С повозки спрыгнул не то молодой парень, не то девушка.

Одетый так чудно, что хоть пугалом в огород ставь!

На глазу повязка, да волосы всклокочены так, будто гребнем против шерсти драли. На плечах — нечто, напоминающее мешок из-под зерна.

Незнакомец щербато улыбнулся, торопливо поднял Марену с земли и затараторил тонким голосом:

— Скорее, скорее, скорее!

«Ох, да это девушка! Вот уж природа обидела, так обидела».

Марена еле переставляла ноги, но шла. Боязно было даже глянуть вдаль. И всё же она пересилила себя и едва не вскрикнула.

Чёрный силуэт Кощея на коне стоял посреди поля.

Зловещий, пугающий…

Пламя уже взвилось выше его головы. Огненно-красное море разлилось по полю, подбрасывая ввысь жёлтые и чёрные всполохи, густой и едкий дым застилал небо. Он надвигался, плыл, пах едкой гарью. Жар чувствовался даже здесь.

А Кощей стоял посреди этого моря — цел и невредим!

Огонь ему не страшен! Но почему он её больше не преследует? Ждёт? Едва ли его остановит пламя, а значит, времени немного. Возможно, его нет совсем.

Извозчик старательно отводил взгляд от голой женщины. Странная незнакомка что-то лопотала, пока усаживала Марену в повозку под откидной навес. Внутри сидела старуха в истлевшей шали. Одежды её были рыхлые и неопрятные, зато на руках — золотые обручи. Длинноносая, седовласая, как старая ворона под дождём.

Пока Марена садилась, Кощей не двигался, только наблюдал.

Сложив морщинистые руки на коленях, старуха с интересом приглядывалась то к Марене, то к Кощею. Глаза у неё были настолько светлыми, что казались прозрачными, ледяными.

Старуха кивнула. Её помощница похлопала кучера по спине, и повозка покатилась. Потянулись деревья вдоль тропы, глубокие овраги, длинная линия гор у горизонта.

«Быстрее, быстрее, быстрее! Что ж так медленно!»

Марена до боли в пальцах сжала борт телеги. Сердце стучало в висках.

— Бежишь от бессмертного? — спокойно спросила старуха.

Марена хотела ответить, но в горле першило, и она закашлялась. Одноглазая помощница дала ей бурдюк, снова щербато улыбнувшись. Марена жадно присосалась к горлышку. Ледяная вода холодом заломила зубы, мягко легла на язык, размочила пересохшее горло и холодком упала куда-то в пустой желудок.

Голова кружилась, дышать от страха по-прежнему было нечем, но мысли прояснились настолько, что пришло страшное осознание случившегося.

«Умерла и воскресла! Я — не человек? А кто? А дальше-то куда? Куда мне бежать? И убегу ли я?»

Она заглянула за повозку и увидела, как Кощей раскинул руки, точно позволяя огню пожирать его заживо. Но в этих жарких объятьях он не сгорал. Пламя вокруг него гасло, а стволы стройных берёз уже заслоняли его своими пожелтевшими шапками.

Конь неторопливо тащил повозку, размеренно постукивая по укатанной телегами дороге.

— Он сейчас погонится! Быстрее! — не выдержала Марена.

— Ах, моя ты хорошая, — старуха погладила её по руке и приторно-ласково улыбнулась. — Не бойся.

Она дала Марене шаль:

— На, вот, прикрой стыдобу.

— Не бойся, прикройся, прикройся! — повторила одноглазая, как скороговорку.

— Кто вы? — насторожилась Марена, набросив шаль на плечи. Стыдобы было куда больше, и едва ли это что-то прикрыло.

Она вдруг с ужасом осознала, что ни одна, ни другая не испугались Кощея.

— Старуха да дочь. Едем далеко-далеко, куда глаза глядят, туда и едем. А если помощь наша кому нужна, то мы услышим и поможем, — ответила старуха. — Большего тебе знать не нужно. Да и узнаешь — куда это девать будешь?

— Приложу к своему спокойствию.

— Тут тебе всяко безопаснее, чем там, — старуха кивнула на дорогу. — От Кощея бежала, вижу. Хотел чего?

«Сами отвечать не хотят, зато спрашивают!»

Старуха чуть изогнула мятый рот и приподняла бровь.

— Убить, очевидно, — ответила Марена.

— Кому очевидно? — старуха вздёрнула бровь. — Такая красивая — и убить хотел? А может, жениться, а? Ну, не делай глаза такие страшные… Жизнь меня пугала, да не запугала. Говорят, он на красоту падкий, а вот сам только гадкий. А куда бежала?

— Не знаю…

«Хоть бы Кощей не погнался за повозкой! Почему они так спокойны!»

«А ведь это я мстить ему собиралась! Хоть бы от страха сейчас не помереть… Сердце-то как колотится! Как бешеное!»

— Зачем ты мне помогла? — удивилась Марена. — Разве не боишься? Он и тебя убьёт.

— Ещё как убьёт! Растерзает тебя, сиротинку, — пробормотала девица, заламывая пальцы.

— Не обращай внимание, моя дочка — дурочка, с детства такой уродилась.

— Дурочка, дурочка, дурочка, — повторила девушка, снова щербато улыбнувшись.

— А за нас не переживай, милая… Пока он на дорогу выберется, мы уже и с пути свернём, а как с пути свернём, так и с памяти его уйдём.

Марена натянуто улыбнулась, понимая, что старуха над ней либо потешается, либо это не старуха вовсе, а чёрт знает кто.

— Однако ты не похожа на здешних женщин… Бледная, как из-под земли выпрыгнула. А с глазами такими лиха хлебнёшь. Ой, не любят навийцы белоглазых.

— Я не белоглазая, — нервно ответила Марена.

— На меня смотри. Вот такие у тебя глаза, если зеркала нет…

Марена заглянула в пустые и прозрачные глаза старухи, холодные, льдисто-синие. Голова потяжелела, а на душу обрушилось ледяное спокойствие — такое страшное, что Марена хотела было расплакаться, да слёз не было. Только глухое безразличие.

— Меня все ведьмой называют, — ответила она.

— Это хорошо, значит, бояться, — старуха коснулась щеки Марены и прошептала: — А теперь спи. Долгий тебя путь ждёт. Только постарайся не встречаться больше со мной. Не всегда я такая добрая. Но если он зло рядом творит, должна я сделать что-то хорошее. Однако не всегда он рядом.

Глаза Марены закрылись сами. Она почувствовала, как проваливается в темноту, и сон ласково повёл её за собой, расслабляя тело.

***

Марена потерла глаза и сладко зевнула.

Хорошо, что утро наступило. Хорошо, что сон закончился. От такого сна можно и со страху помереть.

С вечера должны были дойти травы, что повесила в котелке над остывающими углями — надо бы посмотреть, что там с ними, как бы не перекипели. А то толку от них никакого не будет. Да и на ледник заглянуть, где на уступочке оставила горшок с вчерашними щами, чтобы не прокисло.

Может, ничего еще? Так лень готовить…

И птицу последнюю доела. Попросить старосту, чтобы тушки две… нет, две много, завоняет. С жадности, как в прошлый раз. Не съела, все болотным тварям повыкидывала. Лучше муки, да орехов побольше. Орехов обязательно надо попросить и ягоды — не обеднеет. Скоро зима, и неплохо было бы поставить варенье в погребок.

Отчего-то мысли о таких хлопотах были приятными, аж до слез.

Она открыла глаза и увидела хмурое небо, пушистые зеленые ветки ели и черные глазки-бусинки.

Зверек пошевелился.

Уснула, собирая травы, конечно же. Вот почему она здесь. А не потому, что…

Марена осторожно ощупала себя. Одета. Какой-то сарафан… да нет, даже платье, домотканое, серое, неброское, в таких послушницы храмов ходят — под старыми богами. Сама на земле. А под головой — та самая шаль.

«Неужели не сон?»

Марена запустила пальцы в волосы и простонала от нахлынувшего разочарования. Белка двинула усиками, ушками, разглядывая странную находку под деревом, и едва та пошевелилась, рыжая красавица бросилась наутек. Ветка качнулась, осыпав Марену дождем холодных брызг, окончательно пробуждая.

Марена резко села, осматривая себя. Никаких повреждений на теле, следов крови тоже нет. Вот только в волосах запеклась кровь, сбив их в жесткий колтун, да застряли сучки и ветки.

Она вспомнила, как летело над головой небо, как билось тело о землю, а кожа снималась лохмотьями, словно вареная шкура с птичьей ножки. Как лежала переломанной куклой на дне раскола, скованная холодом Нави, как думала, что умрет.

А потом…

Марена задрожала от ужаса.

Ничего в этом мире так не злило и не пугало людей и бессмертных, как Навь!

Навью называли рану земли, что разрубила ее пополам, от океана до гор. С каждым годом раскол все шире, а люди бегут все дальше: бросают дома, спасаются. Однажды ни людям, ни бессмертным, ни одной живой твари не останется места на этой земле. Ведь со всех уголков мира летят тревожные вести — жила умирает, истончается, а Навь лишь расширяет свои границы.

Ей поклонялись, ей молились, ей отдавали все самое лучшее, в честь нее нарекли царство, дочерей и реки, но ее голод был неутолим…

Если кто-то узнает, что она вошла в раскол и вышла из него живой!

Нет, об этом даже думать страшно.

Ее тут же схватят и бросят обратно, чтобы убедиться, что она снова выберется! А если выберется… Нет, нет! Ей никогда больше не жить свободной жизнью!

Шаль еще эта! Да провались оно все под землю! В самую стужу нави!

Марена со злобным криком отшвырнула шаль от себя, закрыла лицо руками и приглушенно зарычала от злости в ладони.

Проклятый Кощей!

Это все из-за него! Если бы он не приехал в деревню, если бы не решил ее истребить, если бы не бросил в раскол, Марена так бы и жила на своем болоте! В безопасности!

«Чтоб тебя по кускам черти разодрали, чтоб тебя по всем мирам таскало, пока кишки десять раз не обернулись вокруг солнца и земли! Чтоб тебя Яга ступой зашибла! Чтоб у тебя хер отсох!»

Марена вскочила, ломая ветки и мысленно костеря уже всех на свете: и глупых весчан, что так бестолково погибли, и старуху, что не нашла ничего лучше, как сбросить ее с повозки прямо посреди леса.

Она прорвалась сквозь заросли и вышла на прокатанную тропу. Успела, даже обрадоваться. Если по ней идти, то можно добраться до деревни или города. Сделала шаг, два… и запнулась.

На боку лежала раздавленная в щепки телега, точно кто-то смял ее огромной рукой. Кровью было залито все, что натекло из разорванного живота лошади. А чуть дальше — мертвый извозчик с обглоданным лицом и руками. Кто-то задрал ему рубаху и выжрал живот, растянув кишки по тропинке. Темнела страшная борозда по земле. Деревья погнулись и переломались, словно трехголовый змей махнул на них своими крыльями.

Ни старухи, ни ее дочери нигде не было видно.

Что тут стряслось? Это Кощей такое сотворил? И бабку? Что ему бабка-то сделала?

«Меня спасла…— напомнила себе Марена и тут же отбросила чувство вины. —Я ее не просила. Я предупреждала».

«Странно, что меня никто не тронул, —продолжала размышлять она.— Если бы тут был Кощей, разве бы он меня не нашел? Я лежала вот тут… через пару кустиков».

Марена обходила повозку вокруг, стараясь не наступать на кровь и щепки, и выискивала глазами хоть торбу, хоть сумку. Ей понадобится немного монет, а еще теплая одежда. Можно стянуть сапоги с извозчика, они ему уже не понадобятся, хоть в Ирий, хоть в пекло он ушел, там должно быть и без сапог неплохо. Ни забот, ни хлопот.

Но самой ей туда не хотелось, конечно же.

Да и поторопиться не мешает: тут дорога, мало ли кто сейчас поскачет в соседний поселок!

Она уже уцепилась руками за сапог, как под подножием пригорка на тропу вышел светловолосый мужчина в добротном кафтане, а за ним — огромный бородатый мужик, ведя лошадей под уздцы.

Первый мужчина шел босиком, сапоги на плече, штаны мокрые до колен — видать, вброд переходил, и улыбался, пока не увидел Марену и все, что случилось на дороге.

Марена так и застыла — с сапогом.

На разбойников не похожи, слишком хорошо одеты, но на деревню тоже не разбойники напали! Бежать, не убежишь — они на лошадях, только если в кусты ломануться. Но ее все равно будут искать… Надо поговорить, объяснить. Если не разбойники — услышат, а если разбойники…

Марена бросила сапог и подобрала с земли острую щепку. Спрятала ее в рукав платья. Выдохнула. Сжала ладони в кулаки.

— Ваше сиятельство, — забеспокоился могучий богатырь, — не подходите, там может быть опасно.

«Ваше сиятельство… Это кто? На болото такие не захаживали».

— Здравствуй, дева! — светловолосый взялся за рукоять меча, разглядывая поляну. — Что у тебя стряслось? Помощь нужна?

«Зубы заговаривает, павлин?»

— Не видно? — удивилась Марена голодная, уставшая и злая, как сто чертей.

— Да ты знаешь с кем… — начал возмущенно здоровяк.

— Тише, Добрыня! — светловолосый улыбнулся, как может улыбаться только юноша, что знает, как он красив и любим женщинами. — Нет, не видно. Твой мужик дохлый, с кишками наружу, а ты стоишь тут целая и невредимая. Огрызаешься, как дикая кошка. Не сама его, а? С таким-то характером?

— Ну, конечно, сама! И повозку разнесла, и деревья поломала, и борозду эту выгрызла зубами. Все сама! Но сначала коня, конечно, загрызла. Живьем! — начала еще сильнее злиться Марена. — Да не мужик это мой… — она хотела соврать, что просто мимо проходила, но поняла, как выглядит в их глазах, и созналась: — Это извозчик. Я ехала на этой повозке, уснула, а когда проснулась, то увидела это. Не представляю даже, что здесь случилось. Голова только болит ужасно. Я, наверное, вылетела из повозки и ударилась.

Светловолосый нахмурился и подошел ближе. Глаза его растерянно замерли на ней и тут же просияли. Он расцвел в смущенной и мальчишеской улыбке.

Никто не смотрел на нее так бесхитростно.

Марена впитывала свою красоту с жаром его прилипающих и голодных глаз. Она читала этого мужчину, как книгу. Ей было даже немного стыдно. Тот, кого она встретила на дороге, так легко очаровался ею.

Впрочем, ее это не касалось. Не в первый раз уже при виде нее мужики потеют, краснеют и не могут связать двух слов.

Что ж поделать, если такая уродилась.

Главное, чтобы достоинство в штанах держал. Она совершенно не хотела снова отбиваться от желающего пристроить его куда-нибудь.

Марена лишь тряхнула волосами и вздернула подбородок, ожидая, что он скажет. Щепка скользнула в ладонь.

Не придется ли ей снова удирать? И отбиваться?

— А ты случайно не знахарка?

— Может быть, — осторожно ответила Марена. — И знахарка.

«Что за черт? Неужели люди Кощея? Нет, они бы точно уже набросились…»

Светловолосый чему-то обрадовался, снова просиял, как солнце, и повернулся к богатырю, подал какой-то знак. Звучный бас огласил округу, порождая эхо:

— Перед тобой стоит Ярослав Жаров, сын покойного князя Владимира и племянник нашего государя великового Гордея Грозного, женщина!

«Вот так птица! Вот так встреча! Павлин, а не птица! Сам князь Жаров, наследник царя. Вот так повезло… аж князя повстречала! Простой помощью от меня не отделаешься, найду, что с него еще взять такого, чтобы по статусу…»

Марена смягчила взгляд и голову опустила. Раз он князь, пусть чувствует себя князем рядом с ней.

— Ох, простите, простите мне мое невежество, — едва не задохнулась она от испуга и низко поклонилась. — Не думала князя тут встретить.

Ярослав нервно усмехнулся, обернулся за спину и вполголоса зашипел:

— Ты не мог быть повежливей? Зачем ты ее пугаешь, Добрыня? — и снова обратился к Марене: — Не пугайся, дева. Я не сержусь.

— Не мог. Ты что собираешься какой-то босячке в ноги кланяться, князь? Дай я ее палкой побью, чтобы языком не молола, когда перед ней великий муж стоит. Да заодно узнаем, что она тут учудила на дороге. Вон растянем между теми елками, да зажжем костер…

— Это же просто девица.

— Девица? Мало ли какая тварь по этим лесам ходит. Вы только поглядите: конь и мужик — в мясо, а она стоит.

Ярослав раздраженно махнул на Добрыню и поспешил к Марене.

— Славно, что ты нашлась. Мы думали, сгинула знахарка наша. Столько времени ждали и не дождались, хоть за новой гонцов отправляй.

Марена вопросительно вздернула бровь.

— Ждали… меня?

— Тебя же Весена зовут?

— Может быть, — уклончиво ответила Марена. Она чуяла какую-то выгоду, что могла вот-вот упасть ей на голову, и не торопилась ничего отрицать.

«Меня принимают за кого-то другого?»

— Ты как мимо Любяток проехала, так ничего про тебя и не слышно. Местные сказали, что разбойники, поди, похитили. Я распорядился тебя искать. Мои люди уже все окрестности обошли и ни одно логово разбойников разворошили, а тебя нигде нет. Даже под пытками никто из них не признался, похищал ли знахарку. Какой уж день ищем. И вот ты… Как ты здесь очутилась?

— Я говорил: нечего по лесу какую-то знахарку искать, — проворчал Добрыня. — Где ж это видано, чтобы князья знахарок искали? Да и с чего ты взял, что это она, князь?

— Глаза же… Посмотри на нее. У кого такие, а?

— Да, у белоглазых. Чертей этих. Чтоб их Навь пожрала! Одни ведьмари да ведьмачки там живут. Ни одного приличного человека. Отродье бесовское.

— Вот! Видишь! Я же говорю: она! Все, как описывали. Ну точь-в-точь. И волосы, и… кхм. Сам видишь, какая.

Добрыня в ответ лишь смачно харкнул.

Князь вздохнул и бросил:

— Да посмотри, какая она уставшая и замученная. Ей бы отдохнуть с дороги. Потом будем разбираться.

Марена чуть вскинула брови и молча посмотрела на князя, потом на Добрыню.

«Отродье бесовское? На себя посмотри, черт бородатый!»

— Ты ее царевне повезешь, князь! — недовольно заметил Добрыня.

«Царевне?»

— Извозчик просто заблудился, вот так долго и ехали, — торопливо соврала Марена. — А разбойников не было, местные что-то перепутали.

— Заблудился? — возмущенно гаркнул Добрыня. — Нужно ее к ополченцам везти, пусть проверяют, что за птица. Да и сюда людей надо, все это собрать, да мужика этого зарыть, пока дохлятиной не стало вонять за версту.

— Мы впервые в этих лесах, — наугад бросила Марена и задержала дыхание. — Сама не понимаю, как так получилось. Я могу доказать, что знахарка. Вот смотрите, какие у меня руки белые, а вот эта трава, — она бросила взгляд под ноги, — грач-трава называется. Если ее смешать с злотоцветом и дубовой корой, то можно промывать глубокие раны.

Добрыня лишь насупил лохматые брови. Снова харкнул под ноги.

— И что? Как отца твоего зовут?

«А? Какой еще отец?»

У Марены сердце застучало, руки вспотели. Ответа у нее не было.

— Да что ты на нее напал? — не выдержал князь. — И мы тоже чуть не заблудились. Тайга кругом и болота. Тут любой сгинет. Сам же говорил, что леший любит тропы путать.

— Так она так и не ответила, что стряслось тут, — не унимался Добрыня.

— Я же сказала: не помню, добрый человек. Я, наверное, головой ударилась и все забыла. Голова-то у меня раскалывается, аж сил нет, — пожаловалась Марена, напуская на него женские чары.

Ничего не проняло этого каменного истукана. Он даже не улыбнулся ей. Видать, болезный? Отсохло у него там, что ли, все?

— Ах ты ж, лиса какая! Забыла она? — насупил брови здоровяк. — Я тебе сейчас кнутом отстегаю, так ты быстро вспомнишь!

«Чурбан каменный! Не видишь, что ли, что женщина в помощи нуждается? Какая тебе разница, что тут было! Прицепился, как банный лист!»

Но вслух Марена этого не сказала. Да и сказать ей особо было нечего. Она начала очень убедительно плакать, напуганная жестокостью этого варвара.

Ярослав возмущенно посмотрел на Добрыню. Тот лишь раздраженно хмыкнул и закатил глаза.

— Ладно, ладно… Вези ее куда хочешь, князь. Можешь в свою опочивальню отвезти.

— Не плачь, красавица, — князь скинул с себя плащ и протянул Марене руку. Она боязливо подошла — что, впрочем, было куда искреннее слез. Он накинул ей плащ на плечи и подвел к лошади.

Добрыня недовольно ворчал что-то под нос, воткнув руки в пояс, изучал кровавую сцену на дороге и бросал на Марену недобрый взгляд — подозревающий, выпытывающий.

Ярослав помог Марене взобраться на лошадь и залез сам. Бросил напоследок:

— Ты, Добрыня, езжай к Малюте Скурову, пусть разберется, что тут стряслось. А деву свезу куда надо.

— Не нравится мне это, — раздраженно бросил Добрыня.

Лошадь неспешно зашагала по тропинке. Робеть князь не стал. Одной рукой сгреб Марену за талию, якобы придерживая от падения, и улыбался, как кот в сметане, от близости ее тела, а другой потянул повод.

«Тепленький и пахнет вкусно… Ну пусть потрогает».

Так они и ехали в тишине: Ярослав, наслаждавшийся близостью красавицы, и Марена, греющаяся в его объятиях, несмотря на все еще снедающее ее изнутри беспокойство.

Впрочем, сначала надо позволить ему позаботиться о себе, а потом она сбежит.

Но это потом.

Интересно, зачем им нужна была знахарка? Может, у нее подзаработать получится?