Тварь потащила Марену за волосы по дубовым доскам, как мешок картошки.

Марена кричала, визжала и брыкалась, втыкая пятки в пол.

Не помогало! Ничего не помогало!

Тварь не ощущала сопротивления. Марена для нее была легче пуха. Она протащила ее мимо Никифора. Тот только глаза пучил, точно оглушенный. Да постанывал от боли и страха.

Возле печи под руку попало полено. Марена била по ногам в доспехах, они гремели и лязгали, как пустое ведро. Существо не чувствовало боли. Эта тварь вошла в избу уже мертвой и теперь нисколько не изменилась. Ни искры жизни не появилось в ее глазах — только голодное, тупое упрямство.

Марена задыхалась от злости. Никогда еще она не чувствовала такой ярости и такой силы. Она могла убить это существо, если бы оно могло умереть. Она бы дубасила поленом по лысой черепушке, пока та не лопнула бы, как орех.

А снаружи — толпа вооруженных мужиков…

Людей!

Да не просто разбойники: все обряжены в кольчугу, как девы в платье, на головах — острые шлемы, на ногах — добротные сапоги, у кого за спиной плащи, подбитые медвежьим мехом, а у кого — соболем.

И среди живых людей стоят мертвецы.

Сначала Марена их не разглядела. Они не двигались. Стояли, как деревянные истуканы в доспехах. У кого-то в прорезях шлемов угадывалось очертание голого черепа. В провалах глазниц, в бездонной черноте светился синий огонек нави.

Скелеты посреди дня…

Утром, когда петухи уже отогнали своим криком болотную нечисть!

Когда по всем законам мироздания мертвое не должно мешать живым жить!

Какая же невероятная сила удерживает их под лучами солнца?

Женщины плакали. Светленький и рыжий жались к хозяйке дома, а рядом белокурая красавица-дочь. Старики держали головы высоко и готовились к смерти, словно не впервые им вот так стоять средь утра под хищными взглядами стервятников. В другую кучу сбились хмурые мужики — у кого взгляды злые, затравленные, а кто-то выглядит обескураженно.

Упырь бросил Марену к ногам бородатого здоровяка в соболях.

Тот окинул ее взглядом светлых, водянистых глаз и спросил:

— Ты что ли на болотах жила? А муж твой где?

— Нет у меня мужа, — Марена зыркнула на бородача сквозь спутанные волосы.

— А что ж ты вырядилась так? Вдова, что ли?

— Как хочу, так и хожу!

По правде говоря, Марена не помнила. Муж, наверное, был, а может, и не было — пес его знает, но в поневу она была одета, когда очнулась, и волосы в две косы заплетены. «Что это значит?» — ей рассказали старухи в Веси, и то после того, как она поймала их на том, что шушукались за спиной: дескать, муж ее избил и на болотах выбросил. А за что? Да поди за то, что ведьма? Марена не знала, как объяснить этот наряд — сердце ни о ком не болело.

— Ты смотри какая, — бородач осклабился. — Вот как задеру сейчас тебе юбку, да у всех на глазах…

— Дух леса ее муж! — поспешно крикнул весчанин. — Это ведьма. Такую трогать — только грязью мараться.

Марена лишь истерично рассмеялась — и благодарная, и униженная одновременно. Бородач сплюнул и кивнул на баб:

— Иди давай. А полено брось!

Марена бросила полено — толку от него все равно было мало — и прохромала по тропинке, как можно ровнее удерживая спину. Женщины и девки неожиданно вцепились в нее, как в мужика, и заслонились ею. Бородач жадно разглядывал ее всю от макушки до ног, другие головорезы тоже пялились.

— Тебя как зовут, бесовка?

Марена не стала испытывать их терпение, ответила.

Бородач заулыбался, его люди — тоже.

— Марена, говоришь? Как богиню зимы и смерти?

— Я и сама смерть.

— И кого ты убьешь? Меня, что ли? Чем?

— Зубами тебе глотку перегрызу, сучий ты выродок!

Глупо, но она не могла удержаться. Возмущение переполняло ее. Как эти черви имеют право так обращаться с ней? С Весью! Чтоб им всем пропасть!

Мужичье засмеялось.

Бородач с размаху влепил ей пощечину — да такую, что чуть свет в глазах не потух.

Марена качнулась. Качнулся и мир перед глазами, а женщины до боли вцепились в ее руки и плечи и удержали на ногах.

— Что, сука, поумнела или тебя дальше воспитывать?

Марена плечом утерла окровавленный рот и промолчала, зыркая исподлобья.

— Это она! Она их позвала! — кричал Никифор, которого только что выволокли из избы. — Ведьма эта! Упырей вызвала… Захар мертв. Нету его! Захара!

Весчане ахнули, женщины отпустили руки Марены, отступили от нее в ужасе. Она даже не оглянулась — острая обида пронзила, как нож.

Какие дураки! Разве она могла их вызвать? Ах, если бы она была ведьмой! Разметала бы сейчас и головорезов, и упырей, и весчан… этих безмозглых дураков!

Неожиданно стало как-то прохладно. А потом и вовсе изо рта вырвались клубы пара. Из тумана бесшумно выехал всадник на черном жеребце, за его спиной развивался плащ.

А за ним вприпляску бежал горбатый мужичок в скоморошьем колпаке: один глаз у него затянуло изуродованной кожей, другой — черный, зыркал по сторонам.

Всадник подъехал и заслонил собой солнце. За спиной Марены все дружно ахнули.

На коне восседал не человек — статуя. Весь в черном — кафтан, плащ, сапоги, даже волосы, лишь кое-где на одежде была вышивка золотом. Да золотые привески на поясе, то ли обереги. Бледное, худое лицо выделялось сквозь пряди волос, как осколок луны в темноте. И на этом бледном, точно неживом лице темнели глаза, как глубокие проталины на белом снегу.

— Ваше бессмертие, — заискивающе протянул горбун.

Марена поняла, что ей ничего не мерещилось. Это он пел ту дурацкую песенку. И хуже всего — тот, к кому обращается горбун…

Один из рода бессмертных. За океаном их прозвали пожирателями. Они поглощают любую живую силу и невероятно могущественны.

Двенадцать бессмертных существ проживают в Навийском царстве: Вий, Чума, Яга, Баюн, Гарафена, Лихо Одноглазое, Владыка Морской, Семаргл, Яг Морт, Змей, Черт и Кощей. Тринадцатая — Марена — погибла пару столетий назад.

Кто стоит перед ними? Черноволосый, бледный, на черном коне, какой-то костлявый… настолько, что об его скулы можно порезаться, как о бритву.

Кощей…

Хуже не придумаешь. Советник государя и страшный сон всех его врагов.

— Не угодно ли вам выбрать девицу — постель погреть ночью?

Кощей растянул тонкие, бескровные губы в улыбке, приблизил коня, что двигался будто неживой — ни ухом не шевельнет, ни глазом не моргнет. Грива и хвост клубились каким-то дымчатыми лоскутами нави.

Какая-то женщина вскрикнула, прижимая грудного ребенка:

— Насильники!

— Не тебя, старая, — бросил всадник слегка раздраженно.

Марена, что так и стояла впереди всех, голову не подняла, ощущая нарастающую, как снежный ком, опасность.

Он поймал ее подбородок кнутовищем, и она лишь зыркнула на него сквозь спутанные волосы. Всадник едва взглянул, как отпустил — его заинтересовала дочь хозяйки. Он запрокинул ей голову, пока та стояла ни жива ни мертва.

— Эта.

Хозяйка завыла уже в голос, кинулась к Кощею, схватила за сапог:

— Не губи ты ее, Кощей! Ребенок же совсем!

— Отстань, женщина!

— Да что ж ты, душегуб проклятый! Сердца у тебя, что ли, нет?

Кощей зло усмехнулся и стегнул ее хлыстом поперек лица — от левого глаза до правого уха упала багровая полоса, сочащаяся кровью. Хозяйка закричала от боли. Ее дочка пошатнулась и едва не упала в обморок, но женщины ее поймали.

Кощея, кажется, это только позабавило.

Он подъехал к девице и, накрутив ее косу на кулак, заставил влезть на коня. Одной рукой держал за талию, другой управлял поводьями. Девушка была мертвее куклы, точно во сне — вот-вот потеряет сознание.

«Вот паскудник! — подумала Марена. — Я бы ему эти его черные зенки выцарапала, только бы попробовал так схватить!»

— Сладкая, как мед. Ваш вкус необычайно тонок. Не девушка, а цветочек. Все устроим, ваше темнейшество, ваше злодейшество, — причитал горбун, пока всадник не разозлился и не пнул его острым сапогом по голове.

— Пшел вон.

Горбун упал на колени и театрально заголосил:

— Пятушка — дурак! Пятушка — глупец! Простите, простите вашего преданного до костей слугу, ваше бессмертие!

«Какой кошмар!»— скривилась Марена.

— Встань, придурок, — лениво бросил Кощей, презрительно морщась, точно в дерьмо наступил, и бросил взгляд на бородача:

— Ну? Подтвердилось?

— Подтвердилось, ваше бессмертие. — Тот подошел к всаднику, на руках удерживая щит с гербом в виде ястреба. — Чуть ли не в каждом доме такой. А что им? Если мать Ярослава из их Веси. Ждут нового царя, твари окаянные.

— Вот я и нашел сорняк, что пророс в Навийском царстве, — сказал Кощей, поглаживая девушку по щеке заостренным камнем перстня на указательном пальце.

Она зажмурилась и сделала тщетную попытку отвернуться, тогда он ухватил ее за подбородок — не рукой, а предплечьем, точно побрезговал коснуться. Из его рукава выползла черная змея, скользнула по шее девушки. Глаза той широко распахнулись от страха, дыхание участилось. Змея, точно насладившись ее страхом, уползла обратно, обвив запястье Кощея, как обруч.

Застыла, точно окостенела, будто неживая.

— А что с сорняками надо делать, дурак? — сказал он, глядя девушке в глаза.

— Вырывать с корнем, ваше бессмертие, — как эхо ответил горбун.

— Это ж от гордости за своего земельца, — бросил кто-то. — Мы батюшку никогда не предавали, в ноги ему упадем и прощения просить будем, если что не так. Мы же не со зла. От глупости ошибок наделали.

— Глупость тоже наказуема, — продолжал Кощей. — Чей щит?

Кузнец шагнул из толпы, поднял на Кощея мрачный и тяжелый взгляд.

— Мой! — гаркнул он. — Руби мне голову, а остальных не тронь!

Кощей вскинул черные, угольные брови от удивления, словно не ожидал, что что-то такое незначительное и ничтожное способно огрызаться.

— Как скажешь…

Кощей развернул кнут и захлестнул шею кузнеца. Черный извив смял бороду и врезался в кожу. Потянул. Марена вздрогнула. Под крики и женский плач кузнец рухнул на колени, вены вздулись на его шее, глаза покраснели. Он взрыл сырую землю руками и зарычал, утыкаясь лбом в траву, тяжело захрипел. Несколько мучительных мгновений — и огромный бородатый мужчина, с виду способный кулаком забивать гвозди, вытянулся на траве. Абсолютно мертвый, с жутко перекошенным лицом.

Весчане оцепенели от ужаса. Молчали.

— Будет вам прощение… — сказал Кощей. — Девки пусть дух моим воинам поднимают этой ночью, остальных — к пустой земле. Она насытится и даст нам покоя еще на пару весен.

Весчане вскричали от ужаса, все бросились было в разные стороны, но ратники расчехлили мечи и взяли толпу в круг. В голове Марены поднялся звон от нарастающей паники.

К пустой земле? Что же это? Они собираются убить всю деревню?

Ее безопасное убежище рушилось, уничтожалось грязными сапогами чужаков. Бились в руках грязных собак девчонки, что бегали к ней на болото за травами для красоты волос и кожи! Еще седмицу назад она делала настойку от кашля той бабуле, что сейчас так голосит, как дикая, потому что только что потеряла и сына, и дочь. Дочь увел ратник, а брат рухнул, пронзенный мечом, спасая сестру. Староста бестолково мял шапку, багровый от унижения. Светленький ревел, прижимая платок к окровавленному лицу матери.

Марена бросилась к ним, забрала у него платок, крепко прижала к ране.

— Тетя ведьма, ты спасешь маму? — спросил он.

Марена прикусила губу и отрицательно замотала головой.

«Если только духи предков позволят, и я смогу дотянуться до глотки Кощея — перегрызу!»

Ратники продолжали коршунами налетать на молодых девок, отделяя их из толпы. Бородач взглянул на Марену, пробежался по ее телу плотоядным взглядом. Шагнул. Светленький встал у него на пути, дрожа до пят, и разбойник с размаху отбросил его пощечиной в траву. Марена показала в оскале окровавленные зубы:

— Давай! Я тебе стручок по самый корень откушу.

Бородач вскинул кнут.

***

Рывок резкий, как подсечка.

Марена упала.

Холодная грязь втянула ее руки и колени. Алой кровью разливался закат над остывающей землей. Мимо шли и шли люди — вернее, их вели, как скот, умирать.

— Что за дикарка? — Ратник ухватил Марену за волосы. Он уже, должно быть, пожалел, что не выбрал добычу попроще. — Ты не можешь вести себя как женщина?

— Не можешь справиться с бабой, Опар?

Над головой Марены раздался голос сухой и хриплый, как воронье карканье.

— Говорят — она ведьма, — ответил бородач. — Племени чуждого. Я еще таких не встречал. Уже от самой Веси с ней мучаюсь: то бранится, как сапожник, то кидается, как гадюка. Лучше я на кобылу залезу, а то и правда что-нибудь откусит. Отдам земле. Мне еще жить… Что ж я буду обрубком ходить после такой змеи?

— Дай я посмотрю на твою змею.

Опар схватил Марену за волосы и заставил запрокинуть голову. Кощей смотрел. Он изучал, а конь стоял под ним, как статуя. Дочери хозяйки уже с ним не было.

Брови Кощея слегка приподнялись, едва заметно приоткрылись губы, и затаенная улыбка тронула их. Он был доволен увиденным. Более чем доволен.

— С какого ты рода, женщина?

— Не знаю.

— Как это так?

— Тебе ли не все равно, бессмертный?

— Я хочу знать, как такая, как ты, оказалась в Весях.

— Пришла.

— Пришла? Это ты зря. Если не пойдешь сама, я привяжу тебя к хвосту своего жеребца, — пообещал Кощей. — Встанешь?

— Нет. Все равно убьете.

— Но тебе выбирать. Умирать, как собака в грязи, или легко и быстро, как птичка. Ты птичка или собака?

— Птица тоже может умирать мучительной смертью, как жалкое создание, а собака — умереть в бою, смертью, достойной великого зверя, — ответила Марена.

— И какой же смерти достойна ты?

— Я достойна жизни.

Он вскинул угольные брови и низко склонился с крупа коня. Ближе не бывает!

Марена стиснула кулаки.

— Только я здесь решаю, кто достоин жизни, а кто — смерти.

Она взвилась с земли, как дикая кошка — грациозная и стремительная, ухватила его за ворот плаща грязными руками.

Вгрызлась зубами в шею.

Кожа его — ледяная и соленая. Сам он высок и костляв, и неимоверно тяжел — из-за костей или доспеха, — и пахнет стужей. Она повисла на нем, маленьким камушком утягивая к земле.

Возмущение и ярость зажглись в черных глазах, он поддался и наполовину сполз с коня, но не упал.

Ухватил за волосы.

Марена наконец-то осознала, что она не собака и порвать кому-то шею намного сложнее, чем казалось. Но кажется, кусок кожи она все же откусила.

Кощей оторвал ее от себя и коснулся рукой рваной раны на шее. Кровь лилась рекой. Человек уже корчился бы от боли, задыхался, умирал, а этот лишь удивленно смотрел на свою обидчицу.

А потом больно запрокинул ее голову, так что напряглись мышцы шеи. Марена всем весом упала на его руку.

— Сумасшедшая! — ужаснулся Опар. — Ты на кого руку подняла? На самого советника царя! На самого Кощея! На бессмертного!

Кощей склонился ниже, раздув узкие ноздри. Грязь и кровь пачкали его алебастровую кожу. Марена никогда не встречала такой уродливой красоты. Она плюнула ему в лицо — его же плотью и кровью.

— Свой выбор ты сделала. Будешь умирать, как жалкое существо, — сказал он глухим, свистящим шепотом. — Опар, привяжи ее к хвосту моего коня! И пусть тащится по земле, если не может идти ногами.

***

Пятушка приплясывал от нетерпения, затягивая узел на руках Марены, и пел:

— Как девицу приласкаю, ее кости разбросаю. Кости буду собирать, чтобы милую собрать. Руки — волки утащили, хорошо, что ноги есть. Ничего не помешает мне опять любить ее.

Бородач загоготал, хлопая себя по бедру, так что борода подпрыгивала. Кощей презрительно скривил губы. На его шею ратники уже наложили повязку, промыв водой да прижгли каленым на огне ножом.

— Ты скоро, придурок?

— Все готово, ваше темнейшество. — Пятушка низко поклонился. — Это самые прекрасные на свете узлы…

Кощей снова неодобрительно скривил губы.

— Это самые никчемные на свете узлы, — поправился Пятушка, — но, уверяю вас, ваше мрачнейшество, они всё выдержат! Вы еще на них эту бестию повесите!

Марена будто их не слышала. И не понимала, что происходит.

«Если его кровь такая же красная, как у людей, значит, его можно убить?»— думала она.

Живое ли существо Кощей? Дышал ли он, когда склонился над ней? Билось ли его сердце?

Не помнила. Не слышала.

Кощей дернул поводья, и конь пошел. Веревка зазмеилась по траве и потянула Марену. Ей пришлось передвигать ноги. Весчане отводили глаза, понимая, какой ужасной будет смерть ведьмы.

«Зачем я навлекла на себя его гнев? Зачем накликала такую страшную участь?»— очнулась Марена.

Конь двигался, как льдина в темных водах, все ближе и ближе подбираясь к ускоряющемуся течению.

Босые ноги путались и заплетались в траве, мышцы горели.

Сначала получалось идти и не падать.

А потом нет…

Падала, вставала и шла, но конь двигался еще быстрее.

И тогда Марена побежала. Далеко позади оставались весчане.

Все было ради нее: этот быстрый и ускоряющийся бег, эти черные волосы, космами разметавшиеся по ветру, и его спина, вылитая из стали.

Зачем она огрызалась? Еще не поздно молить о пощаде?

— Но! — бросил Кощей.

Марена снова упала. И больше не смогла встать.

Земля пахла осенью, твердая и грязная одновременно. Грубая, потрескавшаяся, изрытая копытами лошадей и колесами телег.

Трава обожгла лицо, как пламя, когда Марена поехала по медленно раскаляющейся почве.

Все быстрее и быстрее.

Рубаха задралась, колени и живот вспыхнули огнем, а потом — пожарищем.

Марена вскрикнула, ударившись плечом о корягу. Руки ее завернуло так, что Марена завизжала. Хрустнуло запястье, и на мгновение сознание кануло в спасительную темноту. А потом пробудилась, чтобы тут же обжечься болью.

Хрустнуло колено, хрустнуло бедро. Какая-то коряга снова ударила, теперь в лицо, и рассекла лоб и щеку. Глаза и ноздри заливало кровью.

Нечем было дышать.

Марена уже охрипла от крика.

Мир летел — леса, поля, горы и небо. Мир переворачивался вверх дном, а боль преследовала ее, как дикое животное, и отрывала от тела по кусочку.

Боль выросла на ее пути очередной острой веткой. С душераздирающим воплем воткнулась в тело, как нож, и, кажется, застряла где-то внутри — острая боль раздирала внутренности при каждом столкновении с землей.

Ее тело горело. Пылало от чудовищной боли.

Трава полосовала кожу, как тысяча лезвий.

Почему она еще не умерла?

Земля уже слизала с нее одежду и кожу. Она мясом вспахивала землю. Голая. Красная от крови. Одна сплошная рана подлетала на кочках, билась о коряги — и уже умерла, но все еще чувствовала…

Ослепляющие вспышки боли.

Корни.

Ветки.

Камни.

Траву.

Свои ребра, что проткнули легкие, и она хрипела сквозь полный рот крови.

А потом всё остановилось. Замерло небо над ней, и легкий ветерок коснулся ее полыхающей кожи, слезящихся глаз.

Прошла вечность, когда кто-то — кажется, горбун — перерезал веревки. К кистям рук прилили жар и боль, но Марена не смогла ни закричать, ни подняться, только захрипела.

Все ее тело — одна сплошная кровоточащая рана. Где-то до мяса, где-то до кости. Из живота торчат ветки, что пронзили ее насквозь.

После такого не выживают.

Бородач поджал губы, глядя на то, во что превратилась эта дерзкая чужачка, и тяжко вздохнул. Кощей спрыгнул на землю и склонился над ней.

Марена вздохнула, почувствовала, как рот наполняется кровью, выплеснула ее на подбородок вместе с сухим кашлем и улыбнулась через боль.

— Ты любопытная находка, ведьма, — сказал Кощей. — К несчастью, уже мертвая.

Он вытер слезу с ее щеки, и только в этот момент она поняла, что плачет. И не хочет умирать.

— Я вернусь за тобой, — едва слышно пообещала Марена, хоть и сама в это не верила. — Вернусь и убью.

Он слегка склонил голову набок и кивнул, с брезгливостью вытер руку о поданную ему горбуном ветошь и бросил грязную тряпку на живот Марене.

— Буду ждать. — Он поднялся, кивнул своим ратникам: — Отдайте ее пустоте. Может, хоть на пару глотков там осталось.

***

Даже в полусьеденной рыбе, что торчит из медвежьей пасти, еще теплится надежда на спасение.

Маленькая, глупая, но теплится.

Когда Марену толкнули, она попыталась ухватиться за сапог. Сапог пнул по пальцам, и она полетела вниз.

Сначала была темнота и холод. Она кувыркалась, билась о скользкие камни, как та самая рыбешка, пока не шлепнулась во что-то мягкое, студенистое. Оно колыхнулось под ней, приняло, обняло.

Где-то здесь она уже должна была умереть.

Но жила.

Лежала в странной позе — руки раскинуты, голова свернута набок, будто глиняную куклу сбросили с лавки. Над головой — черная пустота. Вокруг — та же пустота. Только тени плавали в ней, как старые рваные тряпки, что замочили в корыте отстирываться.

Они уже пировали. Там, чуть поодаль, чавкали, возились, пожирали того, кто упал раньше.

Марена зашарила рукой по скользкому, холодному, липкому. Пальцы наткнулись на ладонь. Сухая, грубая, маленькая. Женская? Детская? Она переплела свои пальцы с чужими.

И чужие пальцы сдавили ее с нечеловеческой силой.

Дрожь перетекала от них к Марене, как вода по камням. Человек дрожал, обвитый тенями, — кусок мяса, брошенный малькам в пруд. Она чувствовала чужой страх, чужую жизнь, что уходила из тела.

Рука начала таять, усыхать прямо в ее ладони.

Человек захрипел. Мальчик. По голосу — мальчик.

Он дернулся в последний раз — и кожа сошла с его руки, как варежка, осталась у Марены в кулаке.

Она сжала пальцы. Кожа растерлась в пепел.

Марена закрыла глаза и попыталась выдохнуть тяжесть из груди. Не получилось. В легкие хлынула ледяная горечь, обожгла, но не дала воздуха.

Это место не для живых.

Но почему она еще жива?

Тени кружили рядом, задевали ее, обжигали холодом. Но не трогали.

Марена лежала неподвижно. Сверху всё падали и падали тела. Тени накидывались на них, опутывали, присасывались.

А потом стало тихо.

Сколько времени прошло? Мгновение? Седмица? Век?

И смерть пришла — не палачом, а спасением.

Она окутала ее в грязную, пахнущую тленом парчу, стягивая остатки с мертвых тел, чтобы завернуть Марену, как в кокон.

Марена вбирала в себя гниль, как мох вбирает болотную воду.

Смерть вползала в ее кости, в вены, в сердце, в легкие.

Она должна была умереть.

Но вместо этого — оживала.