Хозяина пришлось искать чуть ли не на крыше.

Он сидел в той самой высокой башне с распахнутыми окнами. Одетый гораздо проще, чем утром — в простую рубаху и штаны, словно сельский парнишка. Но осанка, то, как он держал голову — величаво и важно, точно павлин, — и как кончиками пальцев брался за пергамент, не давали усомниться, что всю жизнь Елисей спал на пуховых перинах, а зад ему прислуга подмывала.

За пояс он заткнул выпачканную чернилами тряпицу.

И всё у него ладно, аккуратно. Какой чистюля! Не каждая женщина станет так стараться!

Елисей рисовал карту звёздного неба на большом куске пергамента. У Марены дух захватило, когда она подошла ближе, — какое богатство! А на столе чего только не было… Каких только баночек и склянок! Вот бы ей все эти стекляшки — под настойки! А рукописные тексты — целая кипа! Да это же всю жизнь читать — не перечитаешь!

У неё зазудели пальцы: взять бы перо и выводить такие же закорючки!

Он опустил перо в чернила, вытер руку о тряпицу и указал на стул.

Марена села и жадно уставилась на рукописи. И странные загогулины вдруг сложились в слова.

«Н-е-б-о», — прочитала она.

«Я понимаю!»

Она подняла взгляд на Елисея. Его глаза снова испытывающе смотрели на неё.

— Ты обучена грамоте?

— Немножко, — не стала отрицать она, в который раз задаваясь вопросом: кто же я такая?

— И зачем женщине забивать голову глупостями? Ратибор растил тебя определённо странно.

— Так проще изучать лекарское дело, — нашлась Марена. Правды она и сама не знала: кто и зачем обучил её складывать загогулины в слова.

— Зачем же дочери вождя знахарство?

«А я почём знаю?»

— С малых лет я любопытна, барин. Вот отец и учил меня всему помаленьку. Вернее, не запрещал.

— Если он так тебя любил, что ж избавился? Сослал во вражье логово, знахарка?

Марена искренне растерялась, моргнула, закусила губу.

«Проклятье, что ж она не подумала… Любимых дочерей не отсылают к вражьему государю в лекарки!»

Елисей вздохнул, тронул тонкой, точно девичьей, рукой перо, спросил:

— Ты осмотрела мою жену?

— Я пыталась, но она не подпустила меня к себе, — честно признала Марена. — Однако я думаю, что ей и ребёнку…

— Ребёнку?

— Она должна хорошо питаться. Я бы занялась укреплением и очищением её тела, но у меня нет совсем никаких…

— Ты сказала «ребёнку»? — неожиданно повторил Елисей.

Марена не сдержала растерянного смешка.

— Ты не знал, что твоя жена беременна, барин?

— Как ты это определила? — он облизнул нижнюю губу.

— Я видела её живот, — Марена снова усмехнулась.

— Ты считаешь, есть повод для веселья, знахарка?

— Я считаю, что только ужасный муж не заметит беременный живот своей жены. Звёзды на небе изучаешь, а живота не увидел? Что тебе прислуга не сообщила?

— Она… никого к себе не подпускает. И во мне не нуждается. Я пытался, — Елисей опустил взгляд и сцепил пальцы в замок, — быть хорошим мужем, но мы слишком разные. Лучше бы я оставил её в покое. Теперь она умирает по моей вине.

Марена цокнула языком.

— Решил поныть, пока сам сидишь тут и рисуешь? Она умирает, а ты?

Барин вскинул на неё злые, красные глаза.

— Что?

— Я знахарка, а не жрец. Грехи отпускать не умею. Лучше ступай к жене, может, простит.

Он поднялся, двинулся было к дверям, но тут же вернулся, спокойно сказал:

— Я спущусь к ней, а ты пока ступай к Дуняше — пусть выделит тебе спальное место.

Марена тихо рассмеялась, когда дверь за ним закрылась.

«Худшего мужа не придумаешь…»

Но тут же ей самой захотелось это оспорить.

«Конечно, бывает и хуже…»

Её поселили прямо в сенях, в небольшом закуточке, спать постелили на лавке. Марене было всё равно — она не собиралась здесь оставаться, но всё же решила ещё раз заглянуть к Василисе.

Любопытно: может, что-то изменилось после визита мужа?

На поварне её появление встретили с удивлением. Кухарка, уже пожилая, седая, как лунь, даже разволновалась, когда Марена стала заглядывать в деревянные бочки.

— Прости, но тебе сюда нельзя.

— А кому можно? — Марена сунула нос в бочку с квашеной капустой и резко отшатнулась, закрыв лицо руками. — Фу! Ну и вонь!

— Мы ещё не убрали соленья, только сегодня закончили заготавливать, — недовольно заметила кухарка. — Никто не заставлял тебя совать туда свой нос.

Марена огляделась, скользнула взглядом по варенью в миске, по пирожкам в белой мучной пыли, украдкой облизнулась — и наконец увидела то, что искала: множество сушёных трав на верёвочке.

— Я хочу сделать царевне согревающий и расслабляющий напиток перед сном, — Марена подошла к связке и принюхалась к коричневым соцветиям. — Вот это… — она бросила пучок на стол. — Вот это… Ах, ну это можете своим мужикам запарить, если у них мужское бессилие.

Помощницы покраснели, как варёные раки. Кухарка зло нахмурилась.

— Какая бесстыдница! Это где ж такую взяли?

— Где взяли — не ведаю. Но место то рождало лишь самое прекрасное, и среди этого дивного чуда родилась я. Да и там я всех затмила красотой и статью.

— Тоже мне красавица! И покрасивей видала.

— Это когда ж ты их видала? Да поди уже состарились твои красавицы? Лучше травки завари своей государыне, чтобы сладко спала и утром тепло вам всем улыбалась.

— Это когда ж она нам тепло улыбалась? Мы её толком и не видели, как приехала сюда. Спряталась, как мышка, в покоях. Но дело хочешь хорошее сделать, хоть и бесполезное… Ну ладно, — кухарка кивнула. Помощница поставила кипяток на огонь и с интересом посмотрела на Марену.

— Ты очень наглая, ты знаешь? Могла бы с порога сказать, что хочешь, а не совать нос в каждую бочку.

Марена улыбнулась и села на лавку у печи. Зажмурилась, как кошка, потянулась. Впервые с момента встречи с Кощеем она искренне радовалась, что жива.

А была ли мертва? Да какая разница. Лучше и не знать вовсе, что там с ней приключилось.

«Вот сбегу — и забуду этот день как кошмар. Поселюсь где-нибудь в избушке, заведу хозяйство. А может, мужичка найду, покрасивее и поглупее, чтобы вопросов меньше задавал».

Пока стряпухи отвлеклись на заготовки, Марена украдкой макнула палец в малиновое варенье и с удовольствием облизала. А потом стащила пирожок и спрятала за пазуху, и ещё один, и ещё… В этот момент она искренне понимала мужчин, что бросаются на женщин, как животные. Не одобряла, но понимала! Если так кишки крутит от запаха — рук не удержать! Подло, но так сладко.

— Эй! — крикнула стряпуха.

— А зачем они так пахнут? — возмутилась Марена, но назад ничего не вернула.

Когда напиток был готов и запах приятной горечью, она взяла глиняный сосуд и пошла к Василисе. Бегать к Елисею с каждым зельем смысла нет — здесь просто травки, решила она. Постучала прежде, чем войти, но никто не ответил. Тогда Марена снова набралась наглости.

— Государыня, я принесла целебную настойку, чтобы ночью кошмары не тревожили, — с этими словами толкнула дверь и вошла.

Василиса подняла на неё ледяной взгляд.

Марена продолжала болтать, не обращая внимания:

— Тебе будет полезно, и ребёнку…

Царевна вскочила со скамьи и с размаху влепила Марене пощёчину — неожиданно сильную и хлёсткую, словно вся накопленная злоба в этом худеньком теле обрушилась на неё. От неожиданности сосуд упал на пол и раскололся. Горячий отвар тут же впитался в дубовые доски.

— Это ты ему рассказала! Кто тебя просил?

Марена сжала ошпаренные пальцы в кулаки, с трудом подавив желание ответить тем же.

«Ах, если бы ты не была такой важной курицей! Я бы тебя не только отхлестала, но и за космы оттаскала!»

— Я думала, он знает. Разве есть причина не рассказывать мужу о его ребёнке?

— Молчи! — завизжала Василиса.

Марена сжала губы в тонкую нитку и прикусила язык.

— Я сама решу, должен или не должен мой муж знать о моём положении. Кто ты такая, чтобы вмешиваться в дела господ?

Марена собрала подолом горячие осколки, внутренне сгорая от гнева.

— Убирайся и больше не приближайся ко мне! — закричала Василиса.

Марена поклонилась и вышла. Замерла лишь на мгновение, чтобы услышать, как надрывно и горько плачет в покоях государыня.

Под взглядами Дуняши и Олюшки прошмыгнула в свой угол. Щека болела, болели обожжённые пальцы, но ещё сильнее болело уязвлённое самолюбие.

«Куда бы её дальше ни занесла жизнь, от господ надо держаться подальше,— решила она. —Нет человека неблагодарнее того, кто полами роскошных одежд слёзы вытирает».

До ночи было ещё далеко — один пирожок Марена съела, два оставила на потом.

Когда все лучины погасили, она скинула покрывало и на цыпочках пробралась к задней двери для слуг.

Во дворе было тихо — все спали. Стояла тёмная-тёмная ночь, только красивые звёзды горели на небе.

Неудивительно, что звездочёт забыл о жене, любуясь этими рассыпанными по тёмному полотну золотинками.

Марена прошла мимо собак: днём она уже приласкала их, как могла. Дала хлеба и пару кусков мяса — вытащила из своей миски каши, что принесла Дуняша, да ещё вечером были блины с мёдом.

Вкуснотища!

Ела Марена хорошо — до пустой тарелки, аппетит у неё всегда был на зависть богам, и даже лохудра-царевна его не испортила.

Собаки щедрость оценили и теперь виляли хвостами, почуяв кормящую руку в темноте.

Всё шло слишком ладно, слишком легко, но Марена только радовалась. Это её первый побег. Должно же хоть в чём-то повезти?

Она вскарабкалась на забор, как кошка: держась за край и упираясь босыми ногами — эх, надо было сапоги стащить! Перекинула одну ногу, чувствуя, как бешено колотится сердце. Казалось, в любой момент в спину прилетит залп из пищали. Перекинула другую и спрыгнула на холодную сырую землю, в темноту городской улицы.

Тяжело отдышалась, вскинув взгляд на вершину забора.

«Вот это я махнула! Сумасшедшая! Теперь меня будут искать, и наверняка дознаются, что я не дочь Ратибора. Одно дело сбежать с барского двора, другое — выйти незамеченной из Навийграда…»

Лёгкий сквозняк коснулся затылка.

Марена не успела ахнуть, как кто-то зажал ей рот рукой и резко припечатал к забору.

— Вот мы и свиделись, ведьма, — прошептал этот кто-то голосом Кощея прямо в ухо. Сердце Марены оборвалось куда-то в желудок, животный ужас парализовал её. — Я же предупреждал: убегать бесполезно. Ты заставила меня искать тебя, и за это тебя ждёт наказание.