Габриэль дэ Леон видел дочь второй раз за неделю, и оба раза только за обеденным столом.

Утром она улетала из дома раньше, чем он спускался к кофе. Водитель докладывал, что сеньориту забрали в половине шестого, и добавлял, что сеньорита по дороге спала. Вечером она возвращалась, когда прислуга уже убирала со стола, и если Габриэль успевал, то ужинал вместе с ней во второй раз. Сегодня ему повезло.

Карла сидела напротив, поджав под себя ногу, и отрешенно смотрела в тарелку, что-то бормоча одними губами.

На ней был тот же свитер, в котором она уехала, только теперь с пятном на рукаве. Волосы собраны как попало, на щеке след от грима, у переносицы, который она явно пыталась стереть салфеткой и сдалась. Руки устало лежали на столе.

Кухарка поставила блюдо с курицей, запечённой с розмарином, и по столовой потянуло травами и подрумяненной корочкой. Габриэль отметил, как дочь повела носом, но к блюду не притронулась.

— Как съёмки? — поинтересовался он, разливая воду по стаканам.

— Идут.

— А Максимо?

— Кричит.

— На тебя?

— На всех. — Она потерла глаза костяшками, как в детстве. — Это у него способ общения. Если он перестал кричать, значит, сцена провалена и он думает, как ее переснять. Мы стараемся делать так, чтобы он чаще кричал…

Габриэль кивнул и подвинул ей блюдо. Карла посмотрела на курицу, перевела взгляд на отца и вдруг заговорила, торопливо, глотая окончания.

— Пап, я так устала. Ты не представляешь. С шести утра до девяти вечера, а вчера до одиннадцати. Там нет душа. Вообще нет, ни одного на всю площадку. Да даже если бы был, я бы не успела до него дойти. Меня красят, затем светят прожекторами, затем опять красят, и так весь день. Я вся потная, волосы прилипают, платье прилипает, и всё это надо играть, и играть так, чтобы на лице ничего не было видно.

Она замолчала и набрала воздуха.

— И есть некогда. Обед объявляют, я сажусь, и тут выясняется, что с утра что-то не сняли и нужны досъёмки. Все бегут обратно, я бегу обратно. Вчера я съела половину яблока. Один раз я случайно откусила муляж!

Габриэль хотел вставить что-то про здоровье и диету, но дочь уже продолжала.

— А Катрин… — она качнула головой, и в голосе прорезалось искреннее удивление. — Пап, я не понимаю, как она это делает. Ей всё даётся легко. Легко, понимаешь? Она встает в пять, я встаю в пять. Она стоит под прожекторами двенадцать часов, я тоже стою двенадцать часов. К вечеру я ног не чувствую, а она сидит и рассказывает осветителям про какую-то соседку, и они смеются. И грим у неё не плывёт. И голос не садится. Я смотрела на неё сегодня и думала, это вообще человек?

— Она военная, и мета, — осторожно заметил Габриэль.

— Да знаю я. — Карла отмахнулась. — Я думала, это что-то объясняет. Оказалось, ничего не объясняет. Там у нас половина техников военных. Не мета, но все же, и они к восьми вечера еле ползают. А эта к восьми вечера ещё и шутит.

Габриэль смотрел на дочь и ждал, когда в голосе появится привычная обида или та холодная нота, с которой Карла обычно говорила о женщинах, оказавшихся рядом с ней в одном кадре. Ничего подобного не было. Дочь говорила о Катрин так, как он сам когда-то говорил о конкуренте, который выпустил двигатель лучше чем у него. Со злостью на себя и с интересом к чужому.

Карла голой рукой взяла с блюда куриную ножку. Откусила, не дожидаясь, пока остынет, обожглась, зашипела, но жевать не перестала. Сок потёк по пальцам, она слизнула его, не задумываясь, и откусила снова.

Габриэль положил вилку. Подпер рукой подбородок и с легкой улыбкой начал наблюдать за дочкой.

За двадцать лет он ни разу не видел, чтобы его дочь ела руками. Карлу учили держать столовые приборы с самого раннего детства. Она знала, какой вилкой берут рыбу, а каким ножом режут сыр, и на приемах могла выпить бульон так, что никто не слышал ни звука. Сейчас она сидела в растянутом свитере, с пятном на рукаве, и вгрызалась в куриную ногу, как портовый грузчик после смены.

И ей было хорошо.

Это он понял сразу. Усталость присутствовала в том, как она опиралась локтем о стол, но глаза при этом были живые, какими он видел их, когда Карла была ребенком, и не холодные, какими они становились при Джозефе.

— Завтра опять к шести? — уточнил Габриэль.

— К половине. — Карла дожевала и взяла вторую ножку. — Максимо перенёс сцену на раннее утро. Говорит, свет нужен. Пап, а он правда хороший режиссёр? Мне кажется, он просто кричит.

— Хороший. Иначе Виктор не дал бы ему денег.

Карла на секунду остановилась, и Габриэль понял, что упомянул не то имя. Но дочь только хмыкнула и вернулась к еде.

Он налил себе вина и отодвинулся от стола.

Она приходила домой полумёртвой и утром убегала, не успев допить кофе. Жаловалась, что нет душа, и не просила его поставить. Ругала Максимо и тут же уточняла, хороший ли он. И рассказывала о Катрин не с раздражением, а желанием догнать.

У его дочери появилась конкурентка.

Первая в жизни, потому что раньше Карле не с кем было состязаться. Красоту она получила от Симоны, фамилию от него, а остальное ей приносили на подносе. Соревноваться за внимание она умела, но это другое. Там побеждают, ничего не делая. Здесь надо было вставать в пять и стоять под прожекторами, и рядом стояла женщина, у которой это получалось лучше.

Габриэль отпил вина и спрятал улыбку за бокалом.

Он не знал, понимает ли это сама Карла. Скорее всего, нет. Она искренне удивлялась, как можно не уставать, и злилась на собственное тело. Но завтра она поедет на площадку и будет смотреть, как Катрин держит спину, и попробует держаться так же. Через день попробует опять.

Карла отложила обглоданную кость и вытерла пальцы салфеткой. Следом, спохватившись, вытерла и подбородок.

— Пап, — она зевнула, не прикрываясь. — Я пойду. Если я сейчас не лягу, я усну прямо здесь.

— Иди.

Она поднялась, обошла стол и поцеловала его в макушку, как делала это в детстве.

Габриэль остался сидеть. Курица остывала, розмарин потихоньку выдыхался. Он подумал, что надо бы позвонить Максимо и узнать, какой душ можно поставить на площадке за два дня.

Подумал ещё раз и решил не звонить.

* * *

Утро я начал с серверной.

Рубен встретил меня у двери с планшетом и повёл вдоль стоек, как экскурсовод по музею, в котором сам расставлял экспонаты. Двенадцать шкафов стояли двумя рядами, и на каждом мигали зелёные лампочки. Вентиляция тут работала отлично, да на столько, что я засунул руки в карманы, а в нос бил сухой металлический запах, от которого першило в горле.

— Нагрузка тридцать процентов, — отчитывался Рубен, тыча пальцем в очередной шкаф. — Это Вида. Эти два под игры, пока пустые. Пауки на крайнем, он и греется сильнее всех.

— Почему?

— Потому что Лунтик ночью снял ограничение на глубину. Говорит, хочет посмотреть, где у валентийского интернета дно.

— Нашёл?

— Пока нет.

Я обошёл ряд до конца. Кабели уложены в лотки, каждый подписан, на полу ни одной коробки. Кондиционеры гудели без перебоев. Рафаэль со своими электриками сделал всё так, что зацепиться было не за что, хотя я честно попытался.

Из серверной я вышел в отдел разработки. Там было теплее и шумнее. Матео сидел за своим столом, обложившись распечатками, и на мониторе у него бежал код, в котором я разобрал только слово «лента».

— Что чинишь?

— Не чиню, допиливаю. — Он не обернулся. — Лента тормозит на некоторых устройствах. Таких уже три сотни человек, и все они пишут в поддержку. Я переделываю выборку.

— Когда?

— К вечеру. Если Лунтик не положит сервер.

Я похлопал его по плечу и пошёл дальше. На перегородке у Матео фотографии Евы больше не было. Вместо неё висел листок с надписью «Осада продолжается», и я решил не спрашивать.

Рафаэля я нашёл в его «храме», как называла Ева бывшую мастерскую при цехе, где он уже успел переоборудовать половину помещения под себя. Он стоял над столом, разбирая чей-то Вифон, и поднял голову, только когда я положил рядом с ним пластину из «Кларитаса».

Тонкая, тускло-зелёная, чуть больше ладони. Я положил её поверх его бумаг и ничего не объяснил.

Рафаэль посмотрел на пластину. Затем взял двумя пальцами, повернул к свету, провёл ногтем по краю. Лицо у него начало медленно вытягиваться.

— Толщина?

— Вдвое меньше стандарта. Заряд тот же. Трое суток под нагрузкой, протокол у Евы.

— Из чего?

— Все в отчетах.

Он ничего не ответил. Опустил пластину на стол, сдвинул разобранный Вифон в сторону, сел и пододвинул к себе прибор со щупами. Я постоял ещё немного и понял, что для него меня здесь уже нет. Вышел и прикрыл дверь.

Через три часа я отправил к нему Еву с чашкой кофе.

— Он там один?

— Один, сидит, что-то пишет, на меня не посмотрел.

Вышел он ближе к обеду. Появился в моём кабинете с пластиной в руке, с исписанными листами и с выражением вселенского смирения.

— Песок, — произнёс он и сел напротив меня.

— Да.

— Я его выгребал лопатой. Каждую партию, когда обтачивал кристаллы. Мешками выносил на задний двор, его там гора была. — Рафаэль потёр обожженную щеку, как делал всегда, когда злился на себя. — Он спекается. Я знал, что он спекается, я же видел, как он плавится при обточке. Почему я не подумал об этом…

— Они тоже до этого не знали, — я попытался его успокоить.

— Они не делали аккумуляторы из праха, а я делал.

Он выложил пластину между нами и несколько секунд смотрел на неё молча.

— Она держит лучше моей, — наконец признал он. — Вдвое тоньше и держит лучше. Отличная работа.

— Теперь у тебя появились конкуренты, — ответил я. — И подумай вот о чём. Если аккумулятор вдвое тоньше, насколько тоньше можно сделать корпус?

Рафаэль поднял глаза, собрал свои листы, забрал пластину, кивнул и ушёл обратно в мастерскую, не попрощавшись.

Я остался один и посмотрел в окно.

Тонкий телефон. Звучало хорошо, пока я не попробовал представить, как продаю его стране. Вифон, только тоньше, и всё? Человек, который уже купил аппарат, не пойдёт за вторым ради пары миллиметров. А тот, кто не купил, не поймет, чем новая модель лучше старой, кроме цены.

На этом в моём прошлом мире горели крупные компании. Выпускали «улучшенную версию», где улучшение замечал только инженер, и потом удивлялись, почему склады забиты.

Нужна была фишка. Не одна, лучше две. Что-то, чего в старом Вифоне нет и что в новом будет видно с первого взгляда.

Что именно, я пока не знал.

Записал на лист «Вифон два: чем отличается?», подчеркнул дважды и отложил. Над этим придётся думать, но не сегодня.

Сегодня меня ждали бумаги.

Ева выложила их на стол ещё утром, и к обеду стопка не уменьшилась, а только выросла. Счета за оборудование для конференции, договоры с тремя первыми командами по играм, запрос Марии по логистике из Корсы, смета Захара на новый забор, которая оказалась вдвое больше. Письмо из университета с благодарностью за визит и осторожным вопросом, не рассмотрит ли компания возможность спонсировать компьютерный класс. Три резюме бухгалтеров с пометками Евы на полях, и на одном из них стояло: «тот, в очках».

Я читал, подписывал, и отправлял обратно. Ева приносила новое. Телефон звонил, я отвечал, вешал трубку, и он звонил снова.

К восьми за окном начало темнеть, и стройка внизу стихла. Я дочитал последний лист, понял, что не помню, о чём он, и перечитал. После чего отодвинул всё разом.

— Хавьера мне.

Ева сразу взяла телефон. Через минуту он стоял в дверях.

— Куда?

— К Максимо. Катрин заканчивает в девять, успеем.

Хавьер кивнул, и мне показалось, что он кивнул слишком охотно. Тут я вспомнил, на чём мы теперь ездим, и всё встало на свои места.

Мы спустились во двор. Премиата стояла под навесом, и кто-то уже успел протереть ей капот.

К павильону Максимо мы подъехали в начале десятого.

Съёмочная площадка занимала старый ангар на окраине делового квартала, и к вечеру возле него скапливалась целая колонна машин: грузовики с оборудованием, фургоны гримёров, автобус для массовки. Среди всего этого хозяйства наша Премиата смотрелась неприлично вычурно. Хавьер вкатил её на свободное место у ворот, заглушил мотор и не стал выходить. Сидел, нежно поглаживая руль, и смотрел прямо перед собой.

Я его не трогал, пусть привыкает.

Из ворот повеяло пылью, где-то внутри гудел генератор. Рабочие выносили из ангара куски декораций, кто-то катил по асфальту штатив с прожектором, и колесо противно скрипело на каждом обороте.

Катрин появилась через пару минут. Вышла из боковой двери в обычных джинсах и футболке, с сумкой через плечо и с мокрыми волосами, стянутыми в узел. Остановилась, поискала глазами нашу колымагу, не нашла и нахмурилась. Потом увидела синий капот, посмотрела на Хавьера за стеклом, на меня, снова на машину.

Брови у неё поползли вверх.

Я вылез и открыл ей заднюю дверь. Грудь при этом выпятил сильнее, чем следовало, но сдерживать себя не стал. Хавьер за рулём, кажется вообще, светился от радости.

— Это что? — Катрин обошла Премиату кругом, проведя пальцами по крылу.

— Это транспорт, — сообщил я. — Садись.

— Я вижу, что транспорт. Откуда?

— Габриэль не выдержал.

Она хмыкнула, села и провела ладонью по коже сиденья. Хавьер мягко тронулся с места. Премиата шла по разбитой дороге вдоль ангаров и не замечала ям. После старого седана ощущение было странное, как после камней перейти на песок.

Кафе я выбрал заранее. Небольшое, на углу возле моего дома, с десятком столиков и хозяином, который сам стоял за стойкой и сам же готовил. Мы бывали там уже несколько раз. Здесь нас не узнавали.

Хавьер высадил нас, припарковался напротив и остался внутри. Я видел через витрину, как он опустил стекло, положил локоть на дверь и закурил.

В кафе пахло чесноком и травами. Хозяин кивнул нам из-за прилавка и показал на угол. Мы сели, заказали рыбу и графин белого, и я дал Катрин выпить полбокала, прежде чем перешел к делу.

— Ну, как там у вас?

— Отлично. — Она улыбнулась. — График щадящий. Работаем без спешки, с обедом, Максимо отпускает вовремя. Я почти не устаю.

— Не устаёшь, — повторил я.

— Ну да. После учебки это как отпуск. — Катрин отпила ещё. — И люди хорошие. Актёры, техники, осветители. Я думала, там будут одни звёзды с запросами, а там нормальные ребята. Оператор, оказывается, служил на севере, в соседней части. Мы полчаса вспоминали одного прапора. Актриса, которая играет мать, иногда подкидывает простые рецепты, так что буду пробовать, когда съемки закончатся. Единственное неудобно, что нет душевых, но я успела помыть голову в раковине.

Она завороженно говорила, и я слушал. Катрин редко рассказывала о людях так, чтобы в голосе не было оценки. Обычно она сортировала: полезный, бесполезный, опасный. Сейчас же у нее все было просто.

Хозяин принёс рыбу, поставил тарелки, поправил вилку у Катрин и ушёл.

— А Карла? — я подцепил кусок рыбы.

Катрин отложила нож.

— Карла старается. — Она подумала, подбирая слово. — Очень. Настолько, что мне самой приходится выкладываться на полную, иначе рядом с ней я буду выглядеть лентяйкой. Она приезжает раньше всех. Раньше Максимо, раньше гримёров. Уезжает последней, а вчера я забыла сумку и вернулась в павильон, а она стоит одна на площадке и прогоняет сцену, просто сама себе.

— И как?

— Она прогрессирует с нечеловеческой скоростью. — Катрин наклонилась ближе к столу. — Делает это каждый день, а я нет. Знаешь, я ей завидую. Не тому, что у неё есть, а тому, как она работает. Я так не умею. Я умею держаться, когда надо, и расслабиться, когда можно. А она не расслабляется вообще.

Я удовлетворённо кивнул, и Катрин это заметила.

— Чему радуешься?

— Ничему. Ешь.

Она прищурилась, но к рыбе вернулась. Некоторое время мы ели молча. На кухне шипела сковорода, хозяин переругивался с кем-то на кухне, за окном Хавьер докурил и теперь просто сидел, положив голову на подголовник.

Катрин проследила за моим взглядом и рассмеялась.

— А ты, смотрю, тоже без дела не сидел? Новая машина.

— Пришлось.

— Габриэль, значит, не выдержал.

— Габриэль почти заставил. — Я отложил вилку. — Но если бы мы ещё пару недель покатались на старой машине, он был бы не единственным. Хавьер уже грозился отставкой из за того корыта и, по-моему, прикидывал, как её приблизить. А самый быстрый способ один. Оборвать короткую, но яркую жизнь Виктора дэ Фуэго.

Катрин посмотрела через витрину на Хавьера. Тот, почувствовав взгляд, повернул голову и поднял руку.

— Он бы не стал, — возразила она.

— Не стал бы, но думал.

— Думал, — согласилась Катрин и снова засмеялась.

Хозяин принёс второй графин, которого мы не заказывали, и поставил молча. Я не стал отказываться.