Анджела

Его прикосновение такое нежное.

Его слова? Полная противоположность.

Весь день я мучилась мыслью о том, что я здесь делаю. Прежде чем он ушёл на работу, Бернс позволил мне пользоваться ногами. После его ухода я сразу же взбежала по лестнице, проверяя, заперта ли я. Конечно, это так. Он приложил массу усилий, чтобы забрать меня, поместить в эту подвальную камеру, и он не собирался рисковать, чтобы я сбежала так скоро.

Я недостаточно высока, чтобы дотянуться до высокого окна. Даже если бы могла, решётки делают это бесполезным. Промежутки между ними такие крошечные, что я могла бы просунуть только пару пальцев — может быть. Меня никто не видит, никто не слышит, и меня оставили одну в комнате с моими мыслями, жужжащим холодильником и книгой.

«Справочник садовода по ботанике».

Откуда он знал? Только потому, что я работала в цветочном магазине, не значит, что я увлекалась цветами. Я увлекаюсь — я всегда хотела быть ботаником — но откуда он знал?

Я не могла смотреть на неё. Так же, как не могла заставить себя съесть его еду. Как только мне стало любопытно, и я приоткрыла дверцу холодильника, увидев, что он полон продуктов, которые я действительно люблю, мне стало слишком страшно, чтобы даже прикоснуться к ним.

Он заставил меня съесть шоколадный батончик. Большая ошибка. Мой желудок бурлит от осознания того, что мои подозрения верны. По какой бы причине Бернс ни выбрал меня, он хочет секса.

Нет. Он хочет трахать меня.

— Я... ты не можешь.

— Не могу? — Его взгляд опускается к промежности, на его губах играет хищная улыбка. — Если бы ты пригласила меня прямо сейчас, я бы показал тебе, насколько ты ошибаешься.

Не нарочно, я проследила за направлением его стальных голубых глаз. Покрой форменных брюк мало что скрывает от эрекции, которую он демонстрирует.

— Я не это имела в виду.

— Не это. Тогда скажи, ангел.

Он насмехается надо мной. Дразнит. Он может нежно поглаживать меня, а затем говорить грязные вещи, оставляя меня в замешательстве, хотя он дал понять свои намерения.

Если он действительно знает обо мне хоть что-то, он бы знал, что лишить меня выбора... я никогда его не прощу. Я никогда не оправлюсь от этого.

Как и с Картером, это сломает меня. Только с Бернсом, потому что я доверяла ему — потому что я отчаянно хотела доверять его значку — это разобьёт меня вдребезги.

У меня перехватывает дыхание. Я пообещала себе, что не позволю ему увидеть, насколько сильно меня задевает положение его пленницы. Он ищет реакции. Я отказывалась давать ему её — до сих пор.

— Ты не стал бы...

Это всё, что я могу выдавить, прежде чем эмоции берут верх. Я задыхаюсь, руки дрожат. Я пытаюсь скрыть это, вцепившись в джинсы, вонзив ногти в деним. Бесполезно. Он видит это.

Он видит всё, блядь.

Бернс кладёт свою мозолистую ладонь поверх моей правой руки.

— Я не буду принуждать тебя. Когда я возьму тебя... когда я сделаю тебя своей, Анджела, ты будешь умолять меня трахнуть тебя.

Я смотрю на его руку. Его костяшки — толстые узлы, несколько тонких шрамов пересекают плоскую часть кожи.

— Ты продолжаешь это говорить.

— Что?

— Что я твоя.

— Потому что я серьёзно.

Рискнув взглянуть на него, я фыркаю:

— Пока я тебе не надоела. Что тогда?

— Ничего, потому что этого никогда не случится. Я люблю тебя, ангел.

Невозможно.

— Ты не можешь. Ты меня не знаешь. По-настоящему.

— О? — Вместо того чтобы выглядеть раздражённым, он кажется заинтересованным. — Ты спишь с ножом под подушкой. Ты делала это ещё до ограбления, так что я знаю, у тебя есть травма в прошлом. Ты проверяешь замки, но иногда забываешь об окнах. К счастью для меня, иначе мне было бы сложнее проникать в твою квартиру.

Я моргаю.

— Ты никогда не был в моей квартире.

— О? — Бернс поднимает бровь. — Позволь мне доказать. — Указательным пальцем он рисует в воздухе квадрат. — Твоя спальня. Кровать с этой стороны. Письменный стол там, и старое кресло с одним отвалившимся колёсиком. Оно не слишком шатается, потому что ты редко в нём сидишь... предпочитаешь писать дневник в кровати... но я приносил с собой масло, чтобы не разбудить тебя, когда оно скрипело. Видишь, я знаю тебя гораздо больше, чем ты думаешь, ангел, и сколько бы я ни любил стоять над тобой и наблюдать, как ты спишь, я весь день на ногах. Мужчине иногда нужно сидеть.

Большая часть того, что он говорит, белый шум. Пустой звук. Я едва слушаю с того момента, как он упоминает мой дневник.

Моё сердце застревает в горле.

— Откуда ты знаешь о моём дневнике? — Ужас поднимается, заменяя панику. — Ты читал его?

— Это имеет значение?

— Да.

Он берёт мой подбородок в свою руку.

— Привыкай к разочарованиям. Когда ты будешь готова быть честной со мной, я буду честен с тобой. До тех пор прими тот факт, что я знаю о тебе больше, чем ты могла бы предположить, и я всё ещё хочу тебя.

Если бы он прочитал мой дневник, он бы не хотел.

Я выдёргиваю подбородок из его руки. Глаза Бернса вспыхивают гневом. Я ожидаю, что он схватит меня снова, доказывая, что нет ничего моего, чего бы он не забрал, если захочет, но он не делает этого.

Вместо этого он встаёт с койки.

— Ты мне не веришь.

Я пожимаю плечами. Это всё, что я могу сделать сейчас.

— Хорошо. Тогда мне придётся это доказать. — Бернс засовывает руку в карман и достаёт маленькую чёрную коробочку. — Ты теперь моя, но будешь моей навсегда. Моя любовница. Мой ангел. — Он открывает крышку, показывая блестящее золотое кольцо. — Моя жена.

Что?

Кто ходит с обручальным кольцом в кармане? Кто берёт женщину в заложницы, предлагает ей секс, пока она в наручниках и прикована к кровати, а затем вскользь упоминает, что однажды она станет его женой? Кто хвастается тем, что проникал в её квартиру, пока она спала?

Никто в здравом уме, конечно.

Это не было преступлением по обстоятельствам. Он не увидел меня, не понял, что я лёгкая цель, и не схватил меня.

Я сглатываю, отказываясь признавать обручальное кольцо, которое он держит.

— Как долго ты это планировал?

Бернс постукивает коробочкой по локтевому сгибу.

— С той маргаритки, ангел. С той маргаритки.

Хотя Бернс был доволен, признавшись, что получает удовольствие, наблюдая, как я сплю, он оставляет меня одну в подвале после того, как я говорю ему, что устала и хочу лечь. Он отказывается, пока я не съедаю ужин, который он приносит нам разделить, но, убедившись, что я достаточно поела, он даёт мне пространство.

Мне оно нужно.

Я — развалина, и я не хочу, чтобы он это видел. Весь день, пока его не было, я убеждала себя, что это ошибка. Что с ним можно договориться. Что я как-то смогу заставить его отпустить меня.

А затем он показал мне обручальное кольцо, и все мои надежды вернуться домой к утру испарились.

Я не могу уснуть. Я боюсь того, что со мной случится, если я засну, или что моё подсознание покажет мне в темноте. Я оставляю свет включённым и дремлю урывками. Никогда больше чем на несколько минут, хотя со мной нет часов, и я понятия не имею, сколько времени прошло. Я уже давно проснулась до того, как солнечный свет начинает струиться через зарешёченные окна, и чувствую себя абсолютно паршиво, когда Бернс спускается следующим утром с завтраком.

То, как его взгляд скользит по мне, можно подумать, что я супермодель, наряженная для ночного выхода. На самом деле я не мылась два дня, во рту вкус как у задницы, а моя одежда — катастрофа. Мои волосы тоже. Я позволяю им упасть вперёд, как занавеске, скрывая тёмно-фиолетовые круги под глазами, которые, должно быть, там есть.

С тех пор как я стала его пленницей, я колеблюсь от дерзости к замкнутости и обратно. Сколько бы раз Бернс ни уверял меня, что я в безопасности с ним, что он не причинит мне вреда, я отказываюсь верить. Как я могу?

Когда он ставит передо мной тарелку с яичницей — моё предпочтение, хотя он не спрашивал, — и пластмассовую ложку, я не жду, пока он скажет мне есть. Пока что проще просто подчиняться, надеясь, что он ошибётся и принесёт мне столовый прибор, который я могла бы использовать против него.

Я также предпочла бы не позволять ему кормить меня снова. Как и прошлой ночью, я слежу, чтобы съесть ровно столько, сколько нужно, чтобы сохранить силы и доказать ему, что я не собираюсь объявлять голодовку.

Я делаю то же самое, когда он возвращается с дежурства с пиццей. У меня текут слюнки, когда я чувствую запах, и мой нервный желудок дёргается от счастья, когда я вижу, что на половине — лук. Шокирующе: это моя любимая начинка для пиццы. Я также получаю преимущество от того, что это делает ужасным мой запах изо рта, так что хотя есть пиццу в наручниках — боль в заднице, я это делаю.

Мои плечи болят. Он специально надел наручники поверх моего свитера, ткань служила буфером между металлом и кожей, но вес всё равно слишком велик для моих запястий.

Бернс замечает. Пока я ем, он забирается на койку позади меня, оседлав мою задницу, и массирует мою шею, спину и плечи. Я напряглась, когда он впервые обвил своё большое тело вокруг моего, затем замерла, когда он обхватил меня своими толстыми ногами, прижав выпуклость своего твёрдого члена к моей пояснице.

Он не делает ничего, кроме как разминает мои ноющие мышцы руками. Они словно магические. В этот момент я забываю, что именно он — причина моего дискомфорта, что если бы Бернс не надел на меня наручники и не оставил в таком состоянии на два дня, мне бы не понадобился массаж. Откусив ещё кусок пиццы, я не могу подавить стон, впервые чувствуя расслабление с тех пор, как поняла, что я его пленница.

Это была моя ошибка. Я позволила Бернсу думать, что всё, что он делает, работает. Когда я таяла в его руках, он воспользовался этим, проведя губами по моей шее, покрывая её мелкими поцелуями до самого уха, затем взял мочку между зубами и укусил ровно настолько, чтобы я ахнула.

Мне следовало оттолкнуть его. Я не стала. Я просто доедаю пиццу, затем запрокидываю голову, давая ему более лёгкий доступ к моей шее.

Вдохновившись этим, Бернс становится смелее.

Пока одна рука всё ещё массирует моё плечо, другая опускается ниже. Обхватив меня, он расстёгивает пуговицу на моих джинсах, прежде чем я понимаю, что он делает.

Всё моё напряжение возвращается. Я напрягаюсь, даже когда он начинает тянуть молнию.

— Что... что ты делаешь?

— Я просто хочу погладить тебя.

— Погладить?

— М-м-м. — Ещё один поцелуй в шею. — Я сделаю тебе хорошо, если ты позволишь.

Я не буду принуждать тебя...

— А если я не хочу?

Молния спущена только наполовину. Бернс сразу отпускает её.

— Тогда я остановлюсь. Ты только откладываешь неизбежное, но если ты не хочешь, чтобы я прикасался к тебе сегодня вечером, я не буду.

Я сглатываю.

Он замечает. Его шёпот посылает дрожь по моему позвоночнику, когда он прижимается губами к моей коже.

— Чего ты боишься, ангел?

Тебя.

Только... это неправда. Я должна бояться Бернса. Он то горячий, то холодный. Он переходит от нежности к требовательности в мгновение ока. Он может взять поцелуй как должное, а затем уговаривать меня позволить ему залезть в мои штаны. Как будто я могла бы остановить его, если бы он действительно захотел. Он на голову выше меня, на добрых пятьдесят фунтов тяжелее и, очевидно, без моральных принципов.

Он хочет меня. Он взял меня. Почему это должно быть по-другому?

Но это так. И я знаю, что в этот момент всё, что произойдёт дальше, задаст тон каждому нашему последующему взаимодействию, пока я его пленница.

Я права. Я не осознаю этого до позже, но я права.

И Бернс доказывает, что знает меня даже лучше, чем хвастался прошлой ночью, потому что предлагает мне единственное, от чего я не могу отказаться...

— Думай об этом как об обмене.

— Обмене?

— Позволь мне прикоснуться к тебе, и ты увидишь, насколько... сговорчивым я могу быть.

Сговорчивым?

Прежде чем я успеваю спросить, что это значит, он засовывает пальцы в карман. На секунду я думаю, что он снова покажет мне коробочку с кольцом. Он не показывает. Он достаёт крошечный ключик. Затем, вставив его в крошечное отверстие на наручниках, он отщёлкивает один с моей правой руки.

Ах. Я понимаю. Я позволяю ему прикоснуться ко мне, и он снимет наручники.

Только один, однако, как я обнаруживаю, когда он откидывается назад, шепча мне на ухо:

— Твоя рука за мои пальцы. Что скажешь, ангел?

Я должна убедиться.

— Только пальцы?

— На сегодняшний вечер — да.

— Можно мне сначала освежиться?

Он смеётся. Это низкий, хриплый смех, который омывает мою шею тёплым дыханием.

— В этом нет необходимости.

Я не согласна.

— Бернс, я...

— Да или нет? Мне надеть наручники обратно, или ты позволишь мне поиграть?

Когда он ставит это так...

— Наверное, да, но...

Я даже не успеваю закончить предложение. Как только я говорю «да», его рука уже проникает за мои джинсы, за резинку трусиков, зарываясь пальцами в кудряшки, покрывающие мою киску. Я подпрыгиваю, но рука Бернса на моём плече удерживает меня на месте. Когда он начинает исследовать, пальцы скользят мимо клитора, ища вход, проникая в мои влажные складки, он держит меня там, где хочет.

— О, ангел. Я не знаю, зачем ты пыталась отрицать это. Я думал, мне придётся потрудиться, чтобы ты стала мокрой, но... блядь... ты промокла насквозь.

Я промокла. Я отказываюсь думать о том, почему, но раз я слышу, как движутся его пальцы, я не могу это отрицать.

— Ты не долго продержишься, — объявляет он моему внезапному стыду. Он должен был бы потрудиться, но я уже начинаю немного дышать часто, когда он проскальзывает одним из своих больших пальцев примерно на дюйм внутрь. — Моя хорошая девочка... ты такая, блядь, тугая. Ты давно не позволяла другому мужчине прикасаться к тебе так, да? Как будто ты знала, что тебе нужен я.

Мне хочется плеснуть холодной водой на иллюзии Бернса. Это может не потушить огонь полностью, но, возможно, поможет.

— Я не девственница, знаешь ли.

— Какого хрена мне нужна девственница? — парирует он, шокируя меня. — Секс в первый раз неловкий. Это не весело. Мы оба это пережили. Мне плевать, что я был не первым. Быть последним — вот единственное, что меня волнует. И это начинается сегодня вечером.

Всё это время он говорил, он работал пальцем внутри меня так глубоко, как только мог под таким углом. Судя по тому, как я чувствую себя сейчас растянутой, это не один. Как минимум два, и как будто он имитирует трах своим членом, он двигается внутрь и наружу.

Прямо так Бернс завладел мной своими пальцами — и я была слишком отвлечена его хриплым голосом, чтобы заметить.

Теперь уже нет.

— Ох. — Это тихий всхлип, скорее от ощущения его пальцев, чем от того, как решительно он звучал, когда сказал, что после него никого не будет.

— Ох? — повторяет он. — Это всё, что ты можешь сказать? — Когда я киваю, он усмехается. — Тогда я недостаточно хорошо тебя глажу, да?