Последнее время Опару необычайно везло.

Еще не минуло и двух весен, как батюшка пристроил его ратником к самому государю. А уж мечом Опар махал отменно — да так, что самые умелые мечники лишались кистей и пальцев рук. Там его заприметил советник царя и назначил десятником. И вот он уже сватается к пригожей дочке столичного купца Матфея, Вешане, и конечно же очень скоро обзаведется наследником.

Вот только сегодня день не заладился.

Сначала он встретил эту строптивую дуру, что крыла его оскорблениями, как сапожник. А потом ее бросили в раскол. Когда все ратники вдоволь потешались над селянками, сожаление не покидало Опара. Он не чувствовал удовлетворения, даже когда слез уже со второй унылой девицы. Словно голодный пес, у которого из пасти вырвали шмат жирного мяса — вот полакал он молока с блюдца, но запах мяса всё еще сводил его с ума.

Кощей слишком крут норовом, не мог подождать? Когда еще им такая красотка повстречается?

А косы эти сверкающие, мягкие, шелковые…

То-то Кощей и сам в них вцепился!

А руки?

Таких белых, тонких пальцев ни у одной бабы не увидишь! Ноги стройные, словно нарисованные. Сама вся будто из меда сделана, а губы были, как дикие ягоды…

Что ему, Кощею? Он вкуса баб не различает. Эту белобрысую уже в овраг кинул, и лучину с ним не побыла. Уже дохлая. И что он там с ними делает? Даже стонов и криков не слышно.

Может, и не трахает их вовсе? А жрёт? Выпивает, как квас из кружки?

Опара передернуло от осознания, какая жуткая, нечеловечья тварь этот советник.

Найдя самую пушистую березу, он развязал тесемки штанов и пустил тонкую, сверкающую в лунном свете, струю. Насвистывая, прислушивался к треску костра, как вдруг за спиной раздался шорох.

Чтобы за спиной ни происходило, а встречать свою судьбу надо в штанах!

Опар резко натянул штаны — по бедру растеклось теплое пятно — выругался, нащупал кинжал на поясе.

Повернулся.

Остолбенел.

Из раскола, прямо из объятий нави, поднимался чей-то силуэт.

Река темных волос, нагая от макушки до пят.

Баба! Голая, летающая баба!

Ее вытянутые ступни, точно она стояла на носочках, касались воздуха, а тело, изогнутое в талии, грудью смотрело в небо. И вот она поднималась, словно неживая, раскинув руки, откинув голову назад, будто лежала на чьей-то невидимой ладони, а потом медленно выпрямилась, будто кто-то потянул за веревочку.

Она держалась над расколом, парила, пока не взлетела выше края обрыва и босой ногой не коснулась земли.

Глаза ее открылись и вспыхнули.

Опар вскрикнул и выхватил кинжал, а потом узнал ее…

Ведьма!

Ей-богу, ведьма!

Она шагнула босыми ногами по траве, луна подсвечивала изгибы ее обнаженного тела, глаза светились призрачной синевой нави, пока она шла к Опару.

— Выбралась, — раздался недалеко сухой шепот Кощея.

Опар вздрогнул. Он не услышал, когда этот бессмертный хрен подошел.

Кощей стоял у края обрыва, скрестив на груди руки, точно ждал её, и выглядел приятно удивленным.

Его и Опара разделяла только яма, полная клубящейся мглы.

— Опар, приведи её ко мне.

— Я? — ужаснулся десятник. — Живой?

— Если будет сопротивляться, можешь отрубить ей ноги. Хотя постой… Не будем портить такое прекрасное тело. Достаточно снять шкурку с пятки. С освежеванной пяткой она не убежит.

Тем временем Марена подняла руку — Опара точно скрутило невидимыми силками, и со страшной силой потащило к ней, как пса на веревке. Он задрожал и побелел от страха, покорно переставляя ноги — и вдруг ведьма странно пошатнулась.

Путы мгновенно отпустили его.

Опар застыл, тяжело дыша, а Марена запустила пальцы в волосы и мутным, невидящим взглядом обвела поляну.

И увидела его…

Кощей изогнул бледные губы в улыбке, не сводя с нее темных, как проталины, глаз.

— Я в восхищении! — прошептал он. — Поймай мне ее, Опар. Живо!

Марена была слаба, как выжатая тряпка. Руки и ноги не слушаются. Ей едва хватило сил оглянуться, все вокруг танцевало в мутной дымке: лысая земля, источающая едкий пар, где-то вдали деревья, пики шатров, горы у горизонта.

Перед глазами замельтешила темная фигура, которая превратилась в бегущего на нее бородача.

Марена отшатнулась, заскользила босыми ногами и упала голым задом в грязь.

Что происходит?

Неужели она…

Жива?

Мертва?

Как это случилось? Еще мгновение назад она умирала, и вот лежит на земле, и этот бородатый боров бежит ее... убивать!?

Ратник взревел, занося палку над ее головой, словно хотел огреть по голове, как дубинкой, но Марена успела откатиться. Палка с чавкающим звуком воткнулась в землю.

— Да как ты выбралась оттуда?! Что ты такое? — крикнул он, выдергивая ее.

Тут же пятерня клещами вцепилась Марене в волосы, пытаясь отодрать ее от земли.

— А ну вставай, сука!

Не получишь! Не возьмешь! Больше не позволю! Никому!

Марена пальцами нашарила на земле что-то колкое, вытянутое и тонкое.

Не глядя, куда — ударила.

Ратник рухнул навзничь. Из его глаза торчала длинная ветка, глубоко посаженная в глазницу. Он потянулся к ветке, и Марена схватилась за нее с другой стороны. Опар больно сдавил ее запястье — кости затрещали. Зарычал, как зверь. Марена закричала и надавила на ветку сильнее, погружая ее в теплую, податливую мякоть. Кровь перелилась через край глазницы, заливая щеку. Открытый рот Опара уже не закрылся, белые, крепкие зубы блестели сквозь усы, запачканные кровью, а пальцы на запястье медленно ослабли.

Марена посмотрела туда, откуда за ней следили темные глаза.

Кощей раскинул руки, точно ждал, что она бросится ему в объятия, и тонкая улыбка застыла на его губах.

Словно говорил: «Вот он я, иди и возьми».

— Чтоб ты провалился! — крикнула она, вскакивая.

Он запрокинул голову и захохотал — хрипло, каркающе, точно ворон на ветке.

— Думаешь, что сможешь убежать от меня? — крикнул ей в спину Кощей.

Марена, шатаясь, бросилась прочь, не разбирая дороги. На ходу вытирала липкие, дрожащие руки о голые бедра.

Черные глаза провожали ее, горя хищным, затаенным азартом.

Она вылетела прямо в свет костра. Ратники, сидевшие на спиленных бревнах и потягивающие что-то из щербатых кружек, уставились на нее. Она — на них. Глаза их полезли на лоб, мокрые от медовухи губы приоткрылись от изумления.

— Вся в крови и голая… — прошептал кто-то. — Баба голая посреди пустых земель. Вот чудо-то. Сама пришла — и раздевать не надо.

Искры костра плясали на металлических пряжках их поясов. Сердце грохотало в ушах так, что Марена, казалось, сейчас оглохнет от собственного ужаса. Кто-то попытался встать, и она, не помня себя, выхватила из костра пылающую ветку.

— Не подходи! — заорала она, размахивая ею, как факелом.

Искры жалили ей руки и лицо. Она пятилась, ветка раскалилась и обжигала пальцы. Дым ел ноздри и глаза.

Ратники смотрели на нее уже не с возмущением, а с удивлением. Они начали подниматься и хвататься за оружие, несмотря на ее крики и вопли.

— Кажется, сама судьба послала нам подарок, — усмехнулся один, обнажая кривой нож.

Надо бежать!

И Марена побежала. Не понимая куда. Не понимая зачем. Прочь. Лишь бы подальше от этого проклятого места, как можно дальше!

Она бежала, вцепившись в обугленную ветку, которая все еще плевалась в лицо горячими искрами.

Навь открывала голодные рты ям под ногами, в воздух поднимались едкие испарения. Глаза ело черной горечью. Голые кости втыкались в ноги, разлетались на куски серой пылью гнилые черепа.

Тени преследователей метались по земле, воздух наполнился шумом — точно сотни крыльев били за спиной. Стена погони двигалась по пятам, а впереди всех летел Кощей на вороном скакуне.

Марена бежала и спотыкалась, сердце колотилось так, что дышать было нечем.

Черные, выжженные навью земли закончились внезапно, и живая земля встретила ее жуткими колдобинами и сухой травой.

Она запнулась, упала и покатилась по склону, больно ударяясь ребрами, локтями, спиной. Она падала и падала — земля и небо бешено вращались перед глазами, пока все резко не остановилось. Марена вскочила в сухой траве, не чувствуя боли, судорожно сжимая в руке обгоревшую ветку.

Зачем она в нее вцепилась?

Шум надвигался, нарастал, точно море выходило из берегов.

Марена оглянулась. Времени думать у нее не было, она сунула уже потухшую, но раскаленную ветку в сухую траву.

И побежала.

За спиной раздался треск.

Что-то плюнуло ей в спину раскаленной иглой.

Марена бежала.

Огонь оказался быстрее. Он распускался алыми лепестками, превращаясь в огромный, чадящий цветок. Спину лизал жар, волосы на затылке затрещали. Крики преследователей — ругань, брань, проклятия в ее адрес — смешались с ревом пламени. Ее спина и грудь, липкие от засохшей крови, покрылись едким потом.

Воздух стал горьким и едким.

За спиной кричало мужичье, бранило ее так, что у любой девицы завянут уши.

— Эта трава ядовита! — донеслось из-за спины.

Марена зажала рот и нос рукой, продолжая бежать.

Голова противно закружилась, во рту появился привкус горечи, ноги стали ватными и тяжелыми.

Она вылетела на тропу и замерла.

Прямо на нее стремительно неслась повозка, запряженная лошадью. Раздалась отборная брань извозчика, женщина на облучке что-то крикнула, и лошадь взвилась на дыбы, застыв в последнее мгновение перед тем, как растоптать Марену. Серые, тугие бока ходили ходуном, из горячих ноздрей вырывался пар, а на повозке сидел почерневший от загара мужик с перекошенным от изумления ртом. Руки его так и застыли с натянутыми поводьями.

— Здрав будь, дева… — выдохнул он, хлопая глазами. — Ты чего это бегаешь тут? Голая, вся в крови…

Марена хотела ответить ему, но во рту пересохло так, что она просто хрипло каркнула что-то и рухнула от слабости на колени, точно их подрубили мечом, прямо на землю. И поняла, что сил встать у нее больше нет.