Анджела

Я снова всхлипываю, и для полноты эффекта начинаю дрожать.

Он улыбается мне, смакуя мою реакцию. Почти как будто наслаждается моим страхом.

Как будто это заводит его, и, возможно, так и есть. Его указательный палец лениво поглаживает заметный бугор, явное напоминание о его предыдущей угрозе.

— Ты даже не представляешь, что этот звук делает со мной... узнаешь, но не сейчас. Давай сначала покончим с этим. Понимаешь, я действительно хочу, чтобы ты кричала. Особенно когда я буду трахать тебя... ох, ангел, я не могу дождаться, когда услышу, как ты кричишь моё имя. Я буду владеть твоими криками, так же как владею тобой, но если ты думаешь, что это спасёт тебя от меня...

Бернс тянется к пистолету на поясе, расстёгивая кобуру отработанным движением. Прежде чем я понимаю, что он делает, он выхватывает его, прицеливается и стреляет.

Это треск молнии, взрыв, слишком чёртовски близко ко мне. Пуля пролетает в нескольких футах и врезается в бетонную стену. Она взрывается облаком пыли.

Оглушённая звуком выстрела, я кричу, хотя не слышу себя. Инстинкт «бей или беги» включается, и всё, чего я хочу, убраться от него подальше. Я вскакиваю с койки, чуть не падая плашмя, когда слишком поздно вспоминаю, что моя нога всё ещё прикована цепью. К счастью, она достаточно длинная, чтобы я могла сделать несколько шагов от койки, удовлетворив своё желание бежать, не сделав ничего, кроме как споткнуться.

Бернс выглядит довольным собой, опуская пистолет.

— У меня есть соседи. Если они не услышали этого, они не услышат тебя. — Его глаза загораются. — Так что эти крики только мои. Но, пожалуйста, не стесняйся кричать, если хочешь. Чем раньше ты поймёшь, что я не бросаю слов на ветер, тем лучше. — Другой рукой он тянется к штанам. Его указательный палец расстёгивает верхнюю пуговицу. — Дай мне повод доказать, что я не бросаю слов на ветер. Я даю только обещания.

Я задыхаюсь.

— Вы... вы не можете этого делать!

— Я полицейский, ангел. Я могу делать всё, что, блядь, захочу. И теперь, когда ты здесь, со мной, это включает и тебя.

Опять секс.

— Почему вы постоянно называете меня так? «Ангел»? Меня зовут Анджела.

Это смешное отвлечение. Кому какое дело, как он меня называет? Это ничто по сравнению с тем, что он задумал для меня, но поскольку я даже не могу думать о том, что Бернс схватил меня, потому что хочет переспать, я сосредотачиваюсь на этом обращении.

И стараюсь снова не всхлипывать, когда он наконец отвечает мне.

— Потому что сначала ты спасла меня от тёмных мыслей. — По тому, как его взгляд скользит по мне, я могу догадаться, о чём эти мысли. — Но потом они стали только темнее. Я должен был взять тебя. Я должен был сделать тебя своей, и единственный способ сделать это — сделать тебя своей. Любовница... пленница... узница. Мне всё равно, кто ты, пока я могу назвать тебя своей. Ты принадлежишь мне, а это значит, что ты должна быть со мной — запертая или нет.

У меня подкашиваются ноги. Слышать, как он признаётся, что взял меня для собственного удовольствия, что он никогда меня не отпустит... я думаю, это сломало меня. Нет. Похищение — это сломало меня. Остальное просто догоняет.

Мне удаётся добраться до койки, прежде чем ноги перестают держать меня. Я падаю на край матраса, и Бернс воспринимает это как знак, что я принимаю всё, что он со мной сделал.

— Хорошо. Я хочу, чтобы тебе было комфортно. Эта книга, — он указывает на столик, — твоя. Если проголодаешься — холодильник тоже твой. Это твоя комната. — Бернс делает паузу, затем добавляет: — По крайней мере, пока не начнёшь умолять меня перейти в мою.

Мои эмоции разбросаны повсюду. Мне страшно, тревожно и я запутана — и это только те эмоции, которые я могу распознать. Мне трудно отключить влечение к дружелюбному полицейскому, которым я восхищалась последние несколько недель, и мне почти хочется искать по углам скрытые камеры, потому что это должна быть какая-то шутка, да? Это не может происходить со мной на самом деле...

Только... это происходит. Истина в его усмешке и в том, как легко он выстрелил в стену. Комната воняет порохом, пыль от бетона оседает возле холодильника. В ушах тоже звенит. Так что да. Не могу отрицать, что всё это реально.

Знаете, что нет? Его заблуждение, что всё, что ему нужно сделать, это запереть меня в подвале, и я упаду на койку, раздвину ноги и отдам ему всё, что его больной разум считает своим — включая моё добровольное согласие.

Я не храбрая. После того, что случилось в Фэрвью, я долго пряталась. Я никогда не возвращалась в УФ, и потребовалось много терапии, чтобы я вообще могла ходить по ночам одна. Все мои страхи вернулись, когда меня ограбили. На этот раз мне удалось пережить это легче, потому что я стала мастером самообмана.

Я могу лгать себе и верить каждому слову, слетающему с моих губ.

Но в Бернсе есть что-то такое. Я должна быть в ужасе. Я должна обмочиться от страха, умолять о свободе, предлагать ему что угодно, лишь бы он вернул меня в Спрингфилд, и мы забыли об этом. Списывая на приступ безумия, он мог бы вернуться к патрулированию, я могла бы вернуться к Луизе, и мы могли бы забыть, что это когда-либо случилось.

Я знаю, что этого не случится. Всё — от его собственнического обращения со мной до вызова в его позе, когда он стоит там, пистолет легко свисает из его хватки... он не отступит.

Я тоже.

Понятия не имею, откуда берутся нервы, но прежде чем я их теряю, я выпячиваю подбородок и рявкаю:

— Я никогда не захочу остаться с тобой!

На мгновение мои слова звучат почти так же громко, как выстрел, хотя он не реагирует. Наоборот. Он совершенно неподвижен, его выражение лица нечитаемо, пока он продолжает смотреть на меня.

От этого становится только хуже.

Сердце колотится, пульс стучит, я сразу жалею, что нагрубила ему. Он опасен. Нестабилен. Бросать ему вызов может оказаться смертным приговором, и я не знаю, что на меня нашло.

Или на него.

Бернс двигается. Быстрее, чем я могла бы ему приписать, он пересекает разделяющее нас пространство. Прежде чем я успеваю понять, он нависает надо мной. Мне некуда идти, когда его рука ложится мне на горло, как ошейник, заставляя запрокинуть голову и разомкнуть губы в неожиданном вздохе, когда он тянет меня на ноги.

Наклоняясь, он яростно целует меня, одновременно мягко сжимая шею. Это собственнический поцелуй, одновременно властный и вторгающийся. Он втягивает мой язык в свой рот, затем проникает в мой, гладит мой язык, сталкивает наши зубы. Я бессильна остановить его и даже не пытаюсь.

Когда он наконец заканчивает, он отстраняется, тёмно-синие глаза блестят. Его голос звучит хрипло, когда он говорит:

— Блядь, ангел, но твоя ложь на вкус восхитительна.

Я ошеломлена на мгновение, прежде чем осознание приходит. Он всё ещё держит меня с такой собственнической хваткой, что я даже не думаю. Я просто действую, толкая его в грудь.

Моя собственная грудь тяжело вздымается. Паническое дыхание снова наполняет лёгкие, вырываясь мелкими вздохами. Тот факт, что я чувствую вкус Бернса во рту, делает всё только хуже. При всех его угрозах я никогда не думала, что он просто поцелует меня, и моя единственная мысль — увеличить расстояние между нами.

К моему удивлению, он отступает от меня. Я обманываю себя, думая, что увидела вспышку беспокойства на его лице, когда я прижимаю скованные руки к груди.

Мне больно. Я морщусь. Только сейчас до меня доходит, что с того места, где я встала, исходит слабая боль. Ватное ощущение в голове — наркотики, бьюсь об заклад, или какой-то седативный препарат — вызвало разрыв. Я не понимала, что так сильно жжёт, пока его предплечье не ударило меня по груди, когда он сжал мою шею.

— Ты в порядке, ангел?

Смотря по обстоятельствам. Чем больше я сосредотачиваюсь на этом, тем сильнее чувство, будто меня обожгли.

Он настойчивый ублюдок.

— Что случилось? Что-то не так?

То, как он это говорит... он что-то сделал. Я не знаю что. Я могу догадаться, зачем, но Бернс... он что-то сделал.

— Что ты со мной сделал?

— Тебе придётся быть немного конкретнее, если хочешь, чтобы я ответил. Давай. Твои крики — мои, но и твоё любопытство тоже. Не бойся задавать вопросы. Я скажу тебе всё, что хочешь знать.

В этом и проблема. Считайте меня страусом, предпочитающим прятать голову в песок, но я не хочу знать. Я не хочу слышать его ответы или пытаться осмыслить это безумие. Я просто хочу заснуть, проснуться и оказаться в своей квартире.

Но этого не случится. Вместо этого я хлопаю себя по груди, взвизгивая, когда тупая боль превращается в жжение, которое я не могу игнорировать.

Подняв скованные руки, я тяну воротник и визжу.

— Ах. Ты только заметила мой маленький подарок тебе.

Маленький подарок. Маленький. Подарок.

Маленький подарок?

Это грёбаная татуировка. Я легла спать без неё, а теперь у меня есть татуировка на левой груди.

Я не могу прочитать, что написано. Кажется, там несколько букв, возможно, цифры, но с моего ракурса они вверх ногами. Плюс на них намазана какая-то блестящая мазь, покрытая прозрачной плёнкой, что затрудняет расшифровку.

Я не могу снять плёнку. Не снимая кофту, и уж точно не в наручниках. Вместо этого я натягиваю свитер вниз настолько, чтобы хоть немного увидеть.

У меня сжимается живот.

— «Бернс»? — читаю я. — Это... это твоё имя?

— И мой номер значка. На случай, если у тебя были сомнения, что ты моя. Не сомневайся. Я поставил на тебе свой знак. Первая женщина, которая заслужила его, — добавляет он, отвечая на вопрос, который я никогда бы не додумалась задать, — и единственная.

У меня так много вопросов. Самый главный — «почему», конечно, но я не думаю, что сейчас в правильном состоянии ума слышать ответ на него. Вместо этого я требую:

— Как?

Она достаточно высоко, чтобы я хотела притвориться, что он не видел мою грудь, пока меня клеймили его именем. Как будто я в это верю. Всё, что он сделал, чтобы усыпить меня, отчего я была такой сонной, когда проснулась... я проспала грёбаную татуировку. Через что ещё я могла проспать?

Пока мой мир рушится вокруг меня, Бернс снова ухмыляется.

Это та самая его обаятельная ухмылка, которую я видела бесчисленное количество раз, никогда не думая о ней ничего, кроме — чёрт, — она была такой естественно сексуальной. Такой обманчиво невинной, с оттенком вызова, таящимся в уголке его рта.

— Я сделал это сам, — говорит он. — Чтобы ты никогда не забывала, кому принадлежишь, посмотри на своё сердце. По крайней мере, на то, что к нему ближе. Я подумал, раз твоё имя уже выгравировано на моём, справедливо, что ты носишь моё на своём... или как можно ближе к этому. Но хотя ты первая женщина, которую я украсил, ты не единственная, на ком я оставил свой след.

Прежде чем я успеваю спросить, что он имеет в виду, он закатывает рукав. Его предплечья мускулистые и толстые, с одной татуировкой, набитой чуть ниже локтевого сгиба.

Это маргаритка. Круглый, здоровый полицейский с нежной маргариткой на коже.

Я люблю цветы. Я провела всю жизнь, увлекаясь ими, и когда я думала о том, чтобы сделать собственную татуировку, я никак не могла определиться, какой цветок я хотела бы носить на своей коже навсегда.

Но Бернс выбрал — и он выбрал маргаритку.

Одну из моих любимых.

Я не знаю, что сказать. Я уверена, он показывает мне татуировку не просто так, хотя я не могу перестать думать о том, что он сделал мне татуировку, пока я была без сознания. В отличие от его маргаритки, в буквах и цифрах на моей груди нет двусмысленности. Он пометил меня. Заклеймил меня.

Эта киска — моя...

Так что, очевидно, мой безумный похититель думает так же и об остальной части меня.