Кажется, наступила зима.

С утра и до ночи падал, и падал снег. Крупный, мягкий, как лебяжий пух. Но утром ударили первые заморозки, поддернув двор зябким инеем, и тем самым отвоевав у осени ее владения.

Белой бородой иней повис на воротах и запорах. Облепило ледышками густой мех собак на псарне. Марена шла мимо загона, не переставая гладить, жарко дышащие в ладони, морды.

А собаки ее любили! С визгом кидались к ограждению и ластились, и ведь ничего она не делала, только объедки им иногда кидала в загон. Из-за чего псарь часто злился и ругался не хуже сторожевого кабеля.

Следом семенил недовольный Баюн, хвост и зад его оброс ледышками — дворовая челядь сворачивала головы вслед огромному коту. Он отряхивал от снега лапы, хвост, и бурчал.

— Ходит, бродит, как кулема. У меня усы уже обледенели… А она собакам косточки кидает. Будто рядом с ней нет других голодных ртов.

— Ты когда-нибудь перестанешь ныть?

— Когда мы окажемся в избе с натопленной печью и вкусным завтраком. А ты перестанешь трогать этих вонючек. Фу! Изменщица, даже не зови меня в кровать к себе, спать буду на печи!

— Ну и спи!

— Вот и буду. А ты мерзни.

— А кто вчера ко мне сам приполз под одеяло, чуть не плакал?

— Так холодища была какая!

Марена согласно промолчала.

Действительно, была холодища. Всю ночь она грела об Баюна ноги, зарываясь пальцами в толстый мех. Сначала он мурчал, потом начал брыкаться и кусать ей пальцы, потом сдался и уснул, но Марена пролежала всю ночь с открытыми глазами, прикидывая и так, и эдак, в какой переплет угодила.

Слабость Василисы временами накатывала так, что начинало тошнить, но быстро проходила — дрожали пальцы, кружилась голова. Кощей сказал, что разорвать сшитую нить под силу только бессмертному, но раз она натворила дел, то помогать он ей ничем не собирается.

— Извлекай уроки, ведьма. Прежде чем сотворить глупость — спроси мой совет.

Так она и лежала, думая о проклятой птице, что так лихо обвела ее вокруг пальца, пока утром ее не начала бить мелкая дрожь.

Пришлось вылезать в холодную горницу и идти на двор за дровами.

Небо было уже высокое и серое, от облаков. Холодным туманом дышал двор. Раньше лето было длинным, осень долгой, а зимы короткими, говорили старые женщины. Но все поменялось из-за близости нави. Зима наступала быстро — лютая и свирепая, как дикая сука. А еще говорили, что из нави повадились какие-то жуткие твари на соседние деревни нападать. Такого еще не было!

Но то, наверное, пустая болтовня. Марена этих слухам значения не придавала.

Марена несла подмышкой охапку дров, в ведро набрала сухого торфа, когда заметила у своей избы целую процессию из слуг. Марена улыбнулась. Запозднились они что-то. Она вчера их ждала с подарками.

— Доброго здоровьица, Весена Ротиборовна.

«И отчество вспомнили…»

— Царь желает видеть вас у себя. И передает вам дары от государя.

Марена бросила дрова и торф, и широко открыла двери:

— Заносите дары.

Баюн лишь застонал:

— А мне, что в нетопленной избе тебя ждать?

— Подождешь, — бросила Марена, и вытянула из сундука красный, расшитый золотом кафтан с широкими, разрезанными рукавами, с такой же нарядной рубахой. В другом сундуке плащ, подбитый серебристым горностаем. А в другом бусы, браслеты, сережки и фибула.

Ах, царю ничего не жалко ради своей дочери!

Марена аж пританцовывала от нетерпения. Пальцы скользили по холодным, богатым тканям.

«Буду теперь такая красивая, что Ярослав в обморок грохнется! И не только Ярослав…»

Она представила лицо Кощей, и едва не замурлыкала от удовольствия.

«Только попробуй мной увлечься, уж я кровушки у тебя попью, змей подколодный! Оплету тебя своей красотой, как сетью и поставлю на колени… Будешь у меня прощения просить! А потом раздавлю, как гада ползучего!»

Спряталась в закутке, не дожидаясь пока уйдут слуги и принарядилась. Вышла к медному блюду, в котором отражалась почти до пояса, вплела в косы красные ленты, а на голову одела шапку, завязав поверх нее убрус и прикрыла шрамы. Впрочем, они уже поджили и не так ее беспокоили.

Покрутилась так, что косы подлетели, зазвенели бусы и браслеты, засмеялась довольная собой, аж насмотреться не могла. Кожа белая, а губы яркие как вишни. И брови у нее чернючие, будто углем нарисовали, и ресницы длинные-длинные.

Ну куколка — куколкой…

— Ну разве я не хороша? — бросила вслух.

Юноша в косяк влетел, рассыпал дареные ей блюда по полу.

— Куда ты идешь, рот раззявил? — бросил ему старший слуга.

Марена громко и звонко засмеялась. Юноша покраснел, пока собирал рассыпанное, буркнул:

— Извините, госпожа.

Слуги ставили сундуки, а она бесстыже прихорашивалась — царь все-таки зовет! Не идти же к нему как чучело.

Баюн недовольно вздохнул и заполз на печь.

— И зачем девкам столько красы дают, а мозги забирают?

— Что ты понимаешь, пухляш? Мужчинам Сварог дал силу, а нам Лада дала красоту. И это наше единственное оружие, что разит без крови, и даже насмерть.

— Воображала! — фыркнул Баюн.

Марена взяла с лавки дырявый валенок и запустил куда-то в темноту над печью. Попала.

***

Гордей чуть приподнялся на троне, когда она вошла. Свое место Марена знала. Глаза в пол, голова опущена — скромна и прекрасна, ну чем недостойна царевых похвал? Рядом с Гордеем по одну руку сидела Людмила, а по другую Василиса. А у стен тронного зала, по кругу стояла боярская знать, дворяне, и князья. Среди них Малюта. Все застыли в неловком и напряженном ожидании.

Марена почувствовала, как задрожала нить между ней и Василисой, та тоже почувствовала, вскинулась на месте, беспокойно вздохнула.

После недолгих любезностей и пожеланий друг другу здравия и долгих лет, Гордей сказал:

— Честно скажу, повесить хотел тебя знахарка, когда ты тут волошбу устроила. Думал, как руки дотянутся, так сам удавлю. Но вот она… сидит моя дочь, и щеки у нее румяные. И дите ее в животе живет и растет.

Марена губы в нитку сжала, услышав это.

— Расскажи мне, что ты сделала? Кощей говорил, да я никак понять не могу… Это что же значит? Вы теперь связаны?

— Связаны, государь-батюшка, — ответила Марена. — Моя жизнь теперь жизнь Василисы питает.

— Стало быть, ты умрёшь, и моя дочь умрет…

— Все так и есть.

Гордей недобро нахмурился:

— А распутать то назад можно?

— Кощей, полагаю может, но жизнь вашей дочери только мои силы поддерживают.

Гордей тяжко вздохнул, погладил руку дочери. Кивнул ей.

— За твой подвиг, — заговорила Василиса, — за то, что спасла меня и жизнь наследнику престола мой отец дарует тебе титул Весена.

Тут один из бояр громко заголосил на всю горницу, развернув пергамент:

— Титул главной врачевательницы при дворе, личного лекаря царевны Василисы, присваивается Весене дочери Ротибора. Все лекари обязуются слушаться ее и подчиняться ей, тем временем врачевательница обязуется беречь здоровье царской семьи, а в первую очередь здоровье царевны и ее нерожденного дитя.

Марена вымученно улыбнулась.

Проклятие!

«А я-то думаю, как этого отродья избавиться!»

Она понимала, что голову они поломали знатно, чтобы придумать, как ее наградить. Она ведь женщина! И титул выдумали только вчера.

Не густо, скажем так, но хоть что-то… Да и хлопот прибавилось! И проблем тоже.

Марена поклонилась и поцеловала царю руку.

— Благодарю, за оказанную мне честь.

Пировала она вместе с женщинами. Василиса была еще слаба и немного откушав, удалилась в свои покои, наказав Марене, непременно позже зайти к ней. Марена тоже сказалась на усталость и выскользнула из душной атмосферы сплетен во двор, не забыв прихватить со стола пряников. Она чувствовала, как напугана Василиса, в каком она смятении, и хотела как можно дальше избегать этого разговора.

Марена как раз кормила пряником серую кошку, представляя, как рассердился бы Баюн, когда к ней подошел Ярослав:

— Героиня сегодняшнего дня, которая просто кормит кошку пряником…

— Я рада, что вы поправились, ваше сияние.

— Не без твоей помощи, — тихо сказал он, окинув ее взглядом с головы до ног. — Я моргнуть не успел, а ты уже жар-птица.

«Какой же он… »

Марена отвернулась, чтобы скрыть улыбку.

— Только я тебя не наградил…

— Ах, мне уже достаточно, — Марена чувствовала себя немного неловко. Двор был темен и пуст, голоса и смех долетали из открытых окон. Она почувствовала, как его горячая рука сжала запястье и мгновенно обернулась. Ярослав шагнул, загоняя ее в тень бревенчатых построек. Снег падал, и падал…

Она поняла, что он хочет сделать.

Ее губы пламенели от нетерпения.

«Нет, нет, стой… Ты с ума сошла? Так не годится! Куда это он разбежался! Это я решаю, что мы сейчас будем делать!»

И она якобы смущенно, а возможно и действительно смущенно, прикрыла лицо локтем, но его это только рассмешило, и она почувствовала горячие губы и мягкую бородку, холодную, в инее, на своем запястье.

— Ой… — выдохнула Марена. — Ваше сияние…

— Боишься меня, жар-птица? Зря. А я тебя только во сне и вижу.

Он потянулся поцеловать ее в щеку и видимо заметил шрам.

— Кто это сделал?

Марена повернулась, и посмотрела ему в глаза: — Ваша невеста наградила.

Ярослав перестал улыбаться и отступил.

— Она тебя больше не обидит

Марена лишь усмехнулась, вырвала руку из его пальцев, и двинулась в сторону своей избы. Наказала. Пусть думает. А сама вся дрожала внутри, так хотелось продолжить этот разговор, продолжить поцелуи. Глупая! А что за ними? Ничего. Пустота.

Ярослав не пошел следом, но она чувствовала, как он стоит разгоряченный, пожирает глазами, и снег тает на его горячих губах. А сердце в груди трепетало, сжималось в комочек, хотелось плакать и петь одновременно.

И, кажется, вот этого всего не было в ее планах.

Марена вошла в избу, пустила по полу клубы пара. Улыбнулась как дурочка. Получается. Все у нее получается. И пусть Кощей только попробует сказать, что она не исполнила его желание. Запрыгала на одной ноге, скидывая валенок, и замерла. В избе было тепло. Баюн забился в темноту над печью, синие глаза горят огнем, спина — колесом, уши прижаты.

Марена взяла у печи кочергу и медленно вошла в горницу. За столом сидел сам Кощей, сложив ноги в сапогах на столешницу, в окно он наблюдал за Ярославом, что еще переминался у избы, думая, как ему поступить. И отвернулся лишь когда князь решил пойти прочь.

— Что вы здесь делаете? — спросила Марена, когда Кощей посмотрел на кочергу в ее руках.

— Не поклонилась, не выразила почтения… Хабалка, — неожиданно злобно заговорил он.

Марена преувеличенно поклонилась до пола.

— Долгих вам лет, Кощей батюшка.

Он стукнул ее посохом по плечу. Не больно, но неприятно. Марена обиженно потерла ушибленную руку.

— Ты слишком счастливо живешь для той, что нарушила баланс жизни и смерти.

— Разве вы не приказывали мне соблазнять Ярослава? Сложно соблазнять его с хмурым лицом. К тому же у меня сегодня прекрасное настроение, — она стала напротив начищенного блюда и покрутилась и так, эдак, покачивая кочергой в руке. — Видели, как царь меня жалует. В какие наряды одевает. И смотрел на меня сегодня, так смотрел, — приврала Марена. — Может так и царицей стану.

Кощей вздохнул и брезгливо сморщился.

— Царицей?

— А что? Не гожусь? Вот вы бы сделали меня своей царицей?

Кощей долго держал ее в ожидании ответа под своим пристальным взглядом.

— Нет… Но ночной горшок позволю вынести.

— Из-под себя? Или из-под Змея?

Кощей насмешливо улыбнулся, убрал ноги со стола, и забросил одну на другую.

— Смейся, ведьма, тебя ждет судилище за твое безрассудство. Перед Вием. Вот посмотрит на тебя и падешь замертво. Тоже будешь улыбаться и дерзить?

Марена сглотнула, на печи тревожно зашуршал Баюн. Проклятие! Он же несерьезно?

— Но я ведь не знала…

— Это никому не интересно, я уже говорил тебе однажды. Неудивительно, что ты жила на болоте. Лезешь в самую топь, игнорируя все безопасные тропы. Почему не дала Василисе помереть?

— Это все тот петух общипанный…

Кощей недовольно нахмурился, резко встал, медленно подошел к ней, руки его были сцеплены за спиной, а шаги металлическим эхом отлетали от пола.

— Неужто он тебя разжалобил? Не поверю. Маленькая, меркантильная дрянь, — он схватил ее за косы и заставил посмотреть в лицо, — за кафтан расшитый, за серьги ты повелась на его речи?

— А может искала защиту оттого, как ты! — крикнула Марена. Внезапно глаза затопило слезами. Она даже и не представляла, насколько они близко, вот так у самого краешка, чуть ужалил и побежали. А еще недавно он чуть не убил ее! Бросил в пасть дракона и наблюдал! Подлец!

— Защита от меня? — повторил он тихо, будто пробуя слово на вкус, а потом резко рассмеялся, голос его звучал зло и холодно как зимний лед. — Защита? От меня? Ты думаешь тебя кто-то сможет защитить от меня? От меня тебя никто не защитит! Я — Кощей Бессмертный, Повелитель Нави и Навийского царства! Не забывай это!

Кощей ухватил ее за подбородок, жестко удерживая голову, не позволяя отвернуться. Он говорил медленно и холодно, каждое его слово било как нож.

— Если я убью тебя, ведьма, прямо сейчас, задавлю вот этими руками, — он сжал ее шею, — уже завтра никто не вспомнит твоего имени. Они просто выгребут тебя как мусор.

Марена громко всхлипнула, тяжело дышала, открыв от страха рот. В один миг она осознала могущество безумца, в руках которого весь мир. Кощей держал её крепко, не давая отстраниться, заставляя слушать его слова, пронзающие сердце ужасом. А рука с кочергой бессильно висела вдоль тела.

— Я могу уничтожить весь мир щелчком пальцев, а ты думаешь, что кто-то может защитить тебя? — шепнул он почти у ее губ, и заглянул в глаза. Марена моргнула, и слеза потекла по щеке. — Если прикажу, ты у меня под все царство ляжешь, а не только под Ярослава. Скачи, пигалица! Недолго осталось тебе его соблазнять. Сошлю его в мертвые земли. Пусть дышит навью и села охраняет. День у тебя остался… Если завтра он все еще будет считать Елену своей невестой, я заберу свое!

Кощей швырнул ее на пол, злой, все его тело кричало от ярости, он ушел, от удара двери содрогнулась изба.

Баюн соскочил с печи и бросился к Марене на руки, она уткнулась носом в его спину, ее плечи задрожали, а после он долго вылизывал соленую шерсть, пока его несчастная госпожа сидела, сложив на столешницу голову и бездумно возила пальцем по заледеневшей поверхности окна.

В ее голове зрел план безумия и бесчестия.