Мы с Джереми бегаем вместе уже чуть больше двух месяцев.

Я не знаю, почему я всё ещё бегаю с ним. Во — первых, я ненавижу вставать так рано. К этому моменту, когда я знаю, что он делал тест на отцовство, кажется крайне маловероятным, что Тедди — мой сын. Я перестала выпытывать у Джереми информацию.

Но три раза в неделю, в 6:30 утра, я присоединяюсь к нему, чтобы бегать круги по парку. Я не могу держаться подальше.

Именно во время нашего второго круга сегодня я натыкаюсь на неожиданный провал в асфальте. Моя лодыжка подворачивается, и я падаю. Ничего подобного со мной раньше не случалось, и у меня перехватывает дыхание.

Когда Джереми понимает, что я упала, он резко останавливается и приседает рядом со мной.

— Ронни, ты в порядке? Что случилось?

— Подвернула лодыжку. — Я дотрагиваюсь до левой лодыжки, которая уже пульсирует. — Очень больно.

Он стоит на коленях рядом со мной некоторое время, а затем, когда я готова, помогает мне подняться на ноги. Но моя лодыжка так болит, что трудно на неё наступать. Пробежка определённо окончена. Я даже не знаю, как я доберусь обратно до своей машины.

— Ты можешь идти? — спрашивает Джереми.

— С трудом, — признаюсь я.

Он изучает меня мгновение, как будто решая, что делать. Затем он протягивает мне правую руку.

— Иди сюда. Я могу донести тебя обратно.

— Это же через весь парк!

— Ты называешь меня слабым? — Он ухмыляется мне. — Не беспокойся. В те дни, когда меня здесь нет, я поднимаю тяжести. Я могу донести тебя.

Я не совсем уверена, но когда я видела, как он играет в футбол с Тедди, он поднял Тедди полностью над головой, так что он определённо сильный. И у меня не так много выбора. Поэтому я прихрамываю к нему и позволяю ему взять меня на руки. Он слегка кряхтит от усилия, но не борется и не колеблется. Я чувствую себя в полной безопасности в его руках.

— Ты уверен, что это нормально? — спрашиваю я его.

— Ты ничего не весишь, Ронни. Поверь мне, я справлюсь.

И затем он несёт меня по всему парку, обратно к скамейке, которая находится рядом с тем местом, где мы припарковали наши машины. Он осторожно опускает меня, и я снимаю обувь, чтобы осмотреть повреждённую лодыжку. Действительно, она уже опухла.

— У меня в машине есть эластичный бинт, — говорит он мне. — Кажется, у меня также может быть пакет со льдом. Дай мне минуту.

Он бежит обратно к своей машине и возвращается с рулоном эластичного бинта, а также с чем — то похожим на маленький квадратный пакет в другой руке. Я не должна удивляться, полагаю, учитывая, что он часто приходит в парк с перевязанным правым коленом, а затем прикладывает лёд после пробежки.

Я пытаюсь забинтовать опухшую лодыжку, но понятия не имею, что делаю. После короткой борьбы, от которой у меня наворачиваются слёзы на глаза от боли, Джереми забирает у меня бинт. Он аккуратно обматывает мою лодыжку эластичным материалом, затем активирует пакет со льдом и прикладывает его к внешней стороне лодыжки, именно там, где болит, хотя я ему этого даже не говорила.

— Лучше? — спрашивает он.

— Намного лучше, — подтверждаю я. Благодаря бинту и льду боль утихла до тупой ноющей. Я уверена, что смогу добраться до машины без помощи. — Спасибо.

— Пожалуйста.

Мы смотрим друг на друга мгновение, через скамейку. Ещё даже семи утра нет, и здесь так тихо. Кажется, будто мы вдвоём — единственные люди во всей вселенной.

Я не уверена, кто поцеловал кого первым. Но секунду спустя его губы на моих, и это лучшее, что случилось со мной за последние годы. И я понимаю, что есть очень веская причина, по которой я продолжаю приходить сюда каждое утро, даже после того, как узнала, что Тедди — не Доминик, и даже несмотря на то, что это чертовски рано. Причина в том, что я не могу перестать думать о нём.

Хотя я не знаю, кто инициировал поцелуй, Джереми прерывает его первым.

— Извини. — Он отворачивается, опуская голову. — Я не могу этого сделать.

Я понимаю. Он рассказал мне достаточно о своей жизни, чтобы я могла ожидать этого. Но я не могу скрыть своего разочарования.

— Я хочу. — Тоска в его глазах неоспорима. — Боже, ты понятия не имеешь, как сильно. Но Наоми такая нестабильная. Я не знаю, что она сделает, если я заведу роман или, что ещё хуже, брошу её. Мне всё равно на себя, но я не могу сделать этого с Тедди. Я должен быть рядом с ним. Он мой главный приоритет. Я… прости.

— Я понимаю, — говорю я, и это правда, хотя мне это ненавистно. Одна из вещей, которые я люблю в нём, — это то, что он явно отличный отец, который сделает всё ради своего сына. Мой собственный отец определённо так не считал — он почти не смотрел на меня, за исключением того, чтобы сказать, что моя юбка слишком короткая и что я должна переодеться, если понимаю, что для меня хорошо.

— Ты всё равно слишком стар для меня.

Он смеётся.

— Да, я старик, а ты… ты можешь иметь любого, кого захочешь.

Но всё это неправда. Особенно часть о том, что Джереми старик. Технически он старше меня на двенадцать лет, но мне на это наплевать. Я не чувствовала ничего подобного ни к кому со времён Клэя, и я уже начала думать, что никогда не почувствую. Я не думаю, что он прав, что я могу иметь любого, кого захочу, но даже если бы это было так, я бы всё равно хотела его.

Джереми провожает меня до машины, просто чтобы убедиться, что я справлюсь. Мне приходится опираться на него несколько раз, но с забинтованной лодыжкой я могу наступать на неё. Я не думаю, что мне понадобится поездка в приёмный покой, и это хорошо, потому что моя страховка ужасна.

У моего Jetta трещина на заднем бампере, которую я не могу позволить себе починить. Джереми однажды небрежно предложил починить его для меня. Он бы даже не заметил такой траты, но я сказала ему «нет». Я рада, что отказалась, потому что не хотела бы, чтобы он думал, что причина, по которой я поцеловала его сегодня, как — то связана с его финансовым состоянием.

— Ты сможешь добраться до дома? — спрашивает он меня.

— Это моя левая нога, — указываю я. — Я смогу вести.

— Хорошо. — Он кивает. — И… я снова извиняюсь… за…

Он не говорит, за что именно извиняется, так что я не знаю, за поцелуй или за то, что это был единственный раз.

— Не беспокойся об этом, — говорю я.

— Ага.

Он переминается с ноги на ногу в своих кроссовках. Он выглядит так, будто хочет сказать что — то ещё, и я опираюсь на машину, снимая вес с лодыжки, ожидая его.

— Ну, — говорит он, — тогда увидимся позже.

— Да, — говорю я. — Увидимся позже.

Он задерживается ровно на два удара сердца, затем пересекает разделяющее нас пространство и снова прижимается своими губами к моим.