Анджела

Торт был не единственным, что Бернс дал мне той ночью. Хотя он настоял на том, чтобы я спала в его полицейской футболке, он раскрыл, что заезжал в мою квартиру и собрал для меня сумку с моей собственной одеждой. Не много. Он должен знать, что моя цель — заставить его ослабить бдительность, чтобы я могла сбежать от него, но, как и в случае, когда он снял наручники и дал мне возможность принять душ, он награждает меня чем-то другим, кроме коктейльного платья и того же наряда, в котором я спала несколько дней.

Мне не разрешают переодеться из его футболки ПДС. Это нормально. Она довольно удобная.

Однако, в акте полного неповиновения, я хватаю одну из пар трусиков, которые он засунул в сумку, и надеваю их прямо перед ним.

Он смеётся. Конечно.

— Если ты думаешь, что это помешает мне добраться до моей киски, давай, ангел. Но не злись, когда я сорву их с тебя.

Понятно, что я не очень хочу засыпать рядом с ним после такого комментария. У меня нет выбора. Бернс не приковывает нас друг к другу, но с тяжестью его ноги, перекинутой через мою, и его рукой, обнимающей меня, я практически привязана к нему. Я не двигаюсь. Это не имеет значения. Он возбуждён с того самого момента, как прижимается своим большим телом к моему, хотя единственное упоминание о сексе — его шутка про мои трусики.

Мне всё ещё трудно заснуть. Блаженство после моего оргазма сменилось замешательством. Я ненавижу, как легко Бернсу убедить меня позволить ему делать с моим телом всё, что он хочет. Каждый раз, когда я решаю стоять на своём, относиться к нему как к безумному похитителю, он включает эту обаятельную улыбку и свой грязный, собственнический рот, и я... я сдаюсь.

Хотела бы я это объяснить. Я думаю, это новый тип травматической реакции для меня. После того как я увидела, как моя жизнь была разрушена из-за того, что я не пошла на поводу у Картера, я быстро предлагаю это Бернсу, хотя бы потому, что он сделал секс таким транзакционным.

Я позволяю ему прикасаться ко мне не потому, что хочу его. Это то, что я могу получить от него, что делает меня такой, блядь, сговорчивой.

А я хочу свободы.

На четвёртый день моего плена я получаю крошечную её часть.

Жаль, что это длится недолго.

За четыре дня, что я была заперта в подвале Бернса, у меня выработался распорядок. Его нет большую часть светового дня, так что у меня много свободного времени. Когда моё внимание позволяет, я теряюсь в книге о цветах. Это единственное, что спасает мой разум, я думаю.

В другой жизни я была бы ботаником. В тишине этого подземелья я убеждаю себя, что ещё могу.

Я много хожу. Сплю тоже. Когда четыре стены начинают смыкаться вокруг меня, я поднимаюсь по ступеням и трясу дверную ручку. Она всегда заперта, но я никогда себе не прощу, если не проверю.

То же самое происходит на четвёртый день.

После завтрака и очередного требуемого поцелуя Бернс уходит в форме. Как и всегда, я жду, пока пройдёт достаточно минут, чтобы, даже если он оставит дверь открытой, я не столкнулась с ним на пути к полицейской машине. Сегодня это около десяти минут.

На цыпочках поднявшись по лестнице, я хватаюсь за ручку, полностью ожидая, что она заперта.

Она не заперта.

Я не останавливаюсь, чтобы подумать. Я не останавливаюсь, чтобы спросить себя, случайность это или ловушка.

Это ловушка.

Распахнув дверь, я оказываюсь в уютной гостиной. Я не вижу Бернса, хотя быстрый взгляд открывает большой экран телевизора, незажжённый камин, кожаный диван и две пары обуви, стоящие рядом.

Одна — явно форменные ботинки Бернса. Другая? Ботинки, которые были на мне на свидании с Дином.

Пузырь безумного смеха поднимается внутри меня. Всё это время, пока я была заперта в подвале Бернса, босиком, я гадала, что случилось с моими ботинками. А он всё это время держал их рядом со своими, как будто они всегда стояли там. Как будто я принадлежу этому месту.

Вы шутите.

Мне всё равно. Прямо сейчас мне просто всё равно. Это моя обувь, и я останавливаюсь только для того, чтобы сунуть ноги внутрь, прежде чем броситься к входной двери.

Как только я выбираюсь наружу, первое, что я замечаю, идёт проливной дождь. Как будто небеса разверзлись, вода хлещет стеной. Я почти ослеплена им, сила дождя почти прижимает меня к земле, когда я делаю свои первые шаги к свободе.

Они недолгие. Почти сразу одна рука ложится мне на горло, другая — на талию, и меня поднимают с земли и оттаскивают от двери.

Моя голова поворачивается. Промокший до нитки, его волосы стали невозможно чёрными из-за дождя, я вижу Бернса, держащего меня.

— Бернс? Что ты здесь делаешь?

— Не ожидала меня?

Нет. Он должен был быть на пути к работе, а я должна была быть на пути к свободе.

— Я...

— Я не на дежурстве. Не возвращаюсь в Спрингфилд два дня.

До меня доходит. Дверь была открыта не случайно. Он оставил её такой. Как и то, что он ждал, спрятавшись, стоя под проливным дождём, ожидая, что я сделаю, когда...

Он абсолютно безумен. Опасен. И хитёр.

Хуже, я не могу поверить, что забыла об этом даже на секунду.

Борясь с его хваткой, я задыхаюсь:

— Ты обманул меня?

Он перемещает нас под узкий навес на крыше домика, из которого я только что сбежала. Опустив меня на ноги, он прижимает моё тело одной рукой. Другой? Его рука ложится мне прямо на горло.

Как и его губы.

Безумный ублюдок начинает целовать моё горло. Я пыталась сбежать, а он начинает целовать меня.

Наконец он поднимает голову, в глубине его тёмно-синих глаз чистое безумие, когда он говорит:

— Я проверял тебя.

Без сомнений.

— Зачем?

— Я владею тобой, Анджела. Твоим телом. Твоей душой. Твоей верностью тоже. Я буду трахать тебя... это твоё тело. Я женюсь на тебе... это твоя душа. И когда ты не воспользуешься лёгким выходом из того, что у нас есть, я буду знать, что у меня есть твоя верность.

— Я знаю тебя всего четыре дня!

— Ты знаешь меня неделями, — поправляет он, покусывая моё горло. Его рука, как ошейник, держит мою голову прижатой к стене домика, и я не могу сбежать от тепла его рта. Это такой контраст с холодным дождём, что я нагреваюсь вопреки здравому смыслу. — С той маргаритки.

Эта глупая, глупая маргаритка.

Последнее облизывание — и внезапно мы двигаемся. Не к двери, как я ожидала. Вместо этого он полутащит, полунесёт меня к импровизированной парковке рядом с домиком. Его патрульная машина ПДС припаркована рядом с огромным пикапом.

Используя свою силу, он перегибает меня через капот своей патрульной машины, задрав футболку ПДС, которая всё ещё на мне, насколько это возможно.

Я взвизгиваю. Капот машины покрыт дождём, металл держит холод гораздо сильнее, чем стена домика. Он проходит сквозь футболку, обжигая мою грудь. Она практически приплюснута к капоту, пока Бернс заставляет меня выгнуть спину, выставив задницу наружу.

— Видишь. Я уже предупреждал тебя, ангел. Хороших девочек ласкают, а плохих? Их наказывают.

К тому времени, как футболка сбивается вокруг моей талии, у меня есть довольно хорошее представление о том, какое «наказание» у него на уме.

Это удовольствие, да. Просто удовольствие, которое он получает не по нашей договорённости «услуга за услугу».

Я могла бы закричать. Мы больше не в подвале с его звукоизоляцией. И хотя его домик окружён деревьями и холмами, должен быть кто-то поблизости. Верно? Может быть, они услышат меня. Может быть, они спасут меня.

А может быть, мне стоит подождать и посмотреть, что именно мой похититель задумал для меня.

— Что... что ты собираешься со мной сделать?

Бернс проводит большой рукой по задней стороне моего бедра. Его жар обжигает меня сквозь холодный дождь.

— То, что хотел сделать с тех пор, как впервые тебя увидел.

Я извиваюсь, пытаясь вырваться из его хватки. Это не притворство.

— Ты не можешь, — задыхаюсь я. — Ты обещал.

Он сказал, что я могу ему верить. Что если я позволю ему делать со мной всё, что он хочет... пальцами, языком... он не засунет свой член внутрь меня. Он подождёт, пока я сама этого захочу.

Пока я не начну умолять.

Пальцы Бернса впиваются в мои бёдра. Его тело наклоняется надо мной, прижимая меня к холодному, скользкому капоту. Дождь капает с его челюсти на мою шею. Несмотря на то, что мы оба промокли, его жар, как клеймо, проникает сквозь прилипшую к нам одежду. И его член... в этой позе он прижат к моей заднице. Я не могу отрицать, что он возбуждён. Что он, вероятно, спланировал всю эту ситуацию, чтобы я попыталась сбежать, и он мог наказать меня, трахнув впервые.

С того момента, как я очнулась, прикованная к той койке, я знала, что это входит в планы Бернса. Он сам так сказал. Он ожидал, что я однажды стану его добровольной женой — и он дал понять, что жаждет закрепить те отношения, которые он выстроил у себя в голове.

Неизбежно. Это было неизбежно. Я просто... я никогда не думала, что он трахнет меня снаружи, под проливным дождём, и только потому, что я попалась в его ловушку.

Но он удивляет меня. Мейсон, блядь, Бернс. Всегда полный сюрпризов.

Он опускается на колени позади меня.

— Что я делаю? Я собираюсь поклоняться своему ангелу так, как она заслуживает... своим ртом.

— Что?

Хриплый смех посылает тёплый воздух на мои ягодицы. Зацепив пальцем край моих мокрых трусиков, он отодвигает ткань в сторону, открывая доступ к моему лону.

— Когда я впервые возьму тебя, когда я заявлю на тебя права, это будет не там, где кто-то может услышать. Я говорил тебе, ангел, твои крики принадлежат мне. Но это не значит, что я не собираюсь напоминать тебе, что я также владею твоей киской. Так что будь хорошей девочкой и не двигайся.

Я стараюсь не двигаться. Что-то в его приказе... он хочет, чтобы я двигалась. И когда он начинает вылизывать меня сзади, облизывая, всасывая и погружая свой язык внутрь меня даже глубже, чем прошлой ночью, я не могу не извиваться.

Он шлёпает меня по заднице.

Я ахаю. Вслед за жжением приходит больше удовольствия, чем я могла ожидать.

Бернс знает это.

— Двигайся, если хочешь. Ты просто получишь ещё один шлепок каждый раз, когда будешь двигаться.

Он не бросает слов на ветер, я помню. Он даёт обещания.

Я извиваюсь. Он шлёпает меня снова, и мне приходится подавить стон.

— Тебе это нравится? Моя хорошенькая маленькая девочка... такая хорошая, но ты так же плохая, да? Ты хотела, чтобы тебя наказали, не так ли?

Я... я не знаю.

Он не ждёт моего ответа. С яростью, которая не должна меня удивлять, Бернс делает своей обязанностью заставлять меня извиваться снова и снова. Я принимаю шлепки, становясь всё горячее, намокая всё сильнее каждый раз, когда его ладонь касается моей задницы, и прежде чем я понимаю, я кончаю.

Он не удовлетворяется тем, что я делаю это один раз. О нет. Как только мои ноги начинают дрожать, он удваивает усилия. Как только я схожу с первого пика, я почти сразу же взлетаю на второй.

И он всё ещё не останавливается.

— Хватит, — умоляю я. — Я не выдержу.

Бернс отрывается от моей гиперчувствительной киски. На мгновение я действительно верю, что он проявит ко мне милосердие. Мои ноги ослабли. Единственное, что не даёт мне упасть на мокрый гравий, руки Бернса на моих бёдрах. Во вспышке вдохновения, вызванной похотью, я понимаю, что он имел в виду под наказанием. Это... это моё наказание. Оргазм за оргазмом без передышки, пока он трахает меня языком, а дождь низвергается на нас.

И я знаю, что пыталась сбежать от него, но сейчас? Я была бы счастлива вернуться в подвал, спускаясь с высот моего удовольствия где-то тёплом и сухом, без того, чтобы он использовал мою слабость к его прикосновениям против меня.

Как будто Бернс у меня в голове — и, чёрт, иногда я думаю, что он там, — он усмехается, затем покусывает мою ягодицу. Шок от его зубов, впивающихся в мою плоть, заставляет меня стонать, а затем умолять его сделать это снова.

— О, ангел. Это не было бы наказанием, если бы я делал всё, о чём ты просишь. Ты моя. Ничто не остановит меня от того, чтобы взять всё, что я хочу... и ты отдашь мне это.

— Но... но я уже сделала. Дважды.

— Знаешь, что говорят. — Бернс возвращается к моей киске. Он проводит по ней долгим, ленивым языком, затем говорит мне: — Третий раз — счастливый.

В таком случае...

Наполовину в бреду от удовольствия, настолько сильного, что оно танцует на грани боли, мои пальцы скребут по капоту машины. Дождь не даёт мне зацепиться, но я пытаюсь, бормоча:

— Мне нужно...

— Я знаю, что тебе нужно, — мурлычет Бернс.

Он проталкивает один палец внутрь. Когда я толкаюсь к нему навстречу, он вводит второй. Как и тогда, когда он трахал меня пальцами, я могу притворяться, что это что-то более толстое, более прочное... я могу притворяться, что это он.

Блядь. Он был прав. Это именно то, что мне было нужно.

Когда очередной оргазм врезается в меня, я издаю слабый крик. Я прижимаюсь разгорячённой щекой к металлу капота, ища облегчения. Я даже не пытаюсь вырваться из хватки похитителя. Бернс играет с моим телом, как на чёртовой скрипке, вырывая каждую возможную реакцию.

Это были его пальцы. Для меня проникающий секс — особенно член в киске — был единственным, на что я не могла согласиться. Если бы я согласилась, это было бы как сказать Бернсу, что он владеет каждым дюймом меня. И всё же, то, как он лакал мою киску, покусывая клитор, погружая язык внутрь меня... мне нужно было больше. Два пальца, которые он вогнал в мою киску, растягивая меня и давая мне что-то, вокруг чего можно сжаться, были именно тем, что мне нужно, чтобы развалиться под ним.

Я готова. Слабая, как котёнок, он мог бы встать с колен, спустить штаны до лодыжек и начать трахать меня здесь и сейчас — и я бы лежала и позволила ему.

Но он не делает этого.

С хриплым, забавным смешком Бернс нежно покусывает моё внутреннее бедро. Когда я всхлипываю, но не реагирую иначе, он снова смеётся, этот смех звучит и удовлетворённо, и гордо. Он трётся щекой о заднюю поверхность моего бедра, дождь капает достаточно, чтобы притупить скрежет его щетины.

Затем, поднявшись, он тянется ко мне. Я не сопротивляюсь, когда он подхватывает меня на руки. Бернс держит одну руку под моей голой задницей, другую поддерживая спину. Это классическая поза «по-рыцарски» — естественно, — и он пользуется этим, чтобы украсть яростный поцелуй.

Я чувствую вкус себя, когда он скользит своими губами по моим. Дождь тоже, но в основном мой мускусный запах, когда он надавливает сильнее, безмолвно приказывая мне открыть рот и впустить его.

И, Боже, помоги мне, я впускаю.