Мейс

Мне потребовалась вся сила воли, чтобы оставить Анджелу одну и вернуться в Спрингфилд на дежурство, особенно после того поцелуя.

Я планировал не торопиться. Знание того, что она у меня в руках, должно было меня удовлетворить. И я верил в это до того самого момента, как она попыталась сказать мне, что никогда не останется со мной.

Я знаю её. Я знаю её мысли. Я знаю её тайные желания. Я знаю, что заводит её по ночам, от чего эта киска становится влажной, и я дам ей всё, чего она хочет. Она может не понимать, что я делаю всё это ради неё сейчас, но поймёт. Мне просто нужно подождать.

Жаль, что терпение никогда не было моей сильной стороной.

Поэтому я взял её рот.

Мне нужно было проникнуть в неё, так или иначе, заклеймить так же эффективно, как я сделал это, когда поставил на ней своё имя и номер значка.

До Анджелы быть полицейским — вот и всё, чем я был. Это была моя личность, причина моего существования в серой рутине повседневной жизни. Это всё ещё большая часть того, кто я есть, хотя моя хорошенькая цветочница пробралась под броню, под форму, полностью завладев мной с того самого момента, как она сделала что-то такое простое и невинное — подарила мне свежую маргаритку.

Стоило ли мне показывать ей свою татуировку? Возможно, нет. Но я всё равно горжусь ею. И, ладно, я хотел, чтобы она спросила о ней.

Я хочу, чтобы она знала.

В участке мои коллеги-полицейские знают меня как патрульного с пистолетом — тату-пистолетом, то есть. Я научился этому в позднем подростковом возрасте. Что-то в том, чтобы извлекать красоту из боли, говорило молодому Мейсу, и мне нравилось смотреть, как кровь выступает на коже, пока я уходил с тем, что колол людей сотнями раз. Когда они взвизгивали, я ухмылялся. Знание того, что я владею частичкой каждого, кому я делал татуировки, тоже пьянило.

Я не делаю красивых рисунков. Это не мой стиль. Как линии, нанесённые на грудь моего ангела, я делаю имена, номера и довольно неплохой щит. Полицейские татуировки. Я даже не ставил их на своём теле — своём грёбаном храме, — пока не почувствовал необходимость носить с собой напоминание о моём ангеле.

Эта маргаритка значит для меня всё. Как только у меня будет кольцо на её пальце, а её задница окажется в моей постели, где ей и место, я планирую, чтобы она собственноручно вывела своё имя на моём сердце. Я хочу, чтобы это было её почерком, как я хочу, чтобы она стала свидетелем того, как боль и удовольствие идут рука об руку.

Но это не сегодня. Я должен ждать.

Ради моего ангела я подожду.

Я уже был более импульсивным, чем следовало. Когда я увидел, как она выходит из своей квартиры прошлой ночью, в свитере, подчёркивающем её грудь, и в джинсах, облегающих изгибы её задницы... это была одежда для свидания.

Когда машина подъехала к её дому, и я увидел Уиллоуса за рулём, я точно знал, кто этот человек, думавший, что сможет украсть у меня моего ангела.

Я был не на дежурстве, с нетерпением ожидая нескольких часов, которые мог провести с Анджелой, убедиться, что у неё всё хорошо.

Вместо этого это превратилось в слежку. Я последовал за ними в «Маму Марию», заняв столик неподалёку от того места, где они сидели.

Он взял баклажаны пармиджано. Мой ангел заказала равиоли.

Они делили вино.

Ублюдок хотел напоить её.

Это решило всё. Я ни за что на свете не стал бы стоять и смотреть, как другой мужчина имеет на неё виды.

Она никогда не знала, что я был там. В этом красота значка. Без него я не офицер Бернс. Я Мейс, но Анджела ещё не встречала его. Она знает только полицейского. Своего героя.

Я спас её сегодня вечером. Я не уверен, что она когда-нибудь увидит это так. Я имею в виду, я вернулся к себе, переоделся в форму, взял седативное, которое приготовил, потому что — чёрт — я знал, что этот день настанет. Я ждал, пока Уиллоус высадит её, затем устроил представление с арестом, чтобы, если кто-то смотрел, у них не возникло вопросов, когда Анджела исчезнет.

Наркотики подействовали быстро. Она отключилась к тому времени, как я усадил её на заднее сиденье. Она понятия не имела, что я быстро поднялся в её спальню или что я обшарил её в поисках телефона. Она была без сознания всю дорогу до Холмов и когда я принёс её в обустроенный подвал охотничьего домика, где планировал держать её, пока она не признает, что никогда не позволит ни одной душе встать между нами.

Особенно не другому парню.

Я плохой человек. Я делаю плохие вещи.

Но у меня всегда есть причина. Оправдание. Даже если только для себя, в моём безумии есть метод.

И со временем мой ангел поймёт это.

Теперь, когда она проснулась и осознала, что я не собираюсь отпускать её, я решаю показать ей, что я не тот монстр, которым она, очевидно, меня считает. Я отпираю кандалы на её лодыжке и сматываю цепь, приковывавшую её к койке. Я обязательно указываю на закрытую дверь, показывая ей базовый туалет и душевую кабину, которые были в обустроенном подвале. Когда я покупал охотничий домик, это заинтриговало меня, почти как будто я знал, что тьма внутри меня однажды приведёт к необходимости держать там моего ангела.

Для контроля я оставляю на ней наручники. Она всё ещё сможет пользоваться туалетом или взять перекус из холодильника, даже в них. Пока что она моя личная узница в секретной камере. Наручники — не самый тонкий способ вбить это послание, но я не планирую заставлять её носить их долго. Только пока она не заслужит немного больше свободы.

Я не настолько монстр, но я не буду отрицать, кто я есть.

Даже лучше: мне не нужно прятаться рядом с ней. Не от Анджелы Хейверс. К тому времени, как я полностью заявлю на неё права, мой ангел узнает каждый дюйм меня так же, как я её. Я получил преимущество, конечно, но она только что прошла ускоренный курс о том, кто такой Мейсон Бернс. Не просто офицер Бернс со своим значком, пистолетом и клятвой «защищать и служить», но Мейс как человек.

Её человек.

Взять её прошлой ночью было импульсивно. Я всё ещё в середине своего графика — пять через два, поэтому я должен быть на работе к четырём. Седативное, которое я ей дал, выветрилось к полудню, как я и предполагал. Поскольку мой домик в Холмах в часе езды от Спрингфилда, я хотел убедиться, что у меня будет возможность проверить её, прежде чем уеду. У меня ещё две смены, затем два полных дня, которые я могу провести с ней.

Часы тянутся. Всё, чего я хочу, вернуться к ней, но я не могу позволить никому заподозрить, что это я её похитил.

Прошлой ночью, после того как я устроил её и подготовил к татуировке, я замета́л следы. В том районе Спрингфилда, где живёт Анджела, полицейские — обычное дело; как и то, что кого-то арестовывают прямо на пороге. Если кто-то и видел, что произошло, они, наверное, развили временную слепоту, так что я не беспокоюсь об этом.

Придурок, который вился вокруг неё, был немного большей проблемой. Её начальница Луиза тоже. Хорошо, что я забрал её телефон. Пара сообщений — и всё улажено.

На всякий случай я делаю свой обход, паркую патрульную машину на главной улице, прогуливаюсь, как обычно. Я киваю работникам магазинов, отказываюсь от бесплатной выпечки от официантки из кафе, мимо которого прохожу каждый день, и машу Луизе, когда вижу пожилую женщину за прилавком в цветочном магазине.

Вот так. Обычный, нормальный день. Никто не знает, что весь мой мир изменился, и что никто из них больше никогда не увидит Анджелу.

Она моя. Что бы мне ни пришлось сделать, как бы я ни убеждал её... она моя, и чем скорее она это примет, тем лучше.

Я даже не останавливаюсь, чтобы переодеться, когда возвращаюсь в домик. Припарковав патрульную машину на грунтовой дороге рядом с ним, я вхожу внутрь и направляюсь прямо в подвал.

Темно. Уже за девять, солнце село пару часов назад. В подвале горит одна лампа, заливая пространство мягким жёлтым светом. Этого более чем достаточно, чтобы увидеть Анджелу, свернувшуюся на койке, подбородок уткнулся в грудь, словно она пытается спрятаться от моего ищущего взгляда.

Я даю ей мгновение, чтобы привыкнуть к моему присутствию. Слишком сильное давление только заставит меня держать её здесь дольше. Ни один из нас этого не хочет. Поэтому, пока она демонстративно игнорирует меня, я оглядываю комнату.

Мусорное ведро у холодильника опрокинуто на бок. Что-то подсказывает мне, что она встала и пнула его в приступе разочарования, оставив лежать там, где он упал. Толстая книга о цветах, которую я купил для неё, сдвинута с центра стола настолько, что я уверен — она хотя бы посмотрела на неё.

Очко в пользу Мейса.

Дверь в ванную закрыта. Поскольку в подвале не воняет мочой, значит, она пользовалась ею, а не назло испачкала койку, как я мог бы сделать на её месте. Хорошо. Она не счастлива, но адаптируется к роли моей пленницы лучше, чем я мог надеяться.

Одобрительно кивнув, я подхожу к ведру. Поднимаю его и ухмыляюсь, видя, что внутри ничего нет. Ни обёрток. Ни бутылки с водой.

Я проверяю холодильник. Он нетронут. Всё точно так же заполнено, как я оставил сегодня днём — это значит, что она выместила своё раздражение совсем по-другому.

Взглянув через плечо, я спрашиваю:

— Ты ела?

Она не отвечает.

Я проглатываю прилив гнева, поднимающийся внутри. Она может думать, что, отказываясь заботиться о себе, вредит только себе. Она ошибается. Я привёз Анджелу сюда. Я буду заботиться о ней.

Что бы ни случилось.

Достав из холодильника бутылку воды и шоколадный батончик. Не самый полезный выбор, но это её любимое, и ей, вероятно, нужен сахарный удар. Я срываю обёртку, бросаю её в мусорное ведро и направляюсь к Анджеле.

Она всё ещё прижимает щёку к койке, отказываясь встретиться со мной взглядом.

Да. Это меня не устроит.

— Сядь.

Она качает головой.

Я сжимаю зубы. Шоколад тает у меня в руке, и она не единственная, кому нужно поесть.

— Хорошо. Либо ты садишься сама, либо садишься ко мне на колени. Выбирай.

Я не оставляю ей пространства для недопонимания. Как будто она помнит, как я сказал ей, что не бросаю слов на ветер, только даю обещания, она не испытывает меня. Молча она начинает садиться.

Это сложно из-за наручников, которые всё ещё на ней. Сжалившись, я ставлю бутылку с водой на цементный пол, затем просовываю руку ей подмышку, чтобы помочь подняться до конца. Она хотя бы попыталась, и я награждаю её, сунув шоколадный батончик прямо перед её надутыми губами.

— Кусай.

Она кусает.

— Умница. — Я жду, пока она прожуёт и проглотит, затем говорю: — Ещё.

Я не останавливаюсь, пока она не съедает весь батончик. Затем откручиваю крышку с бутылки. Мне хочется слизать шоколад с её губ. Может быть, если бы она не выглядела такой затравленной, я бы так и сделал. Вместо этого я заставляю её пить. Я не даю ей остановиться, пока она не выпивает как минимум половину бутылки.

Я закручиваю крышку, бросаю бутылку на пол и сажусь рядом с ней на койку. Я вижу, что она хочет отодвинуться от меня, но не решается.

Ах. Она учится.

— Когда я дома, мы едим вместе. Но когда я на дежурстве, я ожидаю, что ты будешь кормить себя. Если тебе нужно что-то, чего у меня нет — скажи. Я позабочусь, чтобы у тебя это было. Но ты будешь есть. Я не позволю никому думать, что я не могу позаботиться о своём ангеле. Ты меня понимаешь?

Она медленно кивает.

Недостаточно хорошо.

— Я сказал, ты меня понимаешь?

— Я... да, но... пожалуйста, офицер Бернс. Вы должны понимать... это неправильно, да? Вы не можете просто держать меня здесь.

— Конечно, могу.

— Нет. Послушайте меня... пожалуйста. У меня есть работа. Вы знаете. «Цветы у Луизы»... я уже пропустила сегодня. Она будет обо мне беспокоиться, и я не могу позволить себе потерять работу.

Я ожидал, что она пойдёт этим путём. К счастью, я подготовился.

— У тебя больше нет этой работы. Ты уволилась.

Она отшатывается.

— Что?

— Ну, я уволился за тебя, но Луиза думает, что это ты отправила сообщение, так что да. Ты уволилась.

— Отправила... ты пользовался моим телефоном?

Это не всё, что я с ним сделал. Как гроссмейстер, изучающий шахматную доску и планирующий следующие ходы, я изучил всё, что мог найти в её телефоне, чтобы получить преимущество.

— Ага. Она поняла, кстати. После того, как тебя чуть не ограбили... ты сможешь вернуться в любое время. Но не вернёшься, конечно. Как моей, тебе больше никогда не придётся работать.

Её красивые ореховые глаза опускаются вниз. Она покусывает нижнюю губу, напряжённо думая.

Она поднимает подбородок.

— Моя квартира...

Хорошая попытка, ангел.

— Я уже заплатил за аренду. — И за следующий месяц тоже. Анджела захочет свои вещи, и у меня есть приятные воспоминания об этом месте. Она никогда больше там не будет жить, но я провёл много ночей, фантазируя о том, как прижимаю её к окну, показывая всему Спрингфилду — моей территории, — кому она принадлежит. Как только мне не придётся держать её против её воли, я хочу сделать именно это... и я, блядь, надеюсь, что Дин Уиллоус получит место в первом ряду, чтобы видеть то, чего он никогда не сможет иметь. — Пока ты со мной, тебе не нужно беспокоиться о крыше над головой.

Значит... навсегда, по сути.

Я вижу, как шестерёнки крутятся в её голове.

— Но... почему?

Я ждал этого вопроса. Жаль, что она не готова услышать настоящий ответ. Анджела всё ещё цепляется за идею, что я делаю это, чтобы причинить ей боль, или какую-то другую чушь. Пока она не поймёт, насколько я предан ей, я не могу позволить ей увидеть глубину, на которую я готов пойти, чтобы удержать её.

Поэтому вместо всей правды я говорю ей чуть-чуть.

— Почему? Потому что я хотел увидеть эти волосы разметавшимися по моей подушке. — Я поднимаю прядь её светло-каштановых волнистых волос, сплющенных от наркотического сна, и заправляю за ухо. — Твои волосы такие, блядь, красивые.

Выражение лица Анджелы смешанное. Там есть страх — неизбежный, — и подозрение, которое я тоже понимаю. Она не привыкла к нежным прикосновениям, и я не лучше. Я не мог сдержаться. Когда она закричала сегодня днём... когда она вела себя так, будто быть здесь со мной не то, чего она хочет... я был грубее, чем следовало.

Я искупаю это сейчас, мягко проведя пальцем под её подбородком, запрокидывая её голову, заставляя встретиться со мной взглядом, и честно говорю ей:

— Они будут ещё красивее, после того как я тебя оттарахаю.