шаг в метафизике должен начинаться с исследования разума, что в его случае заняло более 10 лет предварительной подготовки, в течение которых он ничего не писал. Плодом этих размышлений стала его первая «Критика» — «Критика чистого разума», где он отважился на «фьюжн-кухню» эмпиризма и рационализма, радикально изменив направление философской мысли и сделав свой труд одним из важнейших произведений в истории философии.

Если в первой «Критике» Кант рассматривает проблему познания, то в последующих — «Критике практического разума» и «Критике способности суждения» — обращается к морали и нашей способности давать оценку. По словам самого Канта, вся философия — это попытка ответить на три вопроса: «Что я могу знать?», «Что я должен делать?», «На что я могу надеяться?» После он добавляет, что, по сути, все три можно свести к одному-единственному: «Что есть человек?»

Мог ли бы вопрос «Что я могу есть?» оказаться достойным кантианской философии и послужить основой для четвертой «Критики»? Мог бы. Интерес философа к кулинарии был настолько глубок, что один из его учеников, но тем не менее друг, писатель-сатирик Теодор Готлиб фон Гиппель в шутку спрашивал у него: «А не напишете ли вы когда-нибудь "Критику поварского искусства"?» Жаль, что Кант так и не написал ее, притом что в этой области он тоже испытал пробуждение от догматического сна, которое на сей раз привело его к отказу не от немецкого рационализма, а от национального напитка. В бытность свою студентом он был большим почитателем не только философии Вольфа, но и пива, и отвратило от него будущего мыслителя не чтение Юма, а ужасная попойка, после которой он, подобно Мику Джаггеру в молодости, целую ночь провел на улице в луже собственной рвоты. После этого Кант больше никогда не касался горечи как рационализма, так и пива. Кантианские претензии к пиву, которые вполне можно применить и к рационалистскому учению, таковы: оно разлагает силу воли, затуманивает синдерезис [113], позволяющий нам отличать добро от зла, притупляет рассудок, разрушает печень, а также вызывает запоры и геморрой. Такое же отвращение и отторжение он проявляет и по отношению к опьянению, вызванному другими напитками. В своей поздней работе «Антропология с прагматической точки зрения», компиляции лекционных заметок к популярному у слушателей курсу по антропологии, Кант пишет:

Всякое тихое одурманивание, т.е. такое, которое не вносит оживления в общество и не содействует обмену мыслями, имеет в себе нечто позорное. Вино и пиво, из которых первое только возбуждает, а второе более питательно и подобно пище сытно, не мешают общительности; все же между ними разница: пиво более располагает к мечтательной замкнутости и часто ведет к грубости, а пирушка с вином возбуждает шумное веселье и остроумные разговоры [114].

Взяв за основу гуморальную теорию Гиппократа, Кант находит научное объяснение различию воздействия алкоголя на людей и причину, по которой изменяются естественный темперамент и характер опьяневшего:

К сокам, циркулирующим в его жилах, в этом состоянии примешивается новая жидкость и имеет место раздражение нервов, которое не выявляет более отчетливо естественную температуру, а привносит другую. Поэтому один, напиваясь, становится влюбчивым, другой — хвастливым, третий — задиристым, четвертый (чаще всего от пива) — мягкосердечным, или набожным, или же молчаливым; но все они, после того как протрезвятся и им напомнят, что они говорили вчера вечером, сами смеются над своим чудным или дурным настроением [115].

Важно понимать, что Кант осуждает именно чрезмерное увлечение спиртосодержащими напитками, в результате которого он оказался на мостовой Кенигсберга. Умеренное же их употребление он советует практиковать в качестве источника здоровья и добродетели:

Вино развязывает язык (in vino disertus). Но оно открывает также сердце и служит материальным средством для одного морального свойства, а именно для откровенности. Не высказывать свои мысли — это удручает человека откровенного, а веселые пьяницы косо смотрят на того, кто слишком сдержанно ведет себя на пирушке, ибо тогда он кажется чем-то вроде наблюдателя, который обращает внимание на недостатки других, а свои собственные утаивает. Юм также говорит: «Неприятен такой собеседник, который ничего не забывает; глупости одного дня должны быть забыты, чтобы уступить место глупостям другого дня». Разрешение слегка и ненадолго перейти границы трезвости, которое человек получает ради оживления общества, предполагает добродушие [116].

116. Кант И. Антропология с прагматической точки зрения. — СПб.: Наука, 1999. — С. 206.

115. Кант И. Антропология с прагматической точки зрения. — СПб.: Наука, 1999. — С. 207.

114. Кант И. Антропология с прагматической точки зрения. — СПб.: Наука, 1999. — С. 204.

113. Синдерезис (лат. synderesis) — природный навык, способность оценивать и направлять волю к справедливости.

112. Кант И. Критика способности суждения. — М.: Искусство, 1994. — С. 80.