Анджела

Как только он кончил, Бернс исчезает в ванной, возвращаясь через несколько секунд с чашкой воды из-под крана.

Он протягивает её мне.

— Пей.

Я беру её, делая ровно столько глотков, чтобы прополоскать рот, затем выплёвываю на пол. Немного попадает на его грязные кроссовки.

Хорошо.

Бернс издаёт забавный звук в горле.

— Наверное, если уж выбирать между тем, что ты выплёвываешь, мою сперму или воду, меня радует, что ты проглотила прямо с моего члена.

Должен ли он выражаться так? Так и было. В пылу момента я высосала каждую каплю, которую могла получить, как будто могла заставить его убрать пистолет силой своего рта на его члене.

Бернс смотрит на моё лицо, и его веселье мгновенно исчезает. Как по щелчку, он переключается с одного настроения на другое. Вместо того чтобы дразнить, он вдруг становится серьёзным, глядя на меня сверху вниз с выражением, совершенно отличным от того холодного взгляда, которым он одарил меня, приказывая встать на колени.

Я ненавижу это. Я, блядь, ненавижу это. Я не знаю, какой из них — настоящий Бернс. Защитный герой, который сделал то, что не смогли другие полицейские, наконец привлёк Картера к справедливости, или ненасытный любовник, который, очевидно, знает мою историю как пережившей нападение и всё равно толкает меня дальше, чем кто-либо когда-либо толкал? А что насчёт доброго полицейского? Злого похитителя? Сломленного, одержимого человека, который увидел во мне что-то, что захотел, и взял меня из-за этого?

Я не знаю. Я не уверена, что когда-нибудь узнаю.

Он убил Картера ради меня, а затем решил, что его наградой будет то, что я встану на колени. Чем это отличается от того, что Картер сделал со мной? До сих пор я умудрялась убеждать себя, что позволять ему прикасаться ко мне, целовать меня, пробовать меня на вкус... это то, чего Картер бы не сделал. Он просто хотел засунуть в меня свой член, хочу я этого или нет. Не Бернс... это никогда не было о том, чтобы он кончил, до сегодняшней ночи. Я, возможно, доводила его рукой один раз, но я сделала этот выбор. Я взяла на себя ответственность в тот момент.

Был ли у меня выбор сегодня вечером? Я хочу верить, что если бы я твёрдо отказалась, он бы отступил. Он поклялся, что никогда не принудит меня, но он никогда не говорил, что не будет манипулировать обстоятельствами так, чтобы я сказала «да», потому что сказать «нет» было не совсем вариантом.

Например, когда он приставил пистолет к своей голове...

Я до сих пор не могу поверить, что он так поступил. Угроза Дину — это то, чего я ожидала от Бернса. Моё свидание с ним — вот что спровоцировало моего полицейского. Он думал, что я выбираю другого мужчину, и решил забрать у меня выбор, сделав меня своей личной пленницей.

Я ни на секунду не сомневалась, что он может направить на меня пистолет хоть на целый день и никогда не выстрелить. Но когда он направил его на себя? Я не хочу слишком пристально разбираться почему, но это... это что-то со мной сделало.

И почему? Потому что он хотел, чтобы я наконец встала перед ним на колени?

Не встречаясь с ним взглядом, я возвращаю полупустую чашку с водой Бернсу. Он берёт её, и я молча поворачиваюсь к нему спиной. Я пыталась убрать кровавые пятна с цементного пола, пока Бернс занимался телом Картера, но без отбеливателя я могла сделать лишь немного. Я специально избегаю смотреть на ту часть подвала, вместо этого направляясь прямо к койке.

Я ложусь на бок. Через секунду койка прогибается, Бернс вытягивается позади меня.

Конечно.

Он вздыхает.

— Хорошо. Злись на меня сколько хочешь. Главное, чтобы ты не злилась на себя.

Из всех эмоций, бурлящих во мне прямо сейчас, злость на себя — не одна из них.

— Почему я должна?

— Потому что тот ублюдок, который напал на тебя, заслужил всё, что получил сегодня вечером, и ты заслужила стать свидетелем этого. Он больше не может причинить тебе боль.

— Не может, — отвечаю я. — Но что насчёт тебя?

Бернс целует меня в затылок.

— Я не причиню. Клянусь.

Как он может честно думать, что я ему верю? После того, что он только что сделал?

И я говорю не о том, как он требовал минет. Транзакционная сторона наших... отношений... делает так, что у нас есть какой-то баланс между нами. Технически он контролирует ситуацию. Конечно. У него есть наручники, пистолет, значок и замок на двери. Он держит мою свободу в своих руках. Но он играет со мной, позволяя мне думать, что у меня есть немного власти.

Картеру было плевать, чего я хочу. Бернс настаивает на том, что я хочу всего, что он со мной делает, — и, возможно, то, что случилось пять лет назад, действительно испортило меня, потому что, чёрт возьми, я хочу. Что-то в том, как он забирает выбор из моих рук, одновременно убеждаясь, что я получаю удовольствие... что меня не просто используют... так отличается от моего нападения, что, за исключением последнего раза, когда Бернс хотел, чтобы я сделала ему минет, я могла держать эти две вещи раздельно.

До сегодняшнего вечера. До того, как он зашёл слишком далеко с пистолетом.

Откровение о том, что Бернс — убийца, не было сюрпризом. Ни то, что он был причиной исчезновения Брика. Но как он может клясться, что никогда не причинит мне вреда, после того, что он только что выкинул?

— Бернс... ты наставил на меня пистолет. Ты сказал, что никогда не причинишь мне вреда, и ты угрожал застрелить меня.

— Нет.

Я напрягаюсь. Если есть одна вещь, которую я ненавижу больше всего на свете, так это то, что меня газлайтят. Я была там. Я знаю, что он сделал. Он не может сказать мне, что не делал этого, когда я, блядь, была там.

Я не успеваю поспорить. Прежде чем я успеваю, Бернс замечает мою реакцию и говорит:

— Поверь мне, ангел. Я бы никогда не направил на тебя заряженный пистолет.

Его вес на кровати смещается. Я не вижу, что он делает позади меня — и я достаточно упряма, чтобы не смотреть, — когда он вдруг возвращается. Должно быть, он протянул руку за край койки, чтобы достать пистолет, потому что он наклоняется надо мной, показывая оружие.

Он прав. Патронник пуст.

Успел ли он достаточно быстро убрать патроны, прежде чем показать мне пистолет? Возможно.

Я должна спросить.

— А что насчёт тебя? Что насчёт того, как ты приставил пистолет к своему виску?

Бернс убирает пистолет. Я не знаю, куда он его дел, потому что я полностью отвлечена торжественностью, вибрирующей в его тоне, когда он признаётся:

— Если бы я думал, что потеряю тебя, я бы ни секунды не колебался.

О.

Я позволяю этому осознанию улечься. Если он говорит правду, это значит, что Бернс скорее вынесет себе мозги, чем будет жить без меня, и... да.

Я не знаю, что на это сказать.

Всю свою жизнь у меня никогда не было никого, кто заботился бы обо мне настолько. Я всё ещё не знаю, что я сделала, чтобы Бернс так относился ко мне. Единственное, что он сказал, с того момента, как я дала ему ту первую маргаритку, я была его, даже если я ещё не знала об этом. Он выбрал меня, потому что я была добра к нему, так же как я восхищалась им издалека, потому что он был красив, казался сильным и спас меня от Брика, то, чего не сделал ни один полицейский в Фэрвью.

В тот момент, когда Бернс направил пистолет на себя... это был первый раз, когда я почувствовала страх — настоящий страх — с тех пор, как очнулась в подвале и поняла, что я в ловушке. Каким-то образом, за это время, я перестала бояться его. Он обещал, что не заставит меня делать ничего, чего я не хочу. Я держала его за это.

Но когда я поверила, что он застрелится, я испугалась. И, возможно, большая часть этого была из-за того, что я застряла бы в подвале с телом мёртвого полицейского, но крошечная часть меня была в ужасе при мысли о том, что Бернс вынесет себе мозги.

Действительно ли я думала, что он сделает это? Нет. Мыслила ли я рационально? Даже близко.

И услышать, как он признаётся, что это то, что он бы сделал без колебаний при определённых обстоятельствах... я не знаю, как на это реагировать.

Поэтому я не реагирую. Вместо этого я спрашиваю:

— Если пистолет был не заряжен, зачем вообще это делать?

— Потому что я знаю тебя, ангел. Ты умирала от желания попробовать мой член на вкус, но ты слишком хорошая. Ты бы не встала на колени по своей воле, но если бы я дал тебе причину? Если бы я дал тебе оправдание? Я бы проник в тебя так или иначе, и ты сможешь продолжать считать меня плохим парнем.

— Ты и есть плохой парень, Бернс.

Ещё один поцелуй в затылок.

— Я знаю. И тебе это нравится. — Его рука сжимает моё бедро. — Ты любишь меня.

Я люблю тебя!

— Не строй иллюзий. Я сказала это только из-за пистолета, — бормочу я в подушку.

Мне следовало знать, что Бернс не позволит мне оставить за собой последнее слово, особенно сейчас. Приподнявшись на локте, он наклоняется надо мной, сжимая мой подбородок и поворачивая моё лицо так, чтобы я не продолжала прятаться от него. Как только он застаёт меня в нужном положении, он целует меня. Глубокий поцелуй, от которого я поворачиваюсь к нему, вцепившись пальцами в его голую грудь.

Когда он наконец прерывает поцелуй, его губы изгибаются в знающей усмешке.

— Лги сколько хочешь. Я знаю лучше, и они всё равно на вкус, блядь, восхитительны.

Я не лгу.

Я не лгу.

Правда?

Я теряю счёт времени, сколько мы так лежим. С одной рукой Бернса подо мной, другой, перекинутой через меня, притягивающей меня к его голой груди, мне слишком удобно, чтобы двигаться. Кроме того, даже если я отвернусь от него, он просто прижмётся ко мне сзади. Я не могу от него сбежать, и через несколько часов после того, как Картер Санторино умер на моих глазах, я понимаю, что не хочу сбегать.

Значит ли это, что я хочу остаться в этом подвале

Я... нет.

Это не то, что я верю в призраков. Дело не в этом. Я всё жду, когда меня настигнет раскаяние от того, что из-за меня умер человек. Я стреляла в кого-то, и я смотрела, как его пытали перед смертью.

И всё, что я чувствую, это больное чувство, что справедливость наконец восторжествовала.

Сколько будущих жертв я спасла? Именно так я продолжаю на это смотреть. Если число хотя бы одно, я не могу заставить себя чувствовать себя плохо из-за того, что с ним случилось.

Но в этом вся суть. Знание того, на какие крайности готов пойти Бернс, чтобы сделать меня счастливой? Потому что для моего полицейского именно это он и делал, когда пошёл за Картером... что-то изменилось между нами. Даже если я не была так уверена, то, как он манипулировал мной, чтобы я сделала ему минет, доказывает это.

Потому что он был прав. Глубоко внутри я хотела сделать это. Он просто дал мне оправдание.

Он сделал себя плохим парнем, и хотя нельзя отрицать, что он такой, я не жертва. Больше нет.

И я готова выбраться из этого подвала.

Бернс не читает мысли. Иногда я боюсь, что он их читает. Он знает обо мне так много. Мои мысли. Мои воспоминания. Мои мотивы.

Я имею в виду, он знал о Картере. Я никогда никому не рассказывала о нём, но Бернс знал, что кто-то причинил мне боль, до того, как я назвала его имя, невольно подписав смертный приговор моему нападавшему.

Так же как и Брик. Он мёртв из-за меня, и я... мне всё равно. Если бы Бернс пошёл за Дином, мне было бы не всё равно. Он невиновен во всём этом, пешка, которая даже не знала, что находится на доске. Теперь он всего лишь пешка, которую используют против моего похитителя — только Бернс использовал Дина против меня.

Я думала, что знаю его. Офицера Бернса. Я думала, что знаю.

Я понимаю, что он совсем не тот, кем я его считала... и это может означать для меня проблемы.

Я не могу уснуть. Не от страха, что кошмары найдут меня, а потому что я не думаю, что смогу провести ещё одну ночь в качестве его пленницы. С этого момента я считаю себя его сообщницей.

Пришло время начать действовать соответственно.

Он тоже не спит. Несмотря на то, что моя голова прижата к нему, я слышу его ровное сердцебиение и мягкое, прерывистое дыхание, я знаю, что он так же не спит, как и я.

Затем он шепчет:

— Ты в порядке, ангел? — и я знаю, что права.

Раньше, когда он спрашивал меня об этом, это было тем бесстрастным голосом, который он иногда использует, когда не уверен, какую реакцию получит от меня. Теперь? Этот соблазнительный, тёплый, тот же уговаривающий тон, который он использует, когда хочет, чтобы я развалилась в его объятиях... он вернулся.

Бернс вернулся. Мой Бернс.

— Настолько хорошо, насколько это возможно.

— Ты ещё не спала. Тебе нужно отдохнуть.

— Я знаю. Я пытаюсь.

— Так в чём дело? — Он делает паузу, затем шепчет в темноту: — Ты жалеешь о том, что мы сделали?

Мы. Видите? Сообщники, как я и сказала.

Я думаю о том, что он сказал. Я могла бы солгать ему, но он узнает. Затем Бернс, вероятно, воспользуется этим как предлогом, чтобы снова поцеловать меня, уличить в том, что я думала, что могу его обмануть. Почему бы просто не перейти к делу и не сказать ему правду на этот раз?

— Я жалею, что промахнулась. Я жалею, что тебе пришлось добить его, потому что я не смогла.

— Ты сделала более чем достаточно...

Я качаю головой, зарываясь лицом в грудь Бернса. Он так хорошо пахнет, это нечестно. Извращённая часть меня думает, что это кровь — кровь Картера, которая так манит, хотя, возможно, это врождённый запах Бернса: что-то лесное, что-то мускусное и что-то просто опасное.

— Тебе не следовало убивать ради меня.

— Это был не первый раз.

Верно. И это ещё кое-что, что я пытаюсь переварить.

— Картер был моей проблемой.

— Был. Но твои проблемы — мои проблемы, ангел. Разве ты ещё не поняла? Ты моя, и я забочусь о том, что моё. Я всё ещё чертовски впечатлён твоим выстрелом, кстати. Для первого раза, когда ты стреляешь из пистолета, ты отлично справилась, малышка. — Он гладит меня по затылку, пальцы скользят по моим волосам. — Я всегда знал, что в тебе есть доля дьявола. Ровно столько, чтобы сделать тебя моей идеальной парой. Моей идеальной родственной душой.

Моё сердце пропускает удар. Когда я впервые узнала о глубине одержимости Бернса, подобное заявление испугало бы меня. Теперь я просто растеряна, потому что мне совсем не страшно. Я не знаю, что это, но это не страх.

Неудивительно, что он знает.

— Есть кое-что ещё. Что-то, что ты мне не говоришь.

Я киваю, мой лоб ударяется о его грудь.

— Я хочу выбраться из подвала.

— Я не могу отпустить тебя. Я бы и так не отпустил, но после сегодняшней ночи...

Верно. Сегодняшней ночи, когда Бернс сделал себя уязвимым, совершив убийство прямо на моих глазах. И если он не уязвим, то я — чёртова мишень. Ни за что он не рискнёт, чтобы я сбежала и рассказала всем, что видела.

Конечно, учитывая мою историю с заявлениями в полицию, мне никогда не поверят. Это не значит, что я не слабое звено, которое ему, возможно, придётся когда-нибудь прикончить. Кроме того, если я застряла в его подвале навсегда...

— Ты неправильно поняла. Я не хочу уходить из домика. — Чёрт. Я не хочу уходить от него. — Но я не могу больше оставаться в подвале.

— О. В таком случае... да. Если ты этого хочешь, ангел, мы можем пойти в мою постель.

Бернс, к которому я привыкла, воспользовался бы возможностью, чтобы превознести мою просьбу. Он бы указал на то, что всегда знал, что добьётся своего. Что моё добровольное согласие пойти в его постель — это один шаг к тому, чего он всегда добивался: трахнуть меня и сделать своей.

В тишине поздней ночи он не делает этого. Он просто прижимает меня к себе, ожидая сигнала, что я готова идти.

И до меня доходит. Что-то изменилось... но это не только я.

На случай, если я это придумываю, я отстраняюсь достаточно, чтобы посмотреть ему в глаза.

— Разве ты не хочешь, чтобы я умоляла?

Я никогда не забуду свой первый день здесь. Когда Бернс сказал мне, что это моя комната, пока я не буду умолять его пустить меня в свою. С тех пор как он проводит каждую ночь с тех пор, как вернулись кошмары, подвал фактически превратился в его комнату, но я знаю, что у него есть настоящая спальня где-то в домике.

— Будет много случаев, когда я захочу. Не отрицаю. Но иногда... слышать, как ты просишь меня так сладко, даже лучше, чем когда ты умоляешь.

Ах. Вот тот Бернс, которого я знаю и...

Знаю.