«Будь готова!»

Черт проклятый!

Еще и поцеловал без разрешения!

Чтоб ты провалился! Задушу гада! Пусть только попробует меня коснуться!

Но ведь это желание… если я его не выполню, он заберет… А что он заберет?

Да какая разница!

Ничего не отдам!

Кувшин полетел в стену — осколки, следом стул — обломки, Марена схватила глиняный горшок и Баюн повис у нее на руке, как гиря пудовая, и заголосил:

— Весь дом перебить решила? А я, где спать буду? Из чего кушать буду? Без кола и двора решила меня оставить, безумная? Это не только твоя изба!

— Я все здесь разнесу! Не хочу тут жить! Осточертело!

— Мареночка, милая, ведь всегда можно выговориться!

— Выговориться?

Горшок все-таки полетел в стену и разлетелся на осколки. Но на этом гнев Марены иссяк, и она рухнула на скамью, с тоской оглядела беспорядок.

— Это из-за него все… Ненавижу!

— Что случилось? — осторожно поинтересовался Баюн. — Кощей узнал о тех записочках, что ты под половицей прячешь?

— Что?

Баюн округлил глаза и попятился.

— Я случайно… один глаз открыл, а ты там с письмами от Ярослава, как курица носишься.

— Ты и в письма заглянул?

— Случайно же, говорю, задел половицу, а сундук как выскочит, и письма то все веером упали к моим лапам, а я уж один глаз закрою, а все равно все вижу, так я другой глаз закрою, а буквы все равно вижу, а оба закрываю — ничего не вижу, но как их убрать назад-то? Вот я оба глаза и открыл.

— Черт облезлый!

— Неправда!

— Осточертел! Все вы мне осточертели!

— И я?! — ужаснулся и обиделся Баюн.

— Бесполезный! Только ешь и спишь! Какой мне от тебя толк?

— Ну…я… твой друг…

Марена нахмурилась, глядя на совершенно несчастную и жирную морду кота. Но ее это не растрогало.

— Сегодня же ступай к Елисею Омелову, и попытайся выведать чем он там в своем тереме занимается!

— Я?!

— Ты! Иначе будешь спать на улице! Не нравится мне этот Звездочет… Если я приду к нему сама, будет подозрительно. А ты кот… Они на тебя и внимания не обратят. Загляни в его записи, в горницы, клети. Ищи отголоски нави. Сдается мне, помышляет он чем-то нехорошим.

— Сомневаюсь, что постороннему коту в доме будут рады. И там холодно… А у меня нет валенок.

— А мне все равно. Ступай! Я до сих не знаю, что мне делать с ребенком Василисы! А он сам не исчезнет!

Баюн глубоко обиженный засеменил к двери, оглянулся на Марену, ожидая, что она наконец-то растает и скажет возвращаться назад, но этого не произошло. Баюн упал у двери и снова заголосил:

— Замерзну! Околею! Как жить без меня будешь, блаженная?

Марена мысленно ругнулась, уже не чувствуя прежнего настроя, выгонять кота в холод, но ей действительно нужна была хоть какая-то помощь.

— Это правда очень важно. Пожалуйста, Баюн, — сказала она. — Я должна узнать, что происходит.

Он тяжко вздохнул и поднялся:

— Ничего без меня не делается… — и выскользнул в дверь, словно его и не было.

Как только Баюн ушел, Марена подняла половицу и открыл сундучок. Бережно перебрала письма. Все на месте. Открыла последнее и расплылась в глупой улыбке, которая тут же слетела и выражение ее лица стало задумчивым:

«Думаю о тебе, жар-птица. Все выдержу, лишь бы снова тебя увидеть…

А навь, как будто живьем съедает. Никогда такой стужи не чуял. Сколько прожил, а впервые от холода волосы встают дыбом. Но ты не переживай за меня. Я хоть и князь, а рос, как репей на сапоге папаши, чего я только не ломал — и руки, и ноги, а матушка меня крапивой била, говорила, не князь растет, а зверёныш бешеный… Вот потому, наверное, ты мне так сразу к сердцу пришлась, что тоже, как кошечка дикая.

Ты спрашивала про тварей, что нападают на поселки. Нет, все спокойно. Не переживай. Целый день слоняемся без дела, только носы морозим, а тварей так никаких и не видели…»

Врет или не врет?

Стал бы он рассказывать, если бы действительно на поселки твари какие-то нападали?

Марена вздохнула, бережно сложила письма в сундучок, и переложила его под другую половицу. И принялась наводить в избе порядок. Подняла шубу, что со злости зашвырнула под лавку и на пол упал осколок зеркала.

Ох…

Она то и забыла про него.

Марена села на корточки и взяла осколок. Зеркало, да зеркало. Ничего особенного. Может, Змей просто решил подарить ей осколок зеркала? Это у него такая манера извиняться? Впрочем, зеркала в Навийграде были на вес золота — подарок, конечно, приятный. Но что-то Марене подсказывало, что все не так просто с этим осколком. Она протерла его краем рубахи, и поверхность потеплела в ее пальцах. А вместо своего отражения она увидела лицо Змея. Охнула и уронила.

— Подними меня, танцовщица! — из зеркала раздался голос. — Поговорить с тобой хочу.

— Поговорить? Ты хотел меня сожрать? С какой стати я буду с тобой разговаривать?

— А с той, что думаю враг у нас с тобой общий.

— Сначала ты пытаешься меня сожрать, а потом пытаешься со мной разговаривать!

— Всему есть объяснения.

— Они меня не волнуют! Ты должно быть хочешь, чтобы я тебя отпустила? Ну уж нет!

Марена встала, и открыв дверь зашвырнула зеркало в ближайший сугроб.

— Вот там тебе самое место! — крикнула она.

Она не успела захлопнуть дверь, когда двор наполнился голосами. Это царские рыбаки вернулись с уловом. Сначала Марена хотела было вернуться в избу, но увиденное пригвоздило ее метровыми гвоздями к полу.

Мужики тащили по снегу какое-то существо. Пузыреобразное брюхо колыхалось, волосы замерзшей паклей прилипали к снегу.

— Экая тварь нам попалась! — усмехнулся один.

— Чучело сделаем! Гордей похвалит! — отозвался другой.

Марена бросилась по снегу, в одних лаптях, даже шаль не накинула. Едва не расшибла лоб об ворота.

На снегу, запутавшаяся в сеть, лежала ее старая знакомая. Озерка. Сомнений в том, что она мертва больше не оставалось.

— Я ее заберу, — сказала Марена.

Рыбак поскреб бороду, руки у него были красные, обмороженные, лицо обветренное, но красивое — одень такого в расшитый кафтан и от барина не отличишь.

— Чудная. Зачем тебе эта мертвая жаба?

Зачем? Она и сама не знала. Полусгнивший, полуразложившийся труп, в котором и Озерку узнать было практически невозможно. Не вернуть уже, не воскресить.

Но мысль, что где-то на грязном столе кто-то выпотрошит Озерку охотничьим ножом, а потом сделает из нее чучело, чтобы люди потешались и смеялись, поднималась внутри Марены такой волной негодования и ненависти, что во рту становилось кисло.

— Я… главная лекарка при дворце, и личная лекарка царевны Василисы. Я ее забираю. Ты смеешь мне перечить? Она мне нужна для… снадобий.

— Ух ты… Снадобья из этой жабы? Это какие? Яды что ли? И кто это такое выдумал? — рыбаки переглянулись. — Про сокольничих слышал, про стольничих, про ключников… одна даже бабой была, но, чтобы лекарка, да еще и главная.

— Мне сам Гордей Грозный дал этот титул. Я Весена, дочь Ротибора, — не уступая, крикнула Марена. — И пусть кто-то попробует меня не послушать!

— Дочь самого головореза… — рыбаки испуганно переглянулись. — Небось силу почуяла, что отец-то твой совсем рядом уже?

— Что? — Марена похолодела.

— Говорят Ротибор в Навийград собирается, чтобы на колени перед государем-батюшкой стать, и за все просить прощения.

— Когда собирается? — кровь отхлынула от лица Марены.

— Дорогие долги, стало быть, месяца два ему ехать, к весне будет.

Голова загудела. Марена даже холода не чувствовала, ей жарко стало, как в бане.

— Батюшка ваш едет, Весена Ротиборовна. Что ж вы в лице поменялись? — удивились рыбаки. — А жабу эту забирайте… не хватало еще проблем. Слишком громко кричите, стало быть, и правда особа важная.

— Положи ее рядом с избой, — глухим голосом приказала Марена.

О Ротиборе сейчас думать не стоило, слишком много всего… Еще немного, и она сойдет с ума.

Марена зашла в клеть, обежала взглядом инструменты и нашла серп.

Можно было, разжечь погребальный костей, но она боялась привлечь слишком много внимания. Рыбаки и так скоро всем разболтают, что она забрала у них тушу кикиморы для каких-то нужд.

Можно было попросить рыбаков, но как им объяснить зачем она закапывает болотную тварь вместо того, чтобы пустить ее на зелья?

Земля зимой все равно камень — об нее проще голову разбить. Сначала Марена расчистила ее от снега, а под снегом лед. С каждым ударом серпа, руки затекали от холода и усталости, а яма глубже не становилась.

На улице свистел ветер, небо затянуло темными тучами, и время от времени на землю оседал тонкий слой снега. Хотелось плакать от бессилия. После долгих усилий, удалось лишь немного нарушить поверхность, покрытую тонкой коркой льда.

Ветер шумел в ветвях и стучал ими друг о друга, в небе сгущались темные облака. Марена тяжело дышала от усталости. Бесполезно. Бессмысленно.

Она села на крыльцо, ощущая, как холод гуляет в ее теле, точно кровь застыла. Она смотрела на свои раскрасневшиеся руки, горели пальцы и щеки. Серп бликовал в свете луны.

Она потянула руку и коснулась тела Озерки — и нашла смерть, безвременье, холод и ничто потекло в нее, превращая гниения полуразложившегося тела в жилу.

Марена глубоко вздохнула, а когда отняла руку — тело старой знакомой осыпалось прахом и ветер легко подхватил ее, как хлопья снега. Понес над землей, закрутил снежным вихрем, точно душа вырвалась из клетки на свободу, и вместе ветром унеслась в небо.

Марена смотрела на землю, где еще недавно лежал распухшее, полусгнившее тело ее старой знакомой.

Ничего. Лишь прах, улетевший в небо. Она прикрыла глаза, но слез не было, лишь сухой жар в груди. Хотелось закричать, но даже на это она была не способна.

«Прощай. Теперь ты свободна. Там высоко души предков встретят тебя. Этот мир оказался слишком жесток для твоего доброго сердца…»

Марена быстро поднялась и вернулась в избу.

Бросила взгляд на свое отражение — бледная, как призрак, как снежный дух, что танцует в ледяных ветрах зимы. Каждый блик света подчеркивал ее необычно яркие глаза, точно искры, закрутившиеся в хороводе. Марена узнавала себя. Будто именно сейчас, она выглядела привычно, такой какой и должна быть. Пальцами разодрала ненавистные косы, распуская волосы, и улыбнулась себе какой-то безумной, хищной улыбкой. Сверкнули белые зубы, и она громко расхохоталась. Сила сводила ее с ума. Ее было немного, но достаточно, чтобы хоть на мгновение почувствовать силу.

Раздался стук двери. Шаги.

— Марена, ласонька, — обратился к ней Пятушка, стоял за ее спиной. — Вы готовы?

Марена повернулась, и Пятушка охнул. Его единственный глаз округлился.

— Прекрасна, как… Я слов-то подобрать не могу. Не женщина, богиня.

— Хватит мне льстить. Пришел отвести меня к своему господину. Так веди.

Он медленно кивнул.

Кощей расхаживал по покоям, метался, как зверь на цепи, сцепив за спиной руки, и лишь услышав шаги, остановился, и принял важный вид. Дышал тяжело, в голове стучал молот, точно не женщину ждет, а войну.

Она вошла и дверь за ней закрылась.

Его взгляд медленно поднялся от пола к ее лицу. Остановился. Воздух в покоях почему-то густой и вязкий как кисель. Дышать совсем нечем. И пульс бьет в виски. Марена точно не жива, и не мертва.

Все тело колотится то ли от озноба, то ли от ужаса.

«Думаю о тебе, жар-птица. Все выдержу, лишь бы снова тебя увидеть…»

— Что это с тобой?

— Особенно хороша сегодня? — со злой улыбкой ответила Марена.

— Выглядишь иначе. Впрочем, я как вижу ты не готовилась, — он бросил взгляд на ее скромный наряд. — Не вижу твоей благодарности.

— Благодарности?

— Я позвал тебя в свои покои, очевидно, выказывая тебе свое расположение, но я не вижу благодарности.

— Действительно. Как я могла, ваше бессмертие.

Он посмотрел тяжело, пристально. Не отвечал. Марена разозлилась почему-то, что распустила волосы. Надо было прийти в косынке, и вообще в тулупе.

— Ближе.

Шла к нему, будто не воздух вокруг, а тягучий мед. Подошла. Остановилась, тяжело дыша, будто сани тяжелые тащила.

— Раздевайся.

— Я не…

Он схватил ее сильными пальцами и резко рванул ворот рубахи. Ткань с треском расползлась на груди. Полная, упругая, совершенная. Как и все в этой женщине. Кощей смотрел пристально, разглядывал, прежде чем Марена опомнилась, и прикрылась руками.

— Это так Кощей Бессмертный выказывает свое расположение к женщине? Берет ее силой? — крикнула она.

— Я не собираюсь играть в игры. Ты знаешь зачем я позвал тебя, — хрипло прошептал он, и в его голосе звучала холодная настойчивость. — Хватит играть недотрогу.

Он схватил ее за локоть и потащил вглубь покоев. Марена едва переставляла ноги, продолжая удерживать ворот рубахи.

— Я замужем! — неожиданно выкрикнула она. — Я забыла. Я замужем.

— Замужем? — удивился Кощей, и остановился. — За кем?

— А я откуда знаю? Был, да сплыл.

— Сплыл?! — не на шутку рассердился он. — Как это сплыл?! Ты забыла своего мужа?

— А что я всех мужчин помнить должна?

— И много у тебя их было?

Во рту было сухо, голова таяла и плавилась, у нее даже пот на затылке выступил.

— Много, — соврала она. — И ни один не вел себя так, как вы.

— Это как?

— Как свинья.

Она вырвала локоть и обошла Кощея, вдруг отметив, что от его тела пышет жаром, а не смертельной стужей. Любопытно.

Постель расстелена, на ней взбитая перина как пена. Внутри Марены все странно потеплело.

— И как они с тобой обращались?

— Ну, во-первых, вы должны принести мне тридцать шкур, ваше бессмертие, — начала она перечислять. — Сундуки с драгоценными каменьями, золотые самородки, и построить терем, где будут жить наши дети.

— Дети?

— А для начала жениться на мне, но это невозможно, ведь я уже замужем…

Она почувствовала его только тогда, когда пятерня сгребла ее за волосы.

Кощей грубо повалил ее на стол, угол врезался в живот, попадали чернильница, смялся пергамент, что-то со звоном посыпалось на пол. Кощей задрал ее подол и коленом раздвинул ее бедра, вдавливая колено в промежность так, что она вскрикнула. Его горячие пальцы прошлись по ее голым ягодицам. Она почувствовала его возбуждение.

Свистящим от злости голосом, Кощей зашипел прямо ей в ухо:

— Ты ляжешь под меня, даже если я брошу тебе кость, как собаке. Но раз ты недовольна тем, как я с тобой обращаюсь, должно быть, в темнице тебе будет уютнее…

— Что…

— Очевидно, ты не хочешь исполнять часть моего уговора. А значит я заберу твою честь и гордость, все как договаривались. Стража!

Марена неловко дернулась под ним, холодея от ужаса. Стража вломилась в его покои. Под взглядом стражников он поднялся с нее. Марена одернула подол, руки у нее тряслись.

В разорванной рубахе, которая с трудом сходилась на груди, совершенно растрепанная, как какая-то блудница, она не смела поднять взгляд на стражу.

— Заприте эту бесстыжую тварь. Она пришла ко мне и нагло предлагала себя. Такой распутной дряни я еще не встречал.

Стражники грубо схватили ее за локти и потащили прочь из Кощеевых покоев.

Стражники утаскивали ее все дальше, и дальше, а слухи о ее связи с Кощеем, казалось, уже просачивается сквозь окна, двери, пол, как ядовитый туман, наполняя собой дворец. И как скоро они дойдут до Ярослава оставалось только гадать.