ВСЕ ПРИШЛО В ДВИЖЕНИЕ
Геннадий Иванович Шмаков покинул кабинет Истомина в смешанных чувствах. К союзам и интригам внутри партаппарата он привык давно, особенно когда достиг определенных высот. Наверху требовалось не столько демонстрировать идеологическую устойчивость, сколько уметь держать нос по ветру. Один неверный шаг, один мяч не в те ворота — и в лучшем случае застынешь на достигнутом, а в худшем поедешь парторгом туда, куда Макар телят не гонял. Шмаков на собственном опыте знал, чего стоит попасть в номенклатурные списки и чем заканчивается вылет из них.
Эта система кадрового отбора и резерва держала покрепче любых страхов. Да и Лубянка стала уже не той, что при Иосифе. Контроль, конечно, сохранялся — просто не болтай лишнего. Но чтобы как раньше… «Так, как раньше, слава Богу, уже невозможно», — с облегчением думал Геннадий Иванович.
И вот теперь он оказался перед чрезвычайно сложным выбором. На совещании товарищи дипломаты наговорили достаточно, чтобы не просто прикрыть их лавочку, но и заставить ответить по закону. Однако Геннадий Иванович опасался, и не без оснований, что, выступив против Истомина, он вмешается в игру не своего уровня. В таком случае у посольских еще останется шанс выкрутиться, а Шмаков попадет под раздачу только потому, что оказался не в то время и не в том месте.
Поддержать дипмиссию он тоже откровенно боялся. То, что предложил Басов, для человека непосвященного выглядело однозначно — закулисный сговор с идеологическим противником. Геннадий Иванович почувствовал пульсирующую боль в висках.
«Но чертов самолет нужно доставать, ситуацию, будь она неладна, особенно перед визитом Брежнева в Вашингтон, требуется спасать, перебежчику этому стоит рот закрыть, если уж нельзя его выцарапать обратно», — размышлял он. И еще неизвестно, чья возьмет. Вернее, выглядит все так, что Леонид Ильич обставился получше своих противников. «Вон на последнем съезде даже „Программу мира“ приняли… Теперь у Леньки руки совсем развязаны. Может договоры подписывать хоть с Никсоном, хоть с марсианами», — убеждал себя Геннадий Иванович.
Было и еще одно обстоятельство: на совещании совершенно неожиданно для самого себя партийный функционер понял, что если Басов прав, то угон самолета — это не простое военно-транспортное преступление, связанное с дезертирством, а один из этапов назревающего государственного переворота.
От этой мысли Шмакову стало не по себе. По натуре Геннадий Иванович никогда не был Дон Кихотом, а сражения с ветряными мельницами считал крайним проявлением глупости. Теперь же он невольно угодил в позицию презираемого им литературного героя. Поддержать своими действиями заговор лиц, о фамилиях которых оставалось только гадать, или выступить на стороне истоминских хитрецов? «Так себе растяжечка», — Шмаков в ярости стукнул кулаками по ляжкам.
Но Геннадий Иванович не достиг бы тех высот, на которых оказался, если бы не имел привычки быть честным перед собой. Это качество помогало не только уверенно подниматься по крутой партийной лестнице, но и не страдать от угрызений совести там, где это не имело никакого смысла. Со временем цинизм стал не только его верным товарищем в преодолении возникавших сомнений, но и лучшим лекарством от головной боли.
Шмаков поймал себя на том, что ему нравятся эти дипломаты, хотя они совершенно не похожи ни на него, ни на его московских коллег. Импонировали их умение смотреть в самую суть событий, способность быстро вычленять главное и не бояться нестандартных решений. Последнее, впрочем, Геннадия Ивановича несколько смущало. По опыту он знал, что в мирной жизни смелость чаще всего равняется проблемам. А проблем он не хотел. Еще ему было очень интересно разобраться в их мировоззрении. Шмаков видел, что работа и жизнь на Западе существенно изменили горизонты представлений дипломатов. Он пока не понимал, хорошо это или плохо, а потому решил избегать оценочных суждений, оставив лишь качественную характеристику: они смотрят на мир иначе.
И если после появления той злосчастной статьи с его фамилией в заголовке он решил отступить и отказаться от намерения разгромить посольство, то теперь ему предстояло составить куда более сложный пазл. Для тех, кто стоял за угоном самолета, игры в либерализм — не самая лучшая стратегия. «Эх, знать бы, кто они!» — в сердцах воскликнул Шмаков.
Вопрос о том, кто организовал угон самолета, беспокоил не только Шмакова. И хотя в кабинете Истомина ни резидент, ни советник не стали акцентировать внимание на поисках заговорщиков, между собой они говорили иначе.
— Игорь, ты же понимаешь, что вероятность случайности в этой истории меньше статистической погрешности? — Стрелец посмотрел на товарища. — Или контора думает по-другому?
— Заканчивай ты свои подколочки, Костя, и так на душе тошно, — ответил Кузнецов. — Хуже всего, что до этого летуна нам никак не добраться. Он теперь находится под защитой. Чкалов недоделанный!
— А если все же попробовать договориться с немецкими коллегами? — советник задал прямой вопрос.
— Как ты себе это представляешь? — развел руками резидент. — А даже если… Предположим, что удастся договориться. А этот черт потом начнет давать интервью о том, как КГБ работает в паре с БНД. Да ну к черту! Я такую санкцию не получу.
— А что, если подключить к этому делу Нойера? — не сдавался Стрелец.
— Ты так говоришь, как будто он твой агент, — беззлобно рассмеялся Кузнецов.
— Он слишком многое повидал, чтобы быть чьим-либо агентом. Скорее фигура влияния. И нам надо радоваться, что мы имеем контакт с подобным человеком, — заметил Стрелец.
— И как ты себе это представляешь, приходит к этому Гордееву Алексею Карповичу твой журналист и говорит: 'Вам большой привет от советского резидента. Не могли бы вы быть настолько любезны и сообщить, кто отправил вас в этот очаровательный полет?
— Нет, конечно. Но Нойер мог бы разобраться: стоит за этим техником кто-либо или он действительно удачливый одиночка.
— В таком случае тебе придется поделиться с немцем своими сомнениями относительно заговора, — без всякой интонации заметил Кузнецов.
— Игорь Прокопьевич, одного не могу понять: неужели ты думаешь, что эта светлая мысль пришла в голову только нам с тобой? Вон Шмаков — и тот возбудился. Представляешь, какие мучительные сомнения его сейчас терзают? Перед ними фамилия в заголовке — ничто, пыль для моряков, — рассмеялся Стрелец. — Так что вопрос не в том, станут ли наши подозрения откровением для Нойера. Вопрос в том, у кого они возникли раньше, у нас или у него.
В кабинет к резиденту влетела запыхавшаяся Серафима Павловна, что было на нее совершенно не похоже.
— Константин Иванович, я с ног сбилась, по всему посольству вас разыскиваю…
— Серафима Павловна, что еще случилось? С Байконура угнали ракету? Вместе с космонавтами? — пошутил советник.
— Да ну вас, товарищ Басов, к лешему, — Царева посмотрела на часы. — Через десять минут с вами будет разговаривать Леонид Ильич.
— Вот как! — Стрелец явно не ожидал такой скорости. — Вот тебе, Игорь, еще одно доказательство того, что мы на верном пути. Дождись меня, пожалуйста.
— Да уж кого мне еще ждать, если не тебя с информацией от первого лица…
Несмотря на то что по итогам визита Генерального секретаря в Бонн, советник получил прямой доступ к Леониду Ильичу в любое время суток, он не злоупотреблял этой привилегией. Стрелец рассматривал ее, как последний аргумент в борьбе с бюрократическими препонами и ведомственным эгоизмом. Поэтому вызов на телефонный разговор со стороны Брежнева можно было расценивать как сигнал особой тревоги. Стрелец, конечно, не был на все сто процентов уверен в том, что именно станет предметом беседы, но готов был поспорить — перебежчик, вернее, те, кто стоит за ним.
— Константин Иванович, прошу вас, — Царева протянула ему трубку аппарата секретной правительственной связи и вышла из кабинета.
— Ну что, Костя, не ожидал? — в своей обычной манере, слегка в нос произнес Брежнев. — Не ожидал моего звонка?
— Здравствуйте, Леонид Ильич, — ответил Стрелец. — Ожидал, но надеялся, что обойдется.
— Умеешь ты ответить, — усмехнулся Генсек. — Значит, ничего тебе объяснять не надо?
— Судя по всему, нет. Насколько я понимаю, речь идет о заговоре.
— Верно, Костя. Речь идет о заговоре, — ответил Леонид Ильич.
— Что от меня требуется?
— Для начала выяснить, чьи уши торчат из-за спины этого летуна!
— Простите, могу я задать уточняющий вопрос? — осторожно поинтересовался Стрелец. — Выходит, вы тоже не знаете? Даже на уровне предположений?
— И Андропов не знает…
— Вот это номер, — не сдержался советник. — Простите.
— Да ладно, чего уж там! Ты еще мягко выразился. Пока мы не знаем, кто конкретно отправил парня в небо, надо действовать очень осторожно, — продолжал Генсек. — Вступать в схватку, не имея представления о возможностях врага, было бы крайне опрометчиво. Кстати, как там проверка? Слышал, председатель комиссии засветился в буржуазной прессе, — хохотнул Брежнев. — Твоих рук дело?
— Надо было быстро реагировать, — признался Стрелец. — А вообще, этот Шмаков мужик неплохой. Умный, во всяком случае.
— Умный — это хорошо, — заметил Генсек. — Привет ему передай. От меня. Лично. Ладно, Костя, удачи тебе.
— Леонид Ильич, по поводу стратегии с текущей ситуацией. Самолет достаем, перебежчика оставляем взамен на отказ от любых публичных выступлений.
— То есть гаденыша не отдадут⁈
— Не отдадут. Избиратели не поймут. Шума будет в разы больше, чем от просьбы о политическом убежище.
— Ладно, черт с ним. Главное выясни — кто! Информируй в любое время суток. Андрей Андреевич в курсе, — Брежнев повесил трубку.
Короткие гудки в аппарате правительственной связи вернули Стрельца в реальность боннского кабинета. Он аккуратно положил трубку на рычаг и выдохнул. Только что советник сделал большое дело: минуя долгую бюрократическую процедуру, получил одобрение первого лица на разработанный ранее в кабинете Истомина план действий. Это было отлично. Он не только сэкономил кучу времени, но и легитимизировал следующие шаги дипмиссии.
Признание Генсека в том, что даже Андропов не в курсе, прозвучало как гром среди ясного неба и заставило советника серьезно задуматься. Как можно было сплести заговор под самым носом КГБ и военной разведки, угнать самолет из крупнейшей боевой группы войск в мире и при этом не оставить никаких следов? Кроме, конечно, перебежчика, который пока остается недоступным для СССР. Полнейшая чертовщина получается.
«Надо договариваться с Нойером, надо просить его, чтобы взял меня или Игоря в качестве переводчика, и добиваться интервью с этим Гордеевым. Другого выхода у нас нет», — пришел к выводу советник. Но сначала требовалось получить санкцию Кузнецова. Теперь, когда Брежнев лично дал карт-бланш, правила игры изменились, и в том, что касалось журналиста, он точно сможет привлечь Игоря на свою сторону.
Советник вернулся в крыло резидентуры.
— Ну что, Игорь Прокопьевич, — прямо с порога негромко начал Стрелец, подняв указательный палец кверху. — От самого мы получили добро на операцию по выявлению заговорщиков, но не получили главного — информации. Если даже Андропов оказался совершенно не готов к подобному повороту событий, значит, мы столкнулись с чрезвычайно талантливым и наглым соперником.
— Что ты сказал про Юрия Владимировича? — переспросил Кузнецов.
— Я сказал, что он не в курсе. Вообще. Никаких сигналов и полное отсутствие слухов.
— Так, может, все-таки случайное стечение обстоятельств? — на всякий случай бросил резидент.
— Леонид Ильич уверен в наличии заговора, как, впрочем, и твой шеф, и Громыко. Эта часть больше не обсуждается.
— Ты поделился с ним компромиссом?
— Да. Генсек дал зеленый свет, — с гордостью подтвердил советник.
— Ну хоть так, — вздохнул Кузнецов. — Судя по выражению твоего лица, это не единственное, что требуется от нас?
— Выявить, кто стоит за всем этим авиашоу и что они там еще задумали, — Стрелец посмотрел в глаза другу.
— Никак не могу понять, и как я пропустил тот момент, когда ты полюбил играть в детективы, — рассмеялся Игорь Прокопьевич.
Но по нему было видно, что новый вызов полковника вполне устраивает. Искать заговорщиков — это не партийную комиссию окорачивать. Совсем другое дело! Совсем другой адреналин!
Анна Никаноровна Бурая устало наблюдала за тем, как Савелий Петрович расправляется с сосисками в тесте. В какой-то момент ей показалось, что они скоро полезут у него из глазниц, ноздрей и других подходящих частей тела. Она не понимала, как мужчина, даже молодой, может съесть столько и при этом оставаться абсолютно живым и здоровым. Нечеловеческий аппетит коллеги вызвал в ней нечто подобное на ужас. В какой-то момент Бурая подумала, что в организме Савелия Петровича отсутствует механизм, отвечающий за насыщение. Она живо представила, как Пуговкин ест до смерти.
«Надо же такой чепухе прийти в голову», — подумала Бурая.
— Однако я не понимаю, Савелий Петрович, — не терпящим возражений тоном обратилась она к коллеге. — Время идет. Мы топчемся на месте. Вот вы сегодня что сделали?
— Сосисок поел, — простодушно ответил Пуговкин, глядя ревизорше в глаза.
— Ну да, ну да, — промычала Анна Никаноровна. — А я вот даже и этого не смогла…
— Так угощайтесь, Анна Никаноровна, — Пуговкин протянул ей блюдо с сосисками.
— Да ну вас, товарищ Пуговкин! Неужели вы думаете, что я не справилась бы с этим простым заданием без вашей помощи⁈
— Тогда чего вы от меня хотите? — совершенно искренне удивился он.
— Я полагаю, нам всем стоит вернуться к работе. Или вы думаете, что Родина будет держать нас здесь до бесконечности? — в Бурой нарастало раздражение.
— Ну это как Геннадий Иванович скажет, — заметил Пуговкин.
— Резонно, — Бурая подняла глаза на собеседника. — Только где этот ваш Геннадий Иванович? Уже два часа, как вышел покурить — и пропал с концами.
Савелий Петрович Пуговкин смотрел на Бурую. С одной стороны, она, конечно, была права: целый рабочий день пошел под откос. С другой — а что от них зависело? Скажут копать — будут копать, скажут танцевать — будут танцевать. Так что, как ни крути, надо было ждать Шмакова, куда бы он там ни делся. Пуговкин аккуратно открыл алюминиевую банку и налил себе свежего пива.
— Не хотите попробовать, Анна Никаноровна?
— Не хочу и вам не советую, — поджала губы она.
— Ну, как хотите, — махнул рукой Савелий Петрович. — За ваше здоровье!
Бурая поняла, что еще немного — и она сама своими собственными руками выкинет этого бездельника в окно. Впрочем, сказать о себе, что она в отличие от коллеги — трудяга, Анна Никаноровна тоже не могла.
— Вот что, товарищ Пуговкин, я сейчас пойду поищу эту их сладкоголосую Серафиму Павловну. Если Шмаков появится, наберите по внутреннему приемную.
Ревизорша сосредоточенно шла по посольским коридорам. Планировка была непривычной, и она не сразу нашла дорогу к Царевой. К тому моменту, когда она наконец увидела вожделенную табличку «Приемная», в голове сформировалось четкое понимание: случилось нечто непредвиденное. Анна Никаноровна осознала, что за все время своих странствований по просторам дипмиссии, она не встретила ни одного человека. Это было ненормально.
Серафима Павловна сидела на своем рабочем месте в сильной задумчивости. Она не сразу отреагировала на появление Бурой.
— Чем могу помочь? — Царева устало посмотрела на посетительницу.
— Серафима Павловна, — ревизорша не стала ждать приглашения, взяла стоявший у стены стул и перетащила его к столу секретарши. — Объясните мне, пожалуйста, что здесь происходит? Почему за целый рабочий день члены комиссии так и не получили доступа к документам посольства? Что это за самоуправство в конце концов?
— Анна Никаноровна, боюсь, у вас нет допуска.
— Чего у меня нет? — взъярилась Бурая. — У меня мандат партии, если вам еще непонятно!
— У вас нет допуска. А в свете последних событий, шансов на его получение у вас ноль целых ноль десятых.
— Утром вы вели себя иначе. Что изменилось?
— Поверьте, многое.
— И тем не менее, — настаивала Анна Никаноровна. — Я хотела бы знать. Вернее, я требую от вас правдивой и достоверной информации.
— Ладно, — безразлично ответила Царева. — С советского военного аэродрома в Гроссенхайне сегодня был угнан истребитель.
Анна Никаноровна побледнела.
— Что с вами? Воды? — Царева не ожидала, что ее слова могут стать причиной такой реакции.
— Нет-нет, спасибо! — еле слышно произнесла Бурая. — Серафима Павловна, помогите мне, пожалуйста, связаться с командованием ГСВГ в Вюнсдорфе.
— И кого мне там искать?
— Вы мне только скажите, с какого телефона можно, а я сама наберу, — ответила Анна Никаноровна, вытаскивая потрепанный блокнот из своей необъятной сумки.
Царева хотела сначала заартачиться, но потом решила, что куда больше пользы будет от того, что она узнает, кому и зачем собирается звонить неприступная ревизорша.
— Пожалуйста, — Серафима Павловна указала на зеленый аппарат. — Но без моей помощи это будет едва ли возможно. Связь специальная, только через Москву. В общем порядке можете попробовать заказать разговор из пансиона.
Бурая будто не слышала последнего замечания.
— Постарайтесь, я вас очень прошу, — сдалась Бурая.
Серафима Павловна внимательно посмотрела на собеседницу. На Анне Никаноровне, то что называется, не было лица.
С планом на ближайшие дни они с Кузнецовым с большего определились. У Стрельца оставалось последнее дело, и можно было спокойно идти домой. Ему требовалось найти Шмакова. Но Геннадий Иванович как в воду канул. Его не оказалось в выделенном парткомиссии кабинете, не было во внутреннем дворике и в приемной. Ни один человек не имел понятия, где искать грозного партийного начальника.
Чисто теоретически не было ничего страшного в том, чтобы перенести важный разговор на завтра, но Стрелец имел привычку не откладывать на потом то, что вполне по силам сделать сейчас. Поэтому он методично прочесывал посольские коридоры в надежде обнаружить пропавшего партийного босса. И удача улыбнулась ему.
Геннадий Иванович сидел в медпункте и с удовольствием травил байки из своей богатой на события партийной и не только жизни Маргарите Сергеевне. Галстук был ослаблен, верхняя пуговица добротной белой рубашки расстегнута — весь вид его свидетельствовал о том, что сейчас он переживает нечто личное. Берсенева умела слушать. И даже когда ей было абсолютно все равно, собеседник не мог заподозрить женщину в неискренности. Шмакова перло. Он, точно фокусник из шляпы, вытаскивал, только не кроликов, а истории о самом себе. От этого старому аппаратчику становилось легче на душе и возникала иллюзия, что ему удастся как-то отмежеваться от всего этого замеса.
— Товарищ Шмаков, — Стрелец распахнул дверь медпункта. — Признаюсь, это последнее место, где я ожидал вас застать.
— Ну, это не я приставил к нашей комиссии Маргариту Сергеевну, а ваша Царева, насколько я понимаю. Так что все по плану, — заговорщицки ухмыльнулся Шмаков.
— Маргарита Сергеевна, — Стрелец наподдал своему голосу официоза, — не могли бы вы нас оставить, пожалуйста?
— Да, конечно, — с облегчением ответила докторша. — Ключи на столе, Константин Иванович. Оставьте на вахте, будьте добры.
Берсенева была рада отправиться домой. Зависимость от Серафимы Павловны, которая спасла ее от высылки в Москву, в этот раз не на шутку тяготила.
Было видно, что Шмаков расстроился. Имел ли он планы на более близкое знакомство или ему просто нужен был собеседник, как попутчик в поезде, единственная ценность которого заключается в том, что ты больше его никогда не встретишь, для Стрельца, как и для Маргариты Сергеевны, так и осталось неизвестным.
— Геннадий Иванович, я здесь вот по какому поводу, — почти торжественным голосом произнес советник. — Совсем недавно у меня состоялся разговор с Леонидом Ильичом. Он передавал вам привет. Лично.
— Лично? — задумчиво переспросил Шмаков.
В его жизни это был первый и пока единственный привет от Генерального секретаря.