УДИВИТЕЛЬНОЕ ВЕЗЕНИЕ

Капитан Осокина прервала в высшей степени интересную беседу, которая происходила во внутреннем дворике советского посольства. Когда сотрудница резидентуры появилась в поле зрения советника, на ней, что называется, лица не было.

— Товарищ Кузнецов, разрешите обратиться? — голос офицера предательски дрогнул.

— Осокина, я занят. Если нет ничего срочного, подойдите позже, — не став выслушивать, оборвал ее резидент.

— Игорь Прокопьевич, простите, у нас ЧП!

— Какое такое ЧП? — требовательно поинтересовался Шмаков.

Осокина нерешительно посмотрела на резидента. При обычных обстоятельствах он продолжил бы разговор тет-а-тет, но в этот раз решил поступить иначе. Игорь Прокопьевич едва заметно кивнул головой.

— Угон! — полушепотом, оглядываясь по сторонам, произнесла Осокина.

— Что там у вас — посольскую «Волгу» из-под окон Истомина сперли или «Чайку» из гаража свистнули? — неприятно усмехнулся Шмаков. — Вот теперь Анне Никаноровне будет о чем отчитаться.

— Это не совсем у нас, — четко произнесла капитан, указывая большим пальцем куда-то за спину.

— Куда это вы пальцем тычете, девушка? — продолжал давить Геннадий Иванович.

— Товарищ Кузнецов, — не обращая внимания на партийного чиновника, уточнила Осокина. — Некоторое время назад с аэродрома в Гроссенхайне был угнан истребитель.

Слова Осокиной произвели эффект разорвавшейся бомбы. В один момент всем стало не до шуток.

— Истребитель? — Шмаков как-то по-детски развел руками.

— Да, истребитель-бомбардировщик, — подтвердила Осокина. — Су-7БМ, если уж совсем точно.

Басов и Кузнецов переглянулись.

— Повтори, — изменившимся голосом приказал Игорь Прокопьевич, делая шаг к капитану. — С какого аэродрома? Какой самолет? Кто угонщик? Куда полетел? К нам?

— Гроссенхайн, товарищ Кузнецов, — Осокина вытянулась в струну, стараясь, чтобы ее голос больше не дрожал. — Особый истребительный авиаполк ГСВГ. Угнан Су-7БМ. Около часа назад машина пересекла воздушную границу ФРГ. О личности угонщика особо ничего не известно. По слухам, какой-то техник.

— Кто? — удивился Кузнецов.

— Техник, товарищ полковник.

— Твою дивизию, — Шмаков тяжело со свистом выдохнул через плотно сжатые зубы.

Он нащупал в кармане пачку «Космоса», но пальцы не хотели слушаться.

— Ты знаешь, Игорь, что странно, — вмешался в разговор Стрелец. — Если уж перебежчик хотел попасть на Запад с каким-то политическим капиталом в руках, то почему не взлетел на машине нового поколения, а прихватил устаревший борт? Насколько я помню, это ведь самолет первого поколения наших сверхзвуковых истребителей. Едва ли его основные параметры сегодня здесь будут кому-то интересны.

Шмаков совершенно не понимал, куда клонит советник.

— Что вы хотите сказать? — не выдержал чиновник.

— Я хочу сказать, что для военно-технической разведки смысл от этого угона не самый большой, — продолжал Стрелец. — А вот тот факт, что он произошел вскоре после триумфального визита Леонида Ильича в Федеративную Республику, наводит на определенные размышления.

— И на какие же размышления он вас наводит, позвольте спросить, товарищ советник? — язвительно усмехнулся Шмаков.

— Да вот думаю, кому это выгодно… И для чего…

Шмаков на секунду перестал дышать. Формула «кому выгодно» не предвещала ничего хорошего. Он и сам любил применять ее в ходе своих зубодробительных проверок. Но сейчас, приложив ее к случившемуся, почувствовал, как внутри похолодело.

Молчавший до этого Кузнецов резко повернулся к советнику.

— Так ты говоришь — это диверсия? — спросил резидент.

— Я этого не сказал, слишком мало информации. Но в подобное стечение обстоятельств я верить не склонен, — ответил Стрелец.

— И ноги растут… — резидент не договорил, но Стрелец понял его с полуслова.

— Да, Игорь, Я думаю, что видавший виды Су-7БМ с техником за штурвалом — это исключительный медийный таран, — убедительно произнес советник. — Представляю завтрашние заголовки: «Советский летчик угнал самолет на Запад», «Из СССР бежит военная элита», «Кто стоит за угоном советского истребителя?», «Советские люди готовы на все ради свободы». Такими они будут везде: от Бонна до Вашингтона. И это тогда, когда Брежнев пакует чемоданы в США, а Брандт разворачивает новую восточную политику. А потом найдется горячая голова, которая спросит: «А если бы на борту была бомба?»

— Лейтенант Осокина, а где этот самолет сейчас? И где угонщик? — Кузнецов строго посмотрел на подчиненную.

— Самолет разбился, а техник катапультировался…

Стрелец повернулся к Шмакову.

— Как думаете, Геннадий Иванович, только откровенно, кому в Москве этот угон покажется лучшим подарком судьбы? Кто у нас громче всех кричал, что заигрывание с капиталистами — это путь к предательству идеалов коммунизма и разложению армии? Кто отправлял вашу комиссию в Бонн, чтобы найти здесь «рассадник ревизионизма» и сорвать процесс разрядки?

Шмаков молчал. Вся эта история навалилась на его плечи с такой силой, что захотелось опереться о чашу фонтана. Старый номенклатурщик видел в своей жизни многое, но чтобы играть самолетом, в буквальном смысле выкидывая его противнику, — такого он себе представить не то чтобы не мог, но не хотел. Тем не менее в словах советника имелся смысл. Неужели противостояние внутри партии приняло такие масштабы и дошло до подобных сценариев? Геннадий Иванович снова выругался. Впрочем, в этом не было ничего удивительного. Все четверо, включая капитана Осокину, сейчас отчаянно хотели сбросить эмоции.

— Свои по своим, что ли? — он высказал вслух мучившую его мысль.

— Не совсем так, Геннадий Иванович, — поправил его Стрелец. — Это борьба за власть. И если существуют те, кто благословил этот взлет, то они прекрасно понимали, что делали. Теперь мы будем требовать назад самолет и перебежчика. Перебежчик будет раздавать интервью о свободе совести. Немцы будут вертеться как уж на сковороде, но техника нам не отдадут.

— Почему? — спросил Шмаков. — Если им так важны отношения с СССР, пусть вернут, и дело с концом!

— Потому что не могут, — резонно заметил Кузнецов.

— Как это не могут?

— Свобода совести на Западе, Геннадий Иванович, это не пустой звук, — объяснил Стрелец. — Это — ценность и голоса избирателей. Такая же, как для советского человека построение коммунизма, понимаете? Ни одна сторона не может безболезненно отказаться от своих ценностей, в противном случае — сметут. Единственное, на чем мы можем настаивать и добиться результата, — это на возврате самолета.

— И что они нам его вот так вот просто отдадут? — не унимался Шмаков.

— Просто не отдадут. Придется много поработать. И с их МИДом, и с их прессой, и с Бундесвером, и с разведкой, — продолжал Стрелец. — А это время посольство могло бы потратить на углубление двусторонних связей, на привлечение дополнительных кредитов и инвестиций, которые сейчас нужны нашей стране кровь из носу.

— Вот и посовещались, — подвел итог Кузнецов. — Костя, за дело. Будем доставать самолет. Кстати, Геннадий Иванович, если вы не против, можете присоединиться к нашей компании.

* * *

Аэродром Гроссенхайн, где дислоцировался 296-й истребительно-бомбардировочный авиационный полк, был одним из ключевых и наиболее загруженных узлов Группы советских войск в Германии (ГСВГ). Отсюда до границы с Федеративной Республикой было всего двести километров, поэтому на объекте, который совершенно справедливо считался передовым рубежом холодной войны, царила атмосфера строгой секретности и подозрительности.

Идеально расположенный в окружении изобильных саксонских лесов, он казался абсолютно неприступным для врага военным анклавом. Вся инфраструктура была выкрашена в грязноватые зелено-бурые тона и идеально сливалась с местной растительностью. Мощная бетонная взлетно-посадочная полоса получила дополнительную естественную маскировку за счет черных следов жженой резины от бесконечных взлетов и посадок сверхзвуковых машин. В стороны от нее отходили многочисленные рулежные дорожки.

Между полетами самолеты не стояли под открытым небом. Их прятали в массивных дугообразных железобетонных капонирах, присыпанных сверху землей и заросших травой. В подземных бункерах хранились боеприпасы, в том числе и ядерные. Это внушительное военное хозяйство было окружено несколькими рядами колючей проволоки и круглосуточно охранялось. Казалось, что предусмотреть удалось все. Однако это было не так.

В технико-эксплуатационной части аэродрома в тот душный день почему-то пахло особенно неприятно. К стандартным запахам авиабазы здесь примешивался тяжелый, ядовитый дух канифоли, паяльной кислоты и спирто-бензольной смеси, используемой для очистки оптических приборов, кабинного остекления, контактов, а также элементов кислородной и топливной систем самолета перед обслуживанием. Под дощатыми навесами стояли полуразобранные узлы авиадвигателей.

Старшие техники эскадрилий — веселые, крепкие мужики за тридцать, в званиях капитанов и майоров, неспешно переговаривались около передвижных ремонтных комплексов. Они лениво обсуждали недавний визит Брежнева в Бонн и слухи о том, что такими темпами в ГСВГ могут начаться сокращения. На большую политику им, по большому счету, было наплевать — куда интереснее им была история с разбитым Генсеком «Мерседесом».

Лейтенант Алексей Гордеев, тихий и незаметный техник звена обслуживания, числился в полку на хорошем счету, хотя звезд с неба не хватал. Его ценили за молчаливую исполнительность и феноменальную, почти фотографическую память на технические схемы: он мог вслепую, на ощупь перебрать любой даже самый сложный узел.

В этот день молодой человек вел себя как обычно. Единственная странность, которая должна была привлечь внимание коллег, заключалась в его внешнем виде. Несмотря на жаркий летний день, Гордеев был одет так, будто на дворе стоял январь, а дело происходило не в Саксонии, а где-то за Полярным кругом. Но никому даже в голову не пришло присмотреться к этому повнимательнее.

Гордеев привычно терся около определенных на профилактический ремонт самолетов. Окружающим не было никакого дела до техника — скорее было бы удивительно, если бы его здесь не оказалось. Даже когда заработал двигатель истребителя, это не вызвало подозрений: подумаешь, обычный пробный запуск силовой установки. Только когда борт под номером 152 выкатился на рулежную дорожку, охрана хоть как-то среагировала и попыталась перекрыть путь к взлетно-посадочной полосе.

На удивление умело обойдя неожиданное препятствие, Алексей Гордеев, который сидел за штурвалом боевой машины впервые в жизни, как мог, рулил по взлетно-посадочной полосе.

Дежурный по аэродрому уставился в бинокль, не веря собственным глазам: серебристый истребитель-бомбардировщик без санкции руководителя полетов, некрасиво виляя носовым колесом, мчался по ВПП.

Со стороны казалось, что за штурвалом сидит необученный пилот, поэтому все думали, что эпопея с несанкционированными покатушками закончится, не успев начаться. На поле даже выгнали скорую помощь и пожарные машины. Но, вопреки всем ожиданиям, желаниям и прогнозам, самолет не просто не упал — он на бреющем полете пролетел мимо нескольких военных аэродромов, обставил кучу поднятых по тревоге МиГов и всего через двадцать три минуты пересек границу ФРГ.

Алексей Гордеев не знал немецкого языка и не имел понятия, где приземлится. Определив для себя, что уже находится на Западе, он успешно катапультировался, а истребитель упал на лесной массив неподалеку от оживленного автобана.

* * *

В приемной Истомина стоял настоящий бедлам — телефоны разрывались от непрерывных звонков. Серафима Павловна не успевала отвечать на обращения журналистов. Да и говорить ей было особо нечего, поэтому она ограничивалась формальным: «Как только официальный пресс-релиз будет готов, мы вам непременно сообщим». На все остальные вопросы Царева сухо отвечала: «Без комментариев». Но в голове то и дело всплывала одна и та же пугающая мысль: а если бы на борту находился боевой запас, а если бы ядерный?..

В кабинете главы советской дипмиссии собрались политический советник, резидент, военный атташе и председатель партийной комиссии. От густого табачного дыма здесь было еще тяжелее, чем от непрерывных телефонных звонков в приемной. Прокололись в ГДР, а спасать ситуацию приходилось в Бонне.

— Ну что, товарищи, — Истомин поднял уставшие глаза. — Москва высказалась. Позиция Министерства иностранных дел сформулирована предельно жестко, без полутонов. Требования два: немедленная, безоговорочная выдача перебежчика Гордеева и возврат всех до единого обломков машины. А теперь, коллеги, хотелось бы услышать от вас, каковы наши реальные шансы?

— Гордеева нам не отдадут, — коротко ответил Кузнецов. — Без вариантов, но видимость борьбы создать необходимо. Будем настойчиво требовать перебежчика — получим хотя бы самолет.

— А вы что думаете, Константин Иванович?

— А что тут думать⁈ — эмоционально высказался Стрелец. — Игорь Прокопьевич совершенно прав. Немецкие избиратели не поймут, если власти отправят беглеца на родину. Он, конечно, не узник совести, но тот ураган, который поднимется в западной прессе в случае принудительного возвращения Гордеева в Союз, будет куда разрушительнее, нежели освещение благополучного катапультирования в Федеративную Республику. В итоге этого человека попросту поднимут на щит идеологической борьбы с СССР.

— Павел Петрович, ваше мнение? — Истомин обратился к военному атташе Астахову.

— Как вы понимаете, мое ведомство интересует прежде всего самолет. Понятно, что чем раньше мы получим то, что от него осталось, тем лучше, — ответил Астахов. — Успокаивает только, что это не самая новая модель, и наши ВВС пересаживаются на истребители нового поколения. Так что никаких последних секретов нашей военной авиапромышленности они там не найдут просто потому, что их там нет.

— Геннадий Иванович, а что думает партия? — поинтересовался у Шмакова посол.

Председатель партийной комиссии взял небольшую паузу. Отправляясь в заграничную командировку, он не думал, что придется столкнуться с кризисом такого масштаба. И Геннадию Ивановичу совершенно не хотелось брать на себя ответственность за решения, которые будут приняты по этому поводу. Но и уйти в тень тоже никак не выходило.

— Товарищи, — Геннадий Иванович оглядел присутствующих тяжелым взглядом. — Если бы мы были на партсобрании, я бы сказал, что надо любой ценой вернуть этого гада домой, где предать его справедливому и открытому суду, чтобы каждый советский гражданин знал, чем чреваты подобные… путешествия. Но из вашего, Алексей Федорович, кабинета ситуация выглядит несколько сложнее, что ли. В финале не все белое останется белым и наоборот, если я правильно понял.

— Это вы верно подметили, — произнес Истомин.

— Поэтому до того, как высказать свое мнение, я хотел бы послушать тех, кто лучше меня разбирается в этом вопросе. Также хотел бы уточнить: а что известно о самом Гордееве. Что говорит? Зачем он это сделал? Он ведь должен был как-то готовиться к этому перелету. Неужели в части никто ничего не замечал?

— Если позволите, — Кузнецов открыл подготовленную ему справку. — То, что нам известно на данный момент. Алексей Карпович Гордеев, двадцати трех лет, авиационный техник попросил политического убежища. После этого никого из нас к нему не допустят. Ранее ни в чем крамольном замешан не был, член ВЛКСМ, обладает фотографической памятью. Своим желанием бежать на Запад никогда не делился ни с кем из близкого окружения. По свидетельству сослуживцев, Гордеев до этого случая не управлял самолетом. Никаким. Не то что истребителем-бомбардировщиком.

— Такими темпами у нас скоро дети начнут угонять самолеты, — неосторожно заметил Шмаков.

— Не могу не поддержать вас, Геннадий Иванович, — Стрелец снова вступил в обсуждение. — Лично я сильно сомневаюсь в истории удачливого дурачка. Все-таки боевой истребитель, а не ковер-самолет. Он требует профессиональных навыков.

Серафима Павловна принесла свежий кофе. Советник распахнул окна: табачная душегубка начинала действовать на его когнитивные способности.

— Вот что, коллеги, хотела вам сказать, — Царева на секунду замялась у двери. — Перед входом дежурят журналисты, и их становится все больше и больше. Без ответов на свои вопросы они сегодня точно не уйдут.

— В таком случае им придется подождать, — спокойно заметил Истомин. — Давайте вернемся к теме. Павел Петрович, мог человек без подготовки справиться с подобной машиной?

— Нет, — категорично ответил Астахов.

— Пока это не точно, — произнес резидент, — но якобы он регулярно занимался на летном тренажере.

— Под руководством инструктора? — уточнил Астахов.

— Насколько я понял, самостоятельно, — ответил Игорь Прокопьевич. — Инструктор был его товарищем, а его помощь ограничивалась предоставлением доступа.

— Мне трудно оценить способности этого человека. Возможно, он действительно вундеркинд, который родился со штурвалом в руках, — усмехнулся Астахов. — Но насколько мне известно, первый полет для летчиков-курсантов — это серьезное испытание. Мало того, что он требует тщательной, пошаговой подготовки под руководством опытного наставника, так никто и никогда не выпустит курсанта без сопровождения с контрольно-диспетчерского пункта. Командир контролирует с земли и ведет командами каждое движение пилота. Не забывайте: это сверхзвуковой самолет, а не этажерка.

— Так он в конце концов и разбил эту машину, — развел руками Шмаков. — Так ведь получается…

— И при этом умудрился успешно катапультироваться, — подсказал Стрелец. — Удивительное везение!

В кабинете установилась тишина. Слышно было только, как позвякивают миниатюрные ложечки, которыми коллеги размешивали сахар в кофейных чашках. Технические детали были обсуждены, и наступил самый сложный этап — выработка окончательной позиции, которая, с одной стороны, спасет ситуацию, с другой — устроит всех.

— Ну что, товарищи, давайте подводить итоги, — Истомин придвинул к себе чистый лист бумаги. — Время поджимает, пора принимать решение.

Первым заговорил резидент Кузнецов. Он аккуратно затушил очередную сигарету и оперся локтями о стол.

— Предлагаю оценить действия Гордеева, как акт дезертирства и военно-транспортное преступление, связанное с угоном боевой техники, — Кузнецов посмотрел на коллег.

— Армия требует возврата секретного военного имущества, принадлежащего Советскому союзу, — добавил военный атташе Астахов.

— Взамен мы будем, конечно, требовать выдачи перебежчика, — сказал Стрелец, — но не станем устраивать драму, в случае, если из этого ничего не выйдет.

— Константин Иванович, — встрепенулся Шмаков. — Мне кажется, вы не можете так щедро распоряжаться советскими гражданами.

— Ну, гражданин из этого злосчастного техника оказался так себе, — заметил советник. — Взамен мы потребуем, чтобы Гордеев отказался от любых публичных и непубличных политических заявлений. Никаких пресс-конференций. Никаких интервью об «ужасах тоталитаризма» и «выборе свободы». Никаких мемуаров. Немцы должны дать ему новое имя и новую жизнь, никоим образом не связанную с его советским прошлым. Это — наше железное условие.

— Логично, — поддержал советника резидент. — Немцам этот Гордеев как чемодан без ручки. И бросить нельзя, и нести не получается. Сами будут рады сделать вид, что его никогда не было.

— И как вы собираетесь это обеспечить? — засомневался Геннадий Иванович.

— Товарищ Шмаков, это придется обеспечивать немецким властям, — спокойно отреагировал Стрелец. — Как мы все здесь уже согласились, этот угон ни одной из сторон не был выгоден. Он вообще совершенно некстати. Наше дело — дело дипломатов — договориться с германской стороной об этом компромиссе.

— Да, но тогда мы не узнаем, кто стоял за дерзкой акцией Гордеева, — возмутился председатель парткомиссии.

— Может, узнаем, а может, не узнаем. Какое это теперь имеет значение? Все уже произошло, — тихо ответил Стрелец. — Наша задача — выйти из ситуации с наименьшими потерями. И потом, Геннадий Иванович, такая провокация под силу только очень ограниченному числу лиц. Очень ограниченному! Таких хватать за руку — себе дороже.