Марена жила на болоте сколько себя помнила.

А помнила она себя чуть больше двух вёсен — с того дня, как внезапно очнулась в старой хижине от гомона птиц и кваканья лягушек. Грязная и избитая. В вырубленное окно на неё смотрела полусгнившая человеческая голова, нанизанная на острый тын.

Седмицу маялась без еды, без помощи, на одной воде и чуть не стала кормом болотным тварям. Нашли её жители Веси, что жили за болотом. Накормили, вылечили и назвали Мареной, как царицу Зимы, что сгинула много столетий назад.

Пугали людей её глаза, необычайно яркие и внимательные, будто не девушка смотрит ими вокруг, а древняя старуха. Пугал водопад чёрных, как смоль, волос, что спадал до самой поясницы, как у дикой мавки. Пугала бледная кожа — сколько бы Марена ни гуляла под солнцем, ни румянец, ни загар не трогали её щёки. И то, как держит голову, словно царица.

Да и нелюдимой она была — слова доброго не услышишь. Но добро помнила, и когда обнаружила в себе дар — помогала по мере сил.

Они её кликали ведьмой, боялись до обморока, но румяный хлеб с печи носили, тощих уток и курей, парное молоко и яйца, складывали у тына, как на алтарь древней богине.

***

Утром Марену разбудили детские голоса за дверью. Она затянула пояс поверх поневы и выглянула в окно. Возле двери толпились грязные и мокрые мальчишки.

Один подзуживал другого постучать.

— Да не превратит же она тебя в лягушку? — злился светленький.

— А сам-то чего? — огрызнулся конопатый.

— А я стучу тихо. Вот как мышка, тук-тук — она не услышит.

— А ты громко стучи!

— Сам стучи!

Марена одёрнула рубаху и крикнула из окна:

— Ну и долго вы у меня под дверью топтаться будете, камышата?

— А ты сказал — она в бородавках! — светленький ткнул рыжего локтем. — А она вон какая… как сеструха моя, красивая.

— И злая с утра пораньше, — бросила Марена. — Ну?

— Батя послал, — сказал светленький. — Сосед на охоту ходил, да в овраг и рухнул, тётя ведьма. Нога его — хрясь. Маманя моя и дощечки привязала, и гусиным жиром мазала, а сегодня глядим — совсем раздулась и почернела.

— Почему раньше не пришли? — разозлилась Марена, понимая, что сосед уже не жилец скорее всего, а только лишняя головная боль, измазанная гусиным жиром. — А что от меня теперь хотите? Дорогу что ли к предкам сам не найдёт?

— Боится тебя сосед, вот и не позвал.

— Что ж я страшнее смерти, что ли?

— Нет, тётя ведьма, ты красивая, только бледная очень.

Марена фыркнула и, ворча, стала собирать сумку. Кидала в неё прокипячённые тряпочки и настойки, что долго заговаривала на живом огне.

— Пухнут, синеют, гниют месяцами, а потом ждут от меня чуда. А я что, бессмертная? У меня две руки, две ноги, и сумка с травами.

— А чья эта башка у тебя на тыне висит? — полюбопытствовал рыжий, когда Марена вышла из избы.

— Не знаю, он имя не сказал, когда ему башку рубила, — спокойно ответила она, — тряс тут какими-то деревяшками.

Марена привыкла, что каждый местный непременно да задаст этот вопрос. Ответы у неё уже заканчивались. Говорить, как на самом деле, было скучно. Реакция же на её ехидную выдумку всегда была презабавной.

Вот и мальчишки подпрыгнули.

Марена поклонилась сушёной голове и повесила на тын вязанку из лакомств. По правде говоря, она не знала, чья смерть каждый день смотрит ей в окно, и на всякий случай задабривала.

***

Через болото Марена шла босиком.

Понёва заткнута за пояс, рубаха простая, без вышитых петухов, завязана узлом, чтобы не замочить. В тёмных, толщиной с кулак, косах — красные ленты. Под мышкой сумка из старого платка, в руках кривая, но длинная ветка. Такой и убить можно!

Мальчишки шли следом и благоговейно разглядывали её всю: голые до колен ноги, что легко пружинили на танцующем мху или утопали в бурой воде. И меж собой сравнивали её с русалкой.

Марена слышала и молчала. Внимательно вглядывалась в обманчиво знакомую топь.

Жили тут и её родные, близкие твари — Озерка, кикимора, подруженька. За две весны сдружились: Марена едой делилась, Озерка — сплетнями из соседних поселков и даже из самого Навийграда. Но могли и злые, нелюдимые, из трясины выскочить. Однако всё выглядело вроде привычно… Или нет? Что-то не так. Или уже мерещится?

Куски мха, ветки, листья и трухлявые обломки деревьев плавали там, где кончалась опора под ногами и открывалась чёрная вода. Дальше, куда ни глянь, туман цеплялся за извивы корневищ, за кривые берёзы. Там, куда разлилось болото, лес умирал. Падали под ветром вековые гиганты, с лёгким щелчком переламывались тонкие стволы, и кругом — только трухлявые мертвецы.

Из-под ног Марены тучами вздымался гнус — злее и кровожаднее, чем неделю назад. Жить ему остались считанные дни, потому и злой. Но Марену не трогал: дымчатый запах можжевельника, что она втёрла в кожу, отпугивал насекомых.

— Тётка ведьма, а я женюсь на тебе, когда вырасту, — бросил светленький. — Ты только подожди меня, не ходи за кузнеца. Он пьёт и жрёт как боров.

— Почему за кузнеца? — удивилась Марена.

— Так за него все собираются. И сеструха моя. А у него борода капустой воняет.

— Она уже старая будет, пока ты вырастешь, — буркнул рыжий. — Как мамка твоя.

— Ничего моя мамка не старая! — возмутился мальчишка.

Марена повернулась и бросила:

— А ну цыц! Слышите…

Как только мальчишки замолчали, она отчётливо расслышала перезвон бубенчиков.

Рыженький и светленький испуганно переглянулись.

— Слышим, тётка ведьма.

Что-то шевельнулось в кустарнике — то ли человек в дурацком колпаке, то ли коряга, то ли болотная тварь. Из-за тумана Марена не разглядела, а когда подошла ближе — уже никого, только острые колючки веток.

«Почудилось? И не мертвяк, и не утопец. Пахнут они все одинаково — тиной да гнилью. А это… не пахло вовсе».

— Так это болото, — светленький, укушенный комаром, потёр зад. — Оно морок наводит.

— Действительно, — могильным голосом поведала Марена. — А особенно любит говорливых камышат, тех, кто под ноги не смотрит. Хватает за голые пятки, чтобы голод утолить. А потом… хлоп… И полноги нет!

Она пробила шестом слой торфа и вытащить назад не смогла. Дёрнула раз, другой, нарочито громко охнув. Мальчишки притихли, как воробышки. А когда шест она всё-таки вырвала «из цепких лап», то был переломан пополам.

До самой деревни мальчишки молчали, хоть и были не из пугливых. Марена этому радовалась — детскую болтовню она любила не больше прокисших щей. Да и шест она сломала нарочно — просто их болтовня ей надоела.

Но что же такое она видела в тумане? Ведь правда видела. И не морок это был. Морок таких звуков не издаёт.

***

Весь утонула в сизой дымке тумана — такой плотной, что печных труб не видно. Марена шла по тропинке, мокрый подол рубахи бил по щиколоткам.

«Вымочила, глупая! Вот когда теперь высохнет?»

Мальчишки бежали впереди, указывая дорогу.

Вдруг в тумане проступили очертания фигуры: не то человека, не то духа, с острой шапкой на голове. Марена не успела окликнуть, а мальчишки не заметили — просочились сквозь силуэт.

Послышался перезвон колокольчиков, будто вода капает на железо. Мерзко хохотнув, кто-то тихо запел:

— Трынки, трынки, три полтинки! Сколько браженьки ни пити — всем вам мёртвенькими быти!

Марена сжала обломок ветки обеими руками и, замахнувшись, крикнула:

— Эй! А ну выходи!

Эхо её голоса раскатилось над Весью. Где-то громко заголосил петух — истерично и надрывно, точно испугался, что проспал.

Мальчишки остановились, тоже впились глазами в туман, но, кажется, ничего не видели.

Марена опустила ветку, нашарила одной рукой в кармане кулёк, шагнула ближе. Прислушалась… Куда ветер дует? А потом, резко развернув кулёк на уровне лица, дунула.

В тумане закашляли. Ей навстречу шагнул тучный староста и шапкой утёр покрасневшее лицо.

— С ума сошла, ведьма? Чем ты в меня дунула? Всё лицо горит и чешется.

— Порошочек у меня есть. Вот им и дунула. Чего ты там лазаешь, Еремей Игнатыч? Пугаешь людей?

— А я что виноват, что туман такой — рук не видно? Я по делам шёл… С харей-то теперь что делать?

— Жить будешь. Пройдёт. Особенно если ко мне со спины больше не будешь подкрадываться… И петь. Ты чего такие странные песни поёшь, Еремей Игнатыч? Весёленький уже с утра?

— С вечера ещё! — рявкнул староста. — Ты что, ведьма, совсем уже? Какие песни? У меня вон кто-то с утра пораньше двух поросей разорвал. Плохо ты границы наши стережёшь.

— Так я же лекарка, а не чучело огородное, чтобы хищников от вас отпугивать.

— А лучше бы хищников отпугивала. Тропинник мы и сами к ране приложить можем.

— Что ж ты прошлым летом меня к себе звал, потому что седмицу в портки…

— А ну цыц, раскудахталась!

Староста махнул на Марену рукой и пошёл прочь, костеря наглую ведьму, но уважительно и вполголоса. Туман тут же проглотил его.

«Каков а! Я их лечу, лечу! Но как неудобно-то вышло… Второй раз мне какая-то дурь мерещится! Или не мерещится?»

— Камышата, а вы песню тоже не слышали?

— Не, не слышали. Может собаки выли? А что это за порошочек у тебя такой? — поинтересовался светленький, сбив Марену с мысли.

— Толчёные кости мертвецов, помёт трёхголовой жабы, сушёные жуки… — начала было Марена.

— Ух ты! — в два голоса вскрикнули мальчишки, обратив к ней жадные взгляды.

«Вот и напугала. Да, зола это! Обычная зола, перемешанная с сухим толчёным хреном. Ну скажи им, побегут же всем подряд в лицо дуть… А потом расскажут, кто им такое насоветовал…»

Всю дорогу Марена пыталась объяснить мальчишкам, почему им такой порошочек не нужен, и пришла к тому, что нос у них позеленеет и непременно отвалится. Они ей поверили и сильно огорчились.

***

Дом выглядел богато: высокие стены из брёвен, тесовая крыша и даже окошко — одно, зато стеклянное. Стекло, верно, из Маршайской империи, привезли контрабандой люди, похожие на саранчу.

Марена плохо помнила жителей Веси по именам, будто никогда не собиралась здесь задерживаться. Знала только: здесь живёт торговец с женой. Вторые по важности после старосты.

В хижине пахло хлебом и смертью.

Марена ещё не вошла, а уже поняла: сосед нежилец. Но виду не подала, поклонилась хозяевам, они — ей. Мальчишки остались на улице — хозяйка выпроводила, сунув по сладкой плюшке.

Сама хозяйка, румяная, полная, в косынке, задвинула в печь подушку белого теста и кивнула на стол:

— Откушай с нами, Марена. А потом к Захару пойдёшь. Уже седмицу колодой лежит, ещё полежит.

— Благодарствую, хозяйка. Не голодна. Но с дороги умоюсь.

Хозяйка сердито вытерла руки о передник — отказ под одной крышей звучал оскорблением. Но какой спрос с ведьмы?

Хозяин сидел за столом — красномордый, хмурый, недобро глядел на Марену.

Пока она умывалась, хозяйка заговорила:

— Ты не гляди, что Никифор насупился, он так беспокоится… Захар у нас живёт, помогает. Его жена умерла, вот мы к себе и взяли — не чужие ведь, один забор делим. Ты уж помоги, знахарка, не обидим. Есть тёлочка годовалая. Хочешь — живой бери, хочешь — мясом.

Щедро для маленькой Веси! Хозяин не простой: в столицу ездит, шкурами торгует — соболя, куницы, медведи, ягоды, шишки.

«Ах, корову бы… И любимица, и кормилица!»

Марена вытерла руки рушником и положила на скамейку. Подумала.

«Нет.»

Если бы она не жила с ними бок о бок, если бы не была им обязана жизнью и, возможно, рассудком — трудно представить, как бы она сохранила разум в одиночку среди болот, — то забрала бы их щедрый дар. А там — да гори оно синим пламенем, бежала бы с коровой куда глаза глядят. Где-нибудь да нашла бы приют.

Но кого она обманывает? Это пока только в мечтах! Ей и шагу страшно дальше Веси сделать.

И куда она побежит от людской обиды, когда сосед умрёт и весчане придут за ней? Некуда ей бежать. Дальше болот она ничего не видела.

Подождать надобно. Всему своё время. Корове — тоже. Лучше пусть парное молоко приносят. А ещё лучше — шишек мешок. Как раз настойку делать.

— Если вылечу — отплатите за добро. А нет… Мне ничего не надо.

— Если? — хозяин стукнул кулаком по столу. — Лечи, ведьма! Лучшего охотника за сто вёрст не сыскать. Проси что хочешь, но помоги!

«Вот это нехорошо… С такими людьми тяжело. Ничего не слышат.»

Марена молча прошла в дальнюю горницу.

Увиденное не удивило. Захар лежал на лавке, укрытый тулупом до подбородка. Борода свалялась в колтуны, на губах запеклась слюна. Едва дышит. Нога — буро-сизая — на подушке, и взгляда хватило, чтобы понять: раздавлена и отмирает.

Мужчина застонал, когда Марена коснулась его пылающего лба.

Не жар… Кипяток!

Она снова посмотрела на его ногу, нахмурилась. Поздно. Слишком поздно. В воздухе уже витал этот сладковатый душок смерти.

«Не спасу — хоть представление устрою.»

Марена медленно распустила волосы, убрала ленты в сумку. Достала две заветные склянки — выпросила у старосты, когда тот в порт за товаром ездил. Бережно открыла, влила половину в пересохший рот. Сначала одну, потом другую…

Он закряхтел, кадык скользнул под кожей.

Она вытащила можжевельник, полоснула лезвием выше запястья — там белело с десяток заживших порезов. Окропила иглы кровью, подожгла. Горница наполнилась смолистым дымом, что стремительно окутывал больного.

Хозяева застыли в дверях — заворожённые.

Мужчина метался, стонал.

Марена размахивала ветками, звала предков:

— Ушедшие, на одной земле жившие, обращаюсь к вам… Духи-родичи, покровители семьи, придите! Восстаньте, защитите от смерти! Как луна и солнце следуют друг за другом, как звёзды наполняют ночь, как зима укрывает осеннюю грязь — так и ты, родич, обереги своё дитя. Да будет так!

Дым заполнил комнату. Голос Марены звучал высоко и властно. Хозяева полуприсели, держась за стены, в потустороннем ужасе взирая на неё.

Она так старалась их впечатлить — лишь бы оставили на болотах, не прогнали.

«Ещё рано… Я не знаю, куда идти.»

Босоногая бесовка, окутанная чёрным водопадом волос, парила по комнате. Тень изгибалась на стенах, горький туман заполнял каждую щель между брёвнами. И что-то отозвалось где-то на леднике, там лежало нечто холодное, мёртвое.

Туша оленя.

«Откуда я знаю?»

Марена буквально вкусила холод мёртвых жил, застывшую кровь, тронутую инеем шкуру и потянулась.

Зачем?

Захар всхлипнул.

Вдруг что-то грохнуло. Да так, что хозяйка вскрикнула. Марена замерла. Сердце трепетало, как воробей в силках. Волоски на руках встали дыбом.

Пузырёк, что стоял на колченогом стуле, упал и хрястнул, как детские косточки об пол.

Марена бросила второй пузырёк в сумку и прижала к себе. Ценнее у неё ничего не было.

Снова загрохотало, и снаружи послышался истошный девичий крик.

Двери распахнулись. В горницу вошли трое в каких-то костяных доспехах. Бледные, с чёрными провалами вместо глазниц, точно трупы, поднятые из могилы.

Все в избе оцепенели.

— Ты кого призвала, ведьма? — надтреснуто бросил хозяин. — Верни назад!

Марена не ответила. Она даже не дышала, судорожно комкая свой узелок с баночками. Подобную нечисть она ещё не встречала. Огромные, в доспехах… В доспехах!

«Что это такое?»

Один из монстров ухватил хозяйку за волосы и выволок из дома, не обращая внимания на вопли. Хозяин очнулся, рванул меч со стены, но размахнуться не смог — упырь перехватил руку, другой сшиб с ног. Перешагнул, приблизился к Марене.

Она судорожно сунулась в сумку за порошком, хоть за чем-то, чтобы плеснуть в эту жуткую морду, — упырь вырвал сумку, бросил на пол, наступил — стекло хрустнуло. Сумка мгновенно промокла.

Марена вскрикнула:

— Тварь! Не тобой наговорено — не тебе топтать! — и заколотила кулаками по доспехам.

Упырь не заметил, но сгрёб её за волосы, как обычную бабу.

В этот момент Захар вскинул неожиданно просветлевший взгляд, приподнялся. Ухватил упыря за руку, глядя ему в глаза, крикнул:

— Не тронь, паскуда!

Упырь посмотрел на него чёрными, жуткими глазницами — ни жизни, ни смерти, лишь тлен. Ухватил костлявыми пальцами за шею и переломил, как цыплёнку.

Хруст. Вскрик.

Это завизжала Марена.

Голова Захара повисла набок. И только тогда Марена поняла: её покою и безопасности пришёл конец. А может, и жизни тоже.