Анджела

Я наполовину в сознании, и уже чувствую, что что-то... что-то не так.

Голова кружится, сильное давление. Она словно набита ватой — кто-то запихнул целый комок мне между ушей. Во рту тоже. Так сухо, что ужасно хочется пить, и такое ощущение, будто кто-то тычет острой палкой в заднюю стенку горла — так щиплет и больно.

Глаза всё ещё закрыты, я цепляюсь за последние остатки сна и подношу руку, чтобы потереть горло. Только... рука тяжёлая. Мало того, когда я двигаю одной, двигается и другая, будто они соединены.

Соединены...

Наручники.

Глаза распахиваются в тот же миг, как я рывком сажусь. Было бы легче, если бы я могла пользоваться обеими руками, но не могу. Как я и думала, мои руки скованы вместе парой тяжёлых металлических наручников. Я падаю обратно, глядя в незнакомый потолок, пытаясь сообразить, какого чёрта происходит.

Ладно. Успокойся, Эндж. Думай... это трудно, в голове всё кружится, сердце колотится, но я пытаюсь.

Прошлой ночью... так. Последнее, что я помню, этот полицейский, бегущий за мной. Я была на свидании с Дином. Я только возвращалась домой после ужина, надеясь улизнуть без прощального поцелуя, и тут... меня арестовали?

Я была там, но это всё равно не имеет смысла. Коп защёлкнул на мне наручники, объявив, что я арестована. Мои руки завели за спину, металл наручников впился в запястья, пока он заставлял меня опустить голову, чтобы затолкать в полицейскую машину.

Он что-то сказал. Не помню что, только что он что-то сказал, и я почти уверена, что это не был ответ на вопрос, что я такого сделала, чтобы заслужить наручники.

Той ночью они были за спиной. Эту часть я помню отчётливо. Теперь? Они спереди, и когда я сажусь и слышу ещё один звон, я понимаю, что не только руки у меня скованы.

На лодыжке — кандалы, и цепь уходит за край кровати, на которой я лежу.

Какого...

При первом взгляде это почти похоже на тюремную камеру. Не то чтобы у меня был личный опыт, кроме того, что я видела по телевизору, но комната, в которой я нахожусь, тёмная, затхлая и прохладная. Есть одно окно высоко над головой на стене за спиной, оно закрыто толстыми металлическими прутьями. В центре комнаты — низкий деревянный столик, похожий на пародию на журнальный столик в доме какого-нибудь богача. На нём лежит толстая книга в тёмно-зелёной обложке.

Но чем больше я осматриваюсь, тем больше приходится признавать, что это не тюрьма. Я всё ещё понятия не имею, где я, хотя у стены напротив есть лестница, ведущая куда-то, это, плюс слабый свет, струящийся из зарешёченного окна, наводит на мысль, что я под землёй. Я вижу дверь, до которой не могу добраться из-за цепи на ноге, и холодильник примерно вдвое меньше моего, весело жужжащий в углу.

Это единственный звук, который я слышу. Ну, и ещё звук моего учащённого дыхания, когда я начинаю паниковать.

Подползши к краю узкой кровати, я скованными руками хватаю цепь. Одно дёрганье показывает, что она закреплена. Вероятно, привязана к каркасу кровати, потому что издаёт скрипучий, дергающийся звук, когда я дёргаю снова и снова.

Я в ловушке. Ужас поднимается внутри меня. Я быстро его подавляю. Он не поможет понять, как я оказалась в этой переделке. Мне нужна ясная голова.

Мне нужно думать.

Бросив цепь, я лезу в карманы. На мне всё те же джинсы и свитер, что были прошлой ночью, когда я ходила с Дином. Когда я оглядывалась, я не заметила нигде моей сумочки, но у меня привычка оставлять телефон в заднем кармане.

Это не просто. В наручниках у меня ограниченный доступ, а цепь не даёт даже встать с кровати. Моя единственная надежда — плюхнуться на бок и двигаться, как рыба на суше, пытаясь хлопнуть по одному карману, потом по другому, в поисках телефона.

Это было бы того стоило, если бы он был при мне, но его нет. Тот, кто запер меня здесь, не был настолько любезен, чтобы оставить мне способ позвать на помощь.

— Чёрт!

Блин. Это было слишком громко. И поскольку я, возможно, в большой беде, наверное, не стоит оповещать всех, что я проснулась. По крайней мере, пока я не пойму, что здесь происходит.

Слишком поздно. В течение нескольких секунд после моей вспышки я слышу, как скрипит дверь. Я сглатываю вздох, сердце колотится ещё громче, пока кто-то начинает спускаться по лестнице — в тот же миг я заставляю себя сесть.

Сначала я вижу начищенные ботинки, затем ноги в отглаженных чёрных брюках. Походка кричит мужчина, форма — полицейский. Логично, поскольку последнее, что я помню, арест, но когда он появляется внизу лестницы, у меня возникает чувство, что всё совсем не то, чем кажется.

Это только укрепляется, когда по его дьявольски красивому лицу расплывается хищная ухмылка.

— Ты хотела моего внимания, ангел. Что ж, теперь оно у тебя есть.

У меня отвисает челюсть. По логике, это также имеет смысл — он ответственен за это. Он был последним, кого я видела перед тем, как очнулась здесь, но он... он полицейский. Он должен быть хорошим парнем. И, конечно, мой прошлый опыт с полицией работает против него, но Бернс... он был хорошим парнем. Он спас меня от ограбления и заходил в цветочный магазин проверить, как у меня дела.

Но это логика. Инстинкт говорит мне другое, и я не знаю, кто из них прав.

— Офицер Бернс? Что... что происходит?

Он должен быть хорошим парнем, но если это так, почему моё впечатление о нём такое дьявольское? Оно только усиливается, когда его ухмылка становится шире, а затем он цокает языком, медленно качая головой. С лёгкой небрежной грацией он приближается, скрещивая руки на мускулистой груди, когда останавливается на полпути ко мне.

— Анджела, Анджела, Анджела... тебе следовало знать лучше.

Меня не удивляет, что он знает моё имя. С тех пор как он взял на себя патрулирование у «Цветов у Луизы», мы были достаточно дружны. Он был Бернсом, а я Анджелой, хотя иногда он дразнил и спрашивал, что делает такой ангел, как я, в таком опасном районе, как Спрингфилд. Это всегда казалось игрой слов с моим именем, и я никогда не задумывалась.

Теперь задумываюсь.

Я всё ещё не понимаю. Знать лучше? Знать лучше что?

— Я? Почему? Что я сделала?

Он арестовал меня. Я всё ещё не знаю за что, только что Дин только что уехал, как внезапно появился офицер Бернс. Если я действительно сделала что-то не так, разве меня не должны были доставить в участок? Потому что я почти уверена, что это не он...

И неожиданный ответ Бернса всё решает.

— Что ты сделала? Ты попыталась отдать себя другому мужчине. Тебе нельзя. Эта киска — моя.

Я моргаю.

Что?

Я делаю глубокий вдох. Не могу сдержаться. Как только до меня доходит, что это не случайность, что я каким-то образом прикована к кровати в холодной затхлой комнате, а офицер Бернс говорит о моём влагалище как о своей собственности, у меня остаётся только одна мысль: закричать.

Я едва успеваю издать начало душераздирающего вопля, как он уже рядом, нависая надо мной и сжимая мою челюсть в хватке, оставляющей синяки. Он сжимает, боли достаточно, чтобы задушить звук на середине крика. Я давлюсь, особенно когда он заставляет мои зубы сомкнуться.

Он сжимает недолго. Как только мой крик умирает, он отпускает хватку. У меня такое чувство, что он не хотел причинять мне боль, но он также не собирается стоять и позволять мне орать благим матом.

Тем более когда он наклоняет мой подбородок так, что я вынуждена встретить стальной взгляд его тёмно-синих глаз, пока он говорит:

— Не кричи снова. Если закричишь, мне придётся тебя заткнуть. Но это будет не тряпкой.

Отпустив моё лицо, он выпрямляется, затем опускает руку на промежность. На нём полицейская форма, но брюки недостаточно свободны, чтобы скрыть очевидный бугор, который он демонстрирует.

— У меня есть кое-что, что идеально поместится у тебя во рту, — добавляет он, не оставляя сомнений в том, что имеет в виду, — и когда ты закричишь снова, клянусь, нам обоим это понравится.

Я не так уверена насчёт последней части, но это не важно, правда? Его смысл предельно ясен: не кричать, иначе я буду давиться его членом.

Поняла. Как будто комментарий про «киску» не дал понять, что секс у него на уме. Он может оставить его там, как и свой член в штанах.

Мой рот всё ещё закрыт после того, как он заставил меня сомкнуть челюсть. Отказываясь разжимать губы — если только потому, что я вижу, как он воспримет это как разрешение делать всё, что ему заблагорассудится, — я плотно сжимаю их и резко киваю.

— Хорошая девочка.

Ладно. То, как он мурлычет этот похвальный комментарий... я не могу сдержать звук, вырывающийся из меня. Это не крик, а всхлип, который, кажется, эхом разносится по тихому подвалу.

Чёрт. Хотела бы я промолчать. На самом деле нет. Я хотела бы быть дерзкой и бросить ему вызов. В конце концов, это не случайность. Привести меня в эту затхлую комнату, приковать к кровати, угрожать трахом... у Бернса есть мотив, который я отчаянно пытаюсь игнорировать.

Потому что, глубоко внутри, я знаю, почему я здесь. Я знаю, чего он хочет от меня.

Нет. Чего он ожидает от меня. И есть довольно веская причина, почему он приковал меня к этой койке, спрятав так.

Моя...