С того дня, как Кощей в безумии перенюхал весь погреб, прошел месяц. До не давних пор ему никогда в голову не приходила, даже мысль, что всего его блюда и выпивка должны проходить тот круг проверок, что был необходим для царского стола. Повар или виночерпий, ключник, стольник — и только после блюдо попадало на стол государя.
Кощей поступал проще. Прежде чем приступить к трапезе, он проверял все на верном рабе.
Пятушка наслаждением осушил половину кубка, уже зная, что пока Кощей не убедится, что питье безопасно — к нему не притронется, и под внимательным, вопросительным взглядом Кощея, расплылся в заискивающей улыбке.
— Что? Почему ты молчишь? Что с вином? Ты чувствуешь какой-нибудь подозрительный привкус?
— О! Это вино ехало к вам через три моря, на четырёх кораблях. Восхитительное вино, ваше бессмертие! Чистейший мед! Услада для языка!
— Придурок! — Кощей стукнул его посохом по ноге. — Она наверняка налила туда что-то. Приворотное зелье! Я уверен. Она что-то с ним сделала.
— Опять вы…
— Ведьма, что-то сделала с вином. Где-то должна быть эта отрава.
Пятушка растерянно рассмеялся, старательно пытаясь скрыть снисходительную мину. Последнее время его господин вел себя как ребенок, стал излишне подозрителен, капризен, раздражителен, точно Марена не смертная женщина, а по меньшей мере заморская гарпия, которая может отравить его одним лишь своим пением.
— Вы же знаете все напитки приносят проверенные слуги, Марена никогда не касалась ваших напитков, и давно уже не приходила сюда, к тому же я ничего не чувствую...
Взгляд Кощея забегал по углам комнаты, точно все тени нави поднялись к нему из-под земли, и дышат холодом в затылок.
— Вы так и не нашли напиток, в который она подмешала мне зелье! А его действие не проходит. Я по-прежнему думаю об этой женщине!
Пятушка испуганно и заискивающе улыбнулся дрожащими губами.
— Помилуйте... Что я могу сделать?
— Меня окружают ослы и тупицы. Она опоила мне чем-то, эта синеглазая дрянь что-то подлила мне в напиток. И вы до сих пор ничего не нашли! И ни одно противоядие не действует! Ты! Вот ты... Что ты думаешь про ведьму?
— Весьма заурядная баба...
Кощей разозлился пуще прежнего:
— Я просил врать?!
— Прекрасная женщина. Краса её подобная богине. А как идёт, как будто пожар разгорается, и искры летят. И аж дышать больно.
Лицо Кощея налилось такой страшной яростью, что Пятушка споткнулся.
— Искры летят? — страшным, спокойным голосом повторил Кощей.
— Летят, ваше бессмертие. Все мужчины, так говорят. Она точно ведьма.
— Пошёл вон... — едва слышно почти шёпотом произнёс Кощей.
Пятушка непонимающе улыбнулся, руки у него дрожали.
— Уйди!
Пятушка вздрогнул. Кощей пренебрежительно махнул на него рукой, и зашипел как рассерженный кот, сверкнув зубами.
— В дверь!
Пятушка подскочил и пулей выскочил из покоев, в спину его огрел тяжёлый кубок.
Кощей поднялся из-за стола, молча вошел в клеть с коробами, где хранилась его одежда, и с раздражением стал перебирать кафтаны.
Черный! Черный! Черный! Черный!
— Придурок!
Пятушка влетел обратно, хромая, и кривя лицо от боли.
— Почему вся моя одежда черная?
— Простите… но вы же сами не любите яркие… К тому же у вас замечательный синий параданый...
Кощей вопросительно вскинул бровь.
— Виноват, ваше бессмертия. Пошлю весть портным, что вы хотите одежду других цветов.
— И пошли весть ювелирам. Пусть сделают какие-нибудь побрякушки, покрасивее, я не знаю, что любят эти сороки.
— Для кого побрякушки? Для вас?
— Для женщины…
— Для женщины? Вы собираетесь ухаживать за Мареной?
Лицо Кощей почернело от злости. Он раздраженно отшвырнул очередной кафтан.
— Почему ты еще здесь?
— Виноват, ваше бессмертия. Уже ухожу ваше бессмертие.
Как только дверь за Пятушкой закрылась, Кощей сшиб короб с одеждой. Как же ему заставить эту девицу смотреть на себя так же, как она смотрит на Ярослава?
***
Поземка заснежила сани и воротник извозчика. Однако было не холодно — снег мягкий, липкий, хоть бабу снежную лепи. Марену и Василису челядь закидала шкурами и шубами, чтобы не застудились. Белая тройка несла их сани через большую ярмарку. Стоял звон и гвалт — музыка, голоса, детский и девичий смех, аж себя неслышно.
Считалось дурным тоном, если беременная баба на люди показывается, но Гордею за радость, если дочь хоть куда-то выходила, и он лишь для вида лбом пободался, не давая Марене согласие на выезд, но вскоре дочку отпустил, и наказал, чтоб вернула живую и здоровую. А потом добавил:
— Проследи, чтобы сластей каких купила. Очень уж она маленькая петушка любила на палочке.
К слову, а царь-то не пил с того дня, как дочь снова поселилась с ним под одной крышей, и гулянья свои забросил. "Стыдно при дочери" — объяснял знати так, — "как дочка поправится и дите родит, так запируем на радостях".
На ярмарке было до того многолюдно, что сани еле катились. Люди с трудом расступались, расчищая дорогу.
— Может пешком пойдем, Василиса Гордеевна? — спросила Марена. — Петушков купим. Яблок в карамели. И платок вам пуховый, самый красивый.
Василиса кивнула. На людях они осторожничали. Знахарка, да подружка царевны! Где это видано?
Но вот уже больше месяца они стали очень близки, с того дня, как Марена пришла к Василисе и сказала:
— Ругай меня, государыня, можешь за косы оттаскать, но другого способа спасти твою жизнь я не придумала.
— Не придумала? Скажешь тоже… Дала бы помереть и дело с концом, — ответила Василиса.
У Марены аж холодок по спине пробежал.
— Неужели совсем жить не хотите?
— А что так не бывает? Всегда есть зачем жить?
Марена хотела ткнуть царевну носом в беременной живот, но передумала. И тут Василиса улыбнулась:
— А что ты мне про ребенка не напоминаешь? Мол, роди, а потом и помирай.
Марена еще ниже опустила голову, буркнула:
— Хотела.
— Не хотела ты, — Василиса поднялась, подошла к зеркалу, что выплавили на местной кузне, но такое же чистое, как из-за моря, погладила рукой округлившийся сарафан. — Я знаю… во мне сидит чудовище.
Марена подняла на Василису тяжелый взгляд, и только лишь смогла выдавить:
— Как?
— Я же не дура. Да и слышала я тебя, когда там лежала. Сказать ничего не могла, но все слышала. Только вот… все равно оно мое дитя.
Много ли слышала? Что слышала?
Марена смотрела на царевну подозрительно, но та никак не показывала, что хоть краешка тайны ее коснулась.
— Государыня, вы мне расскажите, как это случилось? Если это ребенок вашего мужа, почему он стал таким? Неужели барин чем-то постыдным помышляет?
Василиса сжала губы в тонкую нитку, тихо ответила:
— Тебе… расскажу. Но потом. Сначала придумай способ, как ребенка расколдовать.
— Расколдовать?
— Если такого способа нет, то зови Кощея и пусть рвет нити. Жить не стану. А если не послушаешь, то я сама себя порешу. И тебя с собой заберу. И рука у меня не дрогнет.
— Вам совсем меня не жалко? — почему-то обиделась Марена. — Я вам жизнь спасла, а вы со мной, как с воровкой разговариваете.
Василиса вдруг смутилась, взяла Марену за руки:
— Жалко. Ты такая хорошая… Ты даже не знаешь, какая ты хорошая. А я не такая. Зло в моем сердце поселилось с того дня, как я осознала, что я царевна и моя жизнь куда сложнее, чем я бы хотела этого.
— Что уж сложного? На перине лежать? — хмыкнула Марена, спорить с тем, какая она хорошая — не стала. Зачем? Она и думать боялась о том, сколько в ней зла. Иногда казалось и берегов не видно. Что ж… я хуже убийцы? Даже жалость во мне, и то злая!
— А язык у тебя длинный.
— Простите, государыня.
— Не прощу. Ты специально меня задеть хотела, но я в долгу не останусь, знаю, как тебе твои наряды нравятся, вижу, как глаза горят, а значит и ты любишь лежать на пуховых перинах. Так я и это могу устроить. — Василиса улыбнулась. — Так как расколдуешь мое дитя? Век тебе должна буду.
Пришлось Марене соврать, что способ она найдет. А сама лишь об одном думала, как быстрее этот страшный плод из тела царевны вытравить, да и нити можно будет тогда распустить, ведь дальше жизнь царевны не ее забота. Но с того дня Василиса всегда ее улыбкой встречала, и разговоры у них стали слишком личные, такими только подружки между собой делятся. И Марене это нравилось, стыдно было, но нравилось… Злилась она, ругала себя, но бежала к Василисе, как девочка малая — посекретничать.
— Государыня… — насторожился извозчик.
— Да мы далеко не пойдем, — сказала Марена, — а в шубах этих мы обе, все равно что на сносях. Никто и не поймет.
Гудела и шумела ярмарка. Марена и Василиса шли между рядов, что ломились от лакомств. В лицо их никто не узнавал, для жителей Навийграда они всего лишь разодетые боярыни. Громко кричали торговки, пели скоморохи, да девки с парнями обжимались и катались на санках.
Может, и правда, не в хоромах счастье? — подумала Марена.
«Вон они какие счастливые и глупые!»
А потом вспомнила, как жили бедные люди в Весях. Шестеро по лавкам, да до лета не все доживают. Дети пухнут с голоду, пока мать в ледяной проруби их засраные пеленки стирает. Вот она обратная сторона их счастья. А царевна сраных пеленок не видит, но и сидит, как кукушка в тереме до самой старости.
Василиса с грустью смотрела на них.
— Никогда на санках вот так… меня Елисей не катал, все время друг на друга поглядывали с разных углов комнаты, даже заговорить было страшно. А потом мачеха узнала…, помогла нам.
— Значит государыня была за сватью? — уточнила Марена.
— Да… я даже удивилась. Мне, казалось, она меня недолюбливает. Но, когда случайно про нас узнала, то не побежала жаловаться отцу, а сказала, раз я по любви не вышла, то хоть ты выйди за того, о ком сердце болит. Так и получилось. Отец ее послушал.
Марена нахмурилась, покусывая губы. Что-то промелькнуло в воздухе, что-то насторожило ее, да что — она не поняла.
За кольцо в носу мимо неожиданно протащили медведя, огромный, ревет как бык. У Марены на мгновение аж душа в пятки ушла. А Василиса рот рукой закрыла, глаза стали большими.
И как только медведя увели, обе девушки взглянули на перепуганные лица друг друга и весело засмеялись.
— Девицы, красавицы, подходите, мужья не робейте, женам ткани на нарядные обновки берите, — кричал толстенький торговец.
— Идем-идем, — Марена потащила Василису за руку, приложила к ее лицу небесно-голубой шелк.
Ну, снегурочка и есть!
— Сколько вам отрезать, красавицы?
— А мы все забираем, — усмехнулась Марена.
Василиса лишь головой покачала:
— Кто из нас царевна? Как легко ты деньгами разбрасываешься.
— Было бы чем, а так и дурак научиться, — бросила она. — Несите все на сани, там наш извозчик, он и рассчитается.
И вдруг ей стало жарко, в ушах звон, перед глазами тьма. Марена схватила ртом холодный воздух и увидела перед собой ярмарку, но словно бы была не здесь, словно бы лет сто назад, а может и больше… И шла она между рядами, а люди расступались и падали на колени, глаз на нее поднять не смели.
Она шла к лавке оружейника. Мужчина в черных доспехах ждал ее. Она шла, и шла. А он все никак не приближался, только лишь ее пальцы коснулись его плеча, как морок рассеялся.
В лицо дохнуло прохладой, Василиса выглядела встревоженной.
— Что с тобой?
— Ничего. Голова просто закружилась.
Царевна виновато потупила взгляд, видно, думая, что нити из Марены жизнь забирают. Нити действительно забирали много сил, но зима действовала на Марену странно. Точно мертвая природа дарила ей второе дыхание. А эти странные видения… Иногда она видела себя верхом, а за ней так же верхом неслись полуголые женщины, с растрепанными волосами. Она держала в руках меч. И вела их за собой.
Шум ее отвлек. Рядом какой-то зазывала кликал мужиков в поход за сокровищами, и надо же шли… особенно молодые. Вот бестолковые! — подумала Марена. Какие еще сокровища?
И тут вспомнила о письмах Ярослава, что приходили к ней с другого конца Навийградского царства, и держала она их в шкатулке под половицей. Будто и правда сокровище.
— Ах… танцовщица, я тебя помню, — услышала Марена насмешливый и веселый голос.
Обернулась, и едва не вскрикнула. Змей. Посреди ярмарки, посреди женщин и детей, под светлым небом, где улыбаются и смеются, стоял этот любитель живой плоти. Для зимы он одет был легко, лишь в серебристый кафтан. Светлые волосы струились по плечам, тонкая корона блестела в волосах, как будто из серебристых ниток. Глаза выразительные, внимательные… А какой красивый! Страшно представить, зачем мужчине такая красота!
Это не ее страх. Это Василиса в ужасе, вцепилась Марене в локоть. А Змей вел себя, как юноша. Будто не он пытался сожрать Марену в темнице. Ей даже говорить с ним не хотелось, Марена предпочла его просто не замечать.
— Государыня, — Змей широко улыбнулся, заглядывая в лицо царевны. — А меня погулять отпустили, как собаку. Как там ваш батюшка поживает? — спросил, и улыбнулся еще ярче, облизнув острый клык.
— Не болеет, — ответила Василиса. Щеки ее расцветали густым, красным жаром. — Благодарю.
Страх царевны трепыхался в груди Марены. Страх и интерес.
Василиса подняла глаза и посмотрела ему в лицо, Змей же глаз не опускал, резал ими, как охотничьим ножом.
— Последний раз, вы были такой несчастной, кажется, ваша знахарка вдохнула в вас жизнь, — заметил он.
Ах, как тонко словами играет! Неужели до его темницы дошли слухи?
Тут его лицо посуровело, и он тут же потерял какой-либо интерес к Василисе
— Змей! — окрикнул его Кощей, приблизился. Его черные одежды среди белого снега, среди яркой ярмарки, бросались в глаза. Если Змей весь сверкал, как серебро, то свет вокруг Кощея наоборот гас, как в темной яме.
Давно уже Марена его не видела. Неужто новое желание придумать не может?
— Государыня, — Кощей слегка склонил голову перед Василисой. Зачем ему эта игра, если он сам себя повелителем назначил? Для кого эта ложь? Это Василиса должна ему кланяться.
Нашел глазами Марену, тут же похолодел лицом. Сделался каким-то показательно безразличным, Марене аж фыркнуть захотелось.
«Я победила тебя! Я утерла нос Кощею! Он ждал, что я буду играть по правилам и ждать, пока Ярослав сам отменит свадьбу? И я бы этого не дождалась…»
— Это ты царевну притащила на ярмарку? Решила подвергнуть опасности?
— Мне меньше всего выгодно подвергать государыню опасности, — заметила Марена. — Ой, смотрите, Василиса Гордеевна, там ваши любимые петушки.
Марена снова ухватила Василису под локоть, и потащила прочь от унылых кавалеров — у одного явно не все дома, второй вечно мрачный и вечно черный как трубочист.
Девушки купили петушков, но кавалеры не отставали. Змей с жадными интересом нюхал пряники, торговец явно понял кто перед ним, аж белый стал как молоко.
— А можно мне пряников? — спросил Змей у Кощея, с таким восторгом как мальчишка.
— Бери…
Змей сгреб всю корзинку, и уставился на своего старшего брата. Кощей едва слышно вздохнул, бросил торговцу ползолотника.
Змей жадно уплетал пряники как семечки. Василиса аккуратно касалась леденца губами, глаза блуждали по лавкам. Лишь Кощей казался здесь неуместным, чужеродным. Почувствовал взгляд Марены, посмотрел на нее.
Она с хрустом откусила голову петушка, облизала липкие губы. Взгляд Кощея опустился. Марена с издевательской улыбкой протянула ему хвост. Хотела посмотреть реакцию. Как он пыхнет от злости, оскорбиться!
— Хотите?
Он неожиданно грубо перехватил ее руку.
— Хочу.
Наклонился, глядя ей в глаза, и с хрустом откусил хвост. Марена почувствовала, как ладонь стала липкой от страха, а дыхание во рту горячим.
— Сладко? — зачем-то спросила она.
Кощей костяшкой пальца вытер нижнюю губу. Промолчал. Марена оглянулась и поняла, что все на них смотрят.
Василиса застыла с приоткрытым ртом. Змей бросил взгляд на Марену, потом на Кощея.
— Интересно, — сказал Змей. — Все это очень интересно.
Кощей взял пряник из корзинки и грубо запихал ему в рот.
— Живее. Торопись. Их еще много, а тебе пора домой.
— Ну, раз пора, — Змей прожевал пряник, со смехом, вытер руки о кафтан, как какой-то селянин, поклонился Василисе, но она сделала вид, что не заметила этого, а потом взял руку Марены и поцеловал костяшки пальцев. Она даже понять ничего не успела, вот бы дать ему затрещину за такое! Как вдруг почувствовала холодок в ладони и сжала пальцы, ощутив что-то в руке.
— Достаточно! — Кощей за шкирку оттащил Змея от Марены, — Попрощался?
Змей сверкнул зубами и раскланялся всей ярмарке:
— Прощайте люди дорогие…
Договорить ему Кощей не дал, поднял руку и кольцо на его безымянном пальце сверкнуло. Юноша исчез. Марена украдкой разжала пальцы и увидела осколок зеркала. Интересно, что это он такое придумал? Недолго Марена размышляла, убрала осколок в карман.
— Вам тоже пора, — настоял Кощей. — Ступайте к саням, я провожу.
— Да вы как старый дед, ваше бессмертие, — недовольно бросила Марена, — Даже погулять не дали.
— Вы привлекли уже слишком много внимания.
— Из-за вас.
— Не буду на этот счет спорить, но вам пора возвращаться.
Марена и Василиса двинулись вдоль рядов, Кощей шел следом. Пахло сладкой выпечкой, Марена с сожалением подумала о том, что не прикупила никаких травок… Вечно этот Кощей всюду нос сует! Она подняла взгляд выше, из-за того, что толпа вдруг начала громко кричать и увидела девушку у столба. Ее руки и ноги были плотно примотаны к бревну. Сначала Марена подумала, что это часть каких-то игрищ, а потом разглядела мокрые волосы, тонкую рубашку, что облепила тело и буквально просвечивалась. Она медленно умирала от холода, а ночью наверняка замерзнет насмерть.
— Что она сделала? — удивилась Марена вслух.
— Эту ведьму нашли в сарае, где она рубила курам головы, и скалывала туши, покуда они гнили, она свою волошбу грязную творила на смерти, — сказал какой-то дедок. — Моровая ведьма… Давно их никто не видел. Вот как Кощей приказал их всех перевеша… Ой, простите, ваше бессмертие, — старик низко опустил голову.
— Так они не сами пропали? — удивилась Марена вслух. — Вы приказали их казнить?
Кощей посмотрел на нее исподлобья, недовольно выдохнул, точно она дура, что задает глупые вопросы, и тряхнув черной гривой волос, ответил:
— Все так. Моровых ведьм перевешали, по-моему, приказу. И впредь с каждой грязной тварью будут поступать именно так.
Марена сжала кулаки, с трудом сдерживая почти животный порыв наброситься на него, и бить, кусать, рвать волосы.
«Ты убил их! Убил их всех!»
«И меня! И я должна буду висеть на этом столбе?»
В этот момент толпа качнулся и словно волна из ворот под аркой хлынули какие-то люди в лохмотьях. Кощей мгновенно схватил обеих женщин за локти и потащил к саням.
— Что происходит? — крикнула Василиса.
— Очередной мужицкий бунт, но вам лучше вернуться.
Из толпы выскочил бродяга, глаза горят, рот перекошен в предвкушении какой-то гнуси. Он видимо не заметил Кощея, но заметил разряженных женщин, и рванул Марену за шубу. Вот так среди бела дня, он собирался украсть у нее шубу! Марена потянулась рукой за кинжалом, что носила в пришитом кармашке, но не успела ничего сделать, как Кощей выхватил меч и одним ударом пронзил мужика.
Василиса завизжала. Горячая кровь хлынула в снег ручейками, потом полилась. Паря на воздухе, она быстро превращалась в лужу.
— Идемте, — Кощей схватил Василису за руку и потащил за собой, в другой он нес меч. — Мар… Весена! — крикнул он. — Идем, я сказал!
Марена неловко перешагнула лужу крови, и поспешила за Кощеем. Она бежала следом и смотрела ему в спину. И это так напоминало ей... Казалось, если она положит руку ему на плечо, и он повернется то, то видение, что она видела ранее, наконец-то обретет завершение.
Праздничное настроение было испорчено — залито кровью, устлано бранью, грязного мужичья. Марена в шубке, на ногах сапожки, и они в рваных телогрейках, кажутся, ей настоящим зверьем.
— В сани! — кричит Кощей. — Увози царевну!
Обо мне не переживает! Черт проклятый!
Женщины визжат, плачут дети. Уже Марена тащит Василису, закрывает собой от любого ножа или кулака. А про себя думает: Я дура, дурой! Зачем я с ней нити связала? Вот убьют сейчас эту полоумную! Она ведь даже от страха идти не может, просто руками за что попало хватается.
Кощей не стал разбираться из-за чего бунт, чего желает эта толпа голодранцев. Тех, что прорвались к ярмарке, он зарубил мечом так легко, словно не людям сек головы, а курице.
Да, курицу и ту жалко! Чуть-чуть, но жалко! Когда крыльями бьет, как дура бестолковая!
А вот Кощею не жалко.
Головы слетали, как будто он косой кочан капусты срубил. Подоспела стража. Наученная службой с Кощеем, стала сбивать бунтовщиков в толпу. Отделять, сжимать плотно, аж до хруста костей. Тут Кощей взобрался повыше, на помост для бродячих артистов, закатал рукава. Взвились в воздух его бледные руки и Марена застыла, как заколдованная.
Песни жизни и смерти…
Эти крики ей не забыть никогда.
Кощей пожирал толпу, уже не разбирая остались ли там невинные души. Бунт должен быть погашен. Он как спичка, брошенная в сухую траву, ведь народ всегда недоволен.
Бунтовщики даже вскрикнуть не успевали. Жизнь вытекала из их приоткрытых губ, они падали, и падали замертво. А потом Кощей насытился, и уже не пожирал, а ломал их как спички. Хруст костей наполнил ярмарку. Свернутые головы, сломанные тела, как будто веточки.
Люди умирали, как цыплята под тяжелым башмаком.
И его бледные руки на фоне этой стремительной смерти, с тонкими, как у художника, пальцами.
Люди уже не пели, не смеялись, они сбивались в кучи и молили старых богов защитить их. Кто-то бежал прочь, но вяз в толпе.
Страх заставил бунтовщиков втаптывать друг друга в снег и вопить от ужаса перед страшной силой, от которой нет оружия.
Снег потемнел от крови.
И Марена почувствовала силу. Сила утягивала ее на дно как трясина. Здесь была так много смерти… Марена задыхалась, но вбирала и не могла остановиться.
Кощей складывал трупы, и ее сердце ликовало. От всплеска силы кружилась голова. Неожиданно она встретилась взглядом с Кощеем, и увидела какую-то перемену в выражении его лица.
— Весена! — Василиса тряхнула ее за плечи. — Весена!
Марена тяжело задышала, открыв рот. Нужно уходить, и как можно скорее!
— В сани! — скомандовала она неузнаваемо властным голосом. Василиса села, не смея перечить. Марена забралась следом. Голова у нее кружилась, как от хмеля. Она и была возбуждающе пьяна, и понимала, что, если они как можно скорее не уедут отсюда, она себя выдаст.
— Скорее! Скорее! — поторапливала она извозчика.
Сани подпрыгнули на дороге, обогнули толпу, слетели с вытоптанной тропы, но кони несли их даже через высокие сугробы. Марена оглянулась — бунтовщики позади.
Но что же это такое?
Марена чувствовала себя так, словно ее раскололи на части. Почему она чувствовала себя такой наполненной, когда Кощей убивал? Точно так и должно быть… Трупы у ее ног…
Весь день она провела на конюшне. Боялась, даже Баюна. Боялась, что кот посмотрит на нее и все поймет. Она переполнена чужой смертью, как кувшин с вином.
Сомнений уже быть не могло. Она — моровая ведьма. Та тварь, которую должны повесить на столбе. Как же рано она расслабилась! Еще недавно не принимала своего имени, а теперь ждет особого отношения, как к дочери вождя. Рано или поздно все станет явным! И вся эта ложь, что громоздится, и громоздится — рухнет ей на голову. Оставалась лишь одна загадка, где она найдет свою смерть? В ледяном разломе? Или на позорном столбе, медленно замерзая насмерть? А может для нее разожгут костер? Или сам Ротибор придет по ее душу и снимет шкуру живьем?
Марена чувствовала себя мухой в паутине. Еще и Василису к себе привязала. И Кощей кровь пробовал.
Не убежать! Попала, как гусь на вертел!
Ничего уже не радовало, ни теплый угол, ни меха, что ей подарил царь. Все бы отдала за то время спокойствия, что было у нее в Весях. Но назад ничего не воротишь. Оставалось только вариться в этом котле заживо.
Уже стемнело. Лошади тихо всхрапывали, и засыпали стоя, подергивая ушами. Нужно было возвращаться, пока Баюн не решил ее искать.
Неожиданно дверь со скрипом распахнулась и ветер принес ледяное дыхание зимы. Марена сразу же озябла, раздраженно повернулась. В дверях стоял Кощей. Не разглядела сразу, но различила его черный силуэт, очерченный рыжей каймой факела.
— А я тебя ищу, — сказал он.
Пришел снова потребовать от нее желание. Долго же ждал, она уже понадеялась, что свободна!
Кощей шел к ней как пьяный. Видимо, бойня сказалась на нем похожим образом.
— Сама виновата, — вдруг пробормотал он.
Марена мгновенно ощутила себя пойманной в эту тесноту конюшни. Бежать некуда... Сама виновата. В чем?
— Чем ты меня отравила? Какие чары наслала?
— Я ничего не делала, — испуганно прошептала она.
Он сделал шаг к ней — поймал, и потянул за косы к себе.
— Сама виновата, — повторил Кощей.
Сгреб, согнул всю под себя, запрокинул ее голову, а Марена едва дышала от страха и чего-то пьянящего, как на ярмарке. Голова кружится, стены и пол плывут в далеком мареве.
Он жарко дохнул ей в губы и смял их. Край загона врезался ей в поясницу. Марена вцепилась пальцами в перегородку и едва сдержала то ли стон, то ли вскрик, что так и остался у нее в горле. Кощей опалил ее своей жадной страстью, оставил на губах вкус меда и вина, но не дал, даже опомниться, как тут же отстранился.
Пока Марена дрожала от злости на себя, на Кощея, что украл ее первый поцелуй в той жизни, которую помнила, он закинул на ее шею затейливое плетение из красивых камней, которых она и в глаза никогда не видела. Завел руки под волосы, и замочек щелкнул.
— Вот мое новое желание, — сказал он. — Хочу тебя.
Замкнул, как собаку ошейником!
Тишину в конюшне оглушил звук затрещины. Кощей коснулся щеки, куда пришелся ее удар.
— Я не согласна! — крикнула Марена.
Кощей усмехнулся:
— Запоздало как-то. Сомневалась?.. Завтра ночью за тобой придет мой слуга, — холодно добавил он. — Будь готова.
И вышел.
Марена покачнулась, вцепившись в край загона. И долго смотрела на черный квадрат дверного проема, куда ветер задувал белые перины снега. Губы горели.