ЗНАКОМСТВО С СОВЕТНИКОМ

Геннадий Иванович Шмаков курил во внутреннем дворике посольства и лихорадочно просчитывал ситуацию. В свете возникших обстоятельств ему требовалось коренным образом поменять не только свое собственное отношение к этому дипломатическому коллективу, но и повестку дня для подчиненных. Договариваться с самим собой ему было и неприятно, и крайне сложно, но здесь хотя бы все понятно. А вот как лучше подать необходимость столь резкого разворота товарищам по парткомиссии — большой вопрос.

В Анне Никаноровне он совершенно не сомневался, она сделает все, что велит начальство. А вот с Пуговкиным будет посложнее. Шмаков был человеком опытным и понимал, что, помимо третьей подписи на разгромном акте, Савелий Петрович приставлен к нему самому в качестве соглядатая. Этот острый угол необходимо было как-то обойти, но Геннадий Иванович пока не знал, каким образом.

Шмаков выбросил окурок в чугунную урну, расправил плечи и зашагал обратно в здание. План в голове начал выстраиваться, но на душе все равно скребли кошки. Геннадий Иванович не любил проигрывать и уж тем более не любил, когда его загоняли, точно кабана на охоте.

— Ну что, товарищи, не скучали тут без меня? — пробасил он, переступая порог выделенного парткомиссии кабинета.

Савелий Петрович поднял на начальника виноватый взгляд.

— Геннадий Иванович, простите, бес попутал, — дожевывая на ходу, произнес Пуговкин.

— И чем же он вас попутал? — Шмакову пришлась по душе эта пауза.

— Да вот, и сам не заметил, как сосиску вашу съел…

Шмаков рассмеялся.

— Ну, это мы легко исправим! — ответил он, решительно набирая внутренний номер Серафимы Павловны.

«Раз пошла такая пьянка, пусть и они побегают!» — подумал про себя Геннадий Иванович, но вслух говорить не стал.

— Серафима Павловна, — в приказном порядке обратился он к Царевой. — Тут товарищам сосисок не хватило. Савелий Петрович, вам сколько? — не вешая трубки, Шмаков обернулся к коллегам. — Две? А вам, Анна Никаноровна? Не будете? Товарищ секретарь, скажите, чтобы принесли пять!

— Непременно, Геннадий Иванович, — ответила Царева, будто только и ждала этого поручения. — Возможно, у вас будут еще какие-то пожелания?

— Ты это выполни, — пренебрежительно прорычал он и бросил трубку на рычаг.

Геннадий Иванович внимательно посмотрел на членов комиссии. Ему показалось, что сытый Пуговкин и вовсе забил на работу и мечтает только об одном — бокале холодного немецкого пива. «К сосискам было бы самое то», — внезапно подумал Шмаков.

А вот их «синий чулок» Анну Никаноровну явно что-то беспокоило. С видом оскорбленной невинности она сидела около окна. Губы были сжаты так сильно, что превратились в едва заметную бледно-розовую ниточку. Перед ней стояла нетронутая чашка остывшего чая.

— Так что, Анна Никаноровна, неужели не понравились вам немецкие сосиски? — Шмаков бросил пробный камень.

— Сами пусть жрут! — хмуро ответила Бурая, что было совсем не в ее стиле.

Шмаков удивленно приподнял бровь. От нее он подобной грубости никак не ожидал. С Бурой он работал не в первый раз, и она всегда казалась ему крайне уравновешенной, спокойной женщиной. Наблюдая за ней в различных ситуациях, он иногда даже сомневался в том, что Анне Никаноровне в принципе известно, что такое эмоции. А тут вдруг такой срыв. «Черт возьми, как же это все некстати!» — прозвенел в голове тревожный сигнал.

— Анна Никаноровна, может, не стоит так резко? — примирительно произнес Шмаков. — Вон Савелий Петрович даже добавки попросил.

— Чего не стоит? Меня прислали сюда за тридевять земель, из самой Москвы… За государственный счет, заметьте… А они мне в нос инструкциями тычут! Это что же такое получается? — возмущенно заговорила она. — Творите, что хотите? А как отчитываться, то у проверяющих допуска не хватает⁈ Геннадий Иванович, неужели и вы ничего не можете сделать? Или наш отчет будет касаться исключительно качества немецких сосисок⁈

— А что, сосиски у них на «отлично», — громко икнув, совершенно не к месту вставил Пуговкин.

— Ну да, Савелий Петрович, вы же ни за что не отвечаете… Вам, что сосиски, что документы первичного учета — все едино! Лишь бы пива побольше и похолоднее, да за казенный счет!

— Анна Никаноровна, — взвился Пуговкин. — Вы что себе позволяете⁈ Думаете, что женщина и старше остальных, — он окончательно завел диалог в штопор, — так вам все можно⁈

Бурая захлебнулась воздухом от ярости. Такого по отношению к ней никто себе не позволял. Однако отвечать хаму она не стала, а сразу обратилась к Шмакову:

— Геннадий Иванович, прошу вас оградить меня от этих… от этих инсинуаций! — прерывающимся голосом потребовала она.

Шмакову нестерпимо захотелось взяться за голову. Вопреки всем его ожиданиям, ситуация в его небольшом коллективе окончательно пошла вразнос.

— Дорогая Анна Никаноровна, — он подошел к Бурой и ласково заглянул ей в глаза. — Савелий Петрович не хотел вас обидеть. Коллеге просто не хватило опыта и партийного такта. Он… осознал свою оплошность… Да, Савелий Петрович?

— Да, Геннадий Иванович, — Пуговкин понял, что опростоволосился.

— Савелий Петрович, — продолжал давить Шмаков. — Анна Никаноровна ждет…

— Анна Никаноровна, простите, пожалуйста, не подумал. Был не прав. Постараюсь загладить свою вину…

Но Бурая не обращала внимания на Пуговкина.

— Так что, Геннадий Иванович, вы, кажется, ходили выяснять, почему бухгалтерия манкирует проверку? Могу я наконец приступить к исполнению обязанностей? — гнула она свою линию.

Шмаков тяжело опустился в начальственное кресло. Внутри у него все кипело, но внешне он оставался спокоен. Ситуация требовала аппаратного фокуса. Опытный номенклатурщик отлично знал: когда подчиненные рвутся в бой, ведомые личной обидой, их нельзя останавливать прямым запретом. Их нужно технично перенаправить.

— Конечно, Анна Никаноровна. Именно за этим я и ходил, — с нажимом произнес Шмаков, давя на Бурую взглядом. — И должен вам сказать, ситуация там гораздо серьезнее, чем банальное нежелание выдавать первичку.

Бурая победно выпрямилась, а притихший Пуговкин испуганно замер, позабыв про сосиски.

— По линии, которая требует особого допуска, их будет проверять Лубянка, — на ходу сочинял он. — Так что, Анна Никаноровна, ничего личного в отношении вас не было. Объяснить вам толком не смогли, куры безмозглые, — это факт. Но это ведь не преступление. Они сами боятся до чертиков. После предательства Ледникова здесь все помешаны на секретности.

Анна Никаноровна осеклась, плечи ее опали. Она словно сдулась.

— Рука руку моет! — тем не менее возмущенно заявила она.

— Да, ладно, Анна Никаноровна, где вы тут видите сговор? — своевременно вмешался Пуговкин. — Они, может, и сами хотели бы, чтобы ревизию проводили вы, да, видите, как вышло. Не ищите черную кошку в темной комнате, когда ее там нет.

В этот момент дверь кабинета распахнулась и на пороге появилась Маргарита Сергеевна. На подносе, который она держала, красовались пять порций сосисок, томатный сок и упаковка холодного пива.

— Однако долго же вы ходите, Маргарита Сергеевна, — укоризненно заметил Шмаков.

— Пришлось подождать, пока бармен приготовит свежую порцию специально для вас, — любезно ответила она. — Кстати, товарищи, если захотите, завтра в обед приглашаю вместе прогуляться в закусочную. Может, вам будет интересно попробовать рейнскую кровянку с кислой капустой. Ну и так, посмотрите, как люди себя ведут, чем занимают в свободное время…

* * *

На первый взгляд казалось, что пожар удалось потушить, однако на душе у Геннадия Ивановича все равно было муторно. Предстояло пройти между струйками дождя, не промочив ног. А сам дождь, по мнению «человека-топора», тем временем стремительно превращался в проливной ливень.

Шмаков смотрел на своих коллег по партийной комиссии и понимал, что справиться с самим собой ему будет легче, нежели с проявившей строптивый нрав Анной Никаноровной и расслабленным до предела Савелием Петровичем. Проще всего было бы ознакомить их с реальным раскладом, показать эту чертову статью, объяснить последствия, но такой роскоши он не мог себе позволить.

Он ехал в Бонн в полнейшей уверенности, что застанет здесь настоящий рассадник буржуазной заразы и предательства. И не ошибся! Поверить в то, что это чертово посольство не имело никакого отношения к злосчастной публикации и к появлению его доброго имени на первой полосе, функционер не мог. Он готов был голову отдать на отсечение: и журналюга этот, и посольские, и даже резидент — все они одним миром мазаны и все имеют отношение к этому сливу. На такие номера у Геннадия Ивановича был особый нюх, натренированный за десятилетия партийной карьеры, но доказать что-либо в чужой стране он не мог. Не имел ресурсов.

Выносить сор из избы было не в его правилах и традициях. А единственный человек, на которого он мог здесь чисто теоретически рассчитывать в силу должности последнего, тоже оказался на стороне Истомина. «Какая-то круговая порука выходит!» — подумал он и решил, что Анна Никаноровна была не так уж неправа, когда заявила, что рука руку моет.

Дилемма, стоявшая перед Шмаковым, была унизительна. И от этого настроение портилось еще больше. Он решил выйти, чтобы еще раз перекурить свои печальные сомнения.

Во внутреннем дворике чиновник оказался не один. Около элегантного фонтана с круглой чашей и обнаженным упитанным мальчиком с кувшином на ней стоял уже знакомый Шмакову Игорь Прокопьевич Кузнецов. А вот второго Геннадий Иванович раньше не видел. Высокий, темноволосый, с умным и тонким лицом, незнакомец, в отличие от резидента, не курил. Мужчины о чем-то увлеченно разговаривали. Геннадий Иванович хотел подобраться к ним поближе — ему было безумно любопытно, о чем они там секретничают, — но сухая ветка предательски хрустнула под его ногой.

— Геннадий Иванович, рад вас видеть, — обернувшись, Кузнецов протянул руку Шмакову. Лицо резидента выражало крайнюю степень приязни. — Вижу, вы уже освоились в наших пенатах.

— Особых трудностей не возникло, — ответил Шмаков, сделав широкий, снисходительный жест рукой. — Хозяйство у вас хоть и важное, но не масштабное. Мелкое даже, я бы сказал.

— Это вы верно заметили, — произнес незнакомец. — Пока имеем то, что имеем, но в перспективе обещают новое современное здание, которое будет полностью соответствовать статусу нашей великой державы. Даже место уже выделили. Достойное, надо сказать. Здесь неподалеку. Игорь Прокопьевич может показать.

— А вы, простите, — Шмаков пристально посмотрел собеседнику в глаза, — кто?

— Извините, не представился, — любезно ответил мужчина. — Я — Константин Иванович Басов, политический советник. А вы — Геннадий Иванович Шмаков, насколько я понимаю?

— Точно, — буркнул суровый председатель партийной комиссии.

Шмаков медленно вытащил из кармана пачку «Космоса» и коробок спичек, предложил Басову, но тот отказался, сославшись на то, что не переносит табачного дыма. У Шмакова внутри колыхнулось неприятное подозрение: он решил, что советский «Космос» этому франту попросту не по чину. В районе солнечного сплетения начало аккумулироваться раздражение. Кузнецов без труда считал настроение московского эмиссара.

— Понимаю, странно, когда все кругом только и делают, что курят, — заметил резидент. — Константина Ивановича еще совсем недавно за глаза даже называли «полторы пачки до обеда»…

— И что же произошло? — недоверчиво сощурился Шмаков. — Занялись спортом? Или, может, на спор?

— Сердечный приступ, — просто объяснил советник. — Прямо на рабочем месте. С тех пор на дух не выношу запах сигарет.

— Неужели такое бывает? — не поверил Геннадий Иванович.

— С нашими нагрузками все что угодно может случиться, — заметил Стрелец. — Посольство в Бонне на сегодняшний день — форпост Советского Союза в западном мире. Поэтому работы много, вся она интересная, а многие вещи до нас никто не делал, в связи с чем много лишней суеты и мелких оплошностей. Но все это — нервы. Как оказалось.

— Что вы имеете в виду? — Шмаков напрягся, пытаясь уловить скрытый смысл в словах советника.

— Видите ли, опустить холодный занавес можно быстро, а вот для того чтобы его приподнять, необходимы нестандартные решения и политическая воля сторон, — ответил Стрелец. — Советско-германские отношения — это зеркало, в которое сегодня заглядывает весь мир.

— Вы еще скажите «лакмусовая бумажка», — поддел советника Шмаков, и в его голосе послышалась угроза. — Ваших рук дело?

— О чем вы? — удивился Стрелец.

— Статейка эта поганая… — грубо выругался Геннадий Иванович.

— Геннадий Иванович, при всем уважении, но здесь, в Бонне, жизнь устроена не так, как в Москве, — спокойно произнес советник. — Любое неосторожно произнесенное слово или политическая новость мгновенно становятся предметом обсуждений и газетных публикаций. Любое! От этих журналюг ничего не спрячешь! А тут такая тема. Отношения с нашей страной в данный момент интересуют читателей даже больше, чем инфляция. Ведомство канцлера жизненно заинтересовано в сделке «газ в обмен на трубы» и будет делать все, чтобы отношения с СССР укреплялись, а угрозы советско-германскому альянсу, если такие возникнут, были нейтрализованы.

— То есть вы хотите сказать, что это немецких рук дело? И вы оба совершенно не при чем?

— Более того, посла Истомина по этому поводу даже приглашали в МИД ФРГ сегодня утром.

Шмаков сделал глубокую затяжку. У него возникло странное ощущение. С одной стороны, он не сомневался в том, что советник говорит правду, с другой — был уверен, что Басов и сам приложил руку к этой публикации. Но доказать Геннадий Иванович ничего не мог, поэтому приходилось играть теми картами, которые ему сдали. Он решил зайти с другой стороны.

— Неужели вы им действительно верите? — задал прямой вопрос проверяющий из ЦК.

— Геннадий Иванович, — вступил в диалог Кузнецов. — Мы же не в церкви: верю — не верю. Разве в этом дело? Наша задача работать с тем материалом и с теми людьми, которые есть. И если для нашей страны важна разрядка, новая восточная политика и налаживание экономических связей с капиталистическим миром, мы будем делать свою работу, как бы кому-то ни хотелось закрыть это направление.

— Вот вы, Константин Иванович… Я читал ваши отчеты, — переключился на другое Шмаков. — Вы там утверждаете, что СССР необходимо реформировать легкую промышленность. Разве это задача Генерального секретаря?

— Даже не знаю, на какой вопрос вам ответить сначала, — произнес Стрелец.

— Не понял?

— Хорошо, начнем с конца. А чья же это задача, Геннадий Иванович, если не Первого лица? — советник спокойно выдержал тяжелый взгляд собеседника. — Во времена классиков марксизма были совсем другие экономические условия и, соответственно, другие вызовы. Сегодня уровень благосостояния обществ определяется прежде всего потребительским рынком, нравится это нам или нет.

— Это у них все определяется рынком, — буркнул Шмаков. — А у нас — партией.

— У всех, нравится вам это или нет! — ответил Стрелец. — Дадите народу товаров больше и лучшего качества — бюджет получит колоссальные налоговые поступления от торговли. Сможем поднять зарплаты учителям и врачам. Понимаете, о чем я говорю? Представьте себе измученного дефицитом человека перед полным прилавком. У него появится мощный стимул работать лучше и больше. Постарайтесь сместить фокус внимания с банального недостатка обуви или колбасы. Посмотрите на проблему с точки зрения идеологической устойчивости всей системы.

Шмаков язвительно хмыкнул, шумно выпустив дым через ноздри:

— Идеология, Константин Иванович, держится на вере в коммунистические идеалы и на железной партийной дисциплине. А не на модных заграничных тряпках, к которым вы все тут в Германии привыкли. Мы каркас страны на себе несем!

— Наш каркас, Геннадий Иванович, — тихо, но чрезвычайно убедительно произнес Стрелец, — может рухнуть не от внешнего удара, а оттого, что его подмоет изнутри. Вы думаете, советский человек не видит, во что одеты пани и паненки в Варшаве? Разве ваша собственная супруга не смотрит «Кабачок тринадцать стульев»? А в Париже? Или какие холодильники стоят в домах обычных немецких рабочих где-нибудь в Силезии? Полагаю, для вас не секрет, что поляки, получив возможность ездить в ГДР, гребут бытовую технику как в последний раз⁈ И партбилет в нагрудном кармане не останавливает! В конце концов, люди ходят в кино и видят чужой быт с экранов кинотеатров. Они сравнивают. И рано или поздно начнут задаваться вопросом, почему граждане самого прогрессивного на планете государства не могут себе позволить то, что доступно турецким гастарбайтерам. Леонид Ильич это, кстати, прекрасно понимает.

— Вы, Константин Иванович, плохо думаете про наших людей! — не на шутку разозлился Шмаков.

— А вы, Геннадий Иванович, костюмчик свой где шили? — поинтересовался Кузнецов. — В цековском ателье? А рубашечки? Судя по ткани, точно не в ГУМе покупали.

Шмакову нечего было ответить. Всеми бытовыми вопросами в его семье занималась супруга. Он ее никогда не спрашивал, откуда она приперла очередной ковер или финское пальто с меховым воротником. Он вообще никогда не задумывался, откуда люди берут то, что на них надето.

Геннадий Иванович считал советских женщин весьма привлекательными и воспринимал их внешний вид как должное. Функционеру стало неловко. Он долго молчал, глядя на прозрачную воду в чаше фонтана. Логика этих двоих имела право на существование.

Он вспомнил свою Раечку — так звали жену чиновника, — когда она захотела югославскую стенку. Геннадий Иванович покраснел. Эта вершина советского интерьера стоила ему седых волос и пары-тройки услуг, которых он, если бы не Раечка, никому, никогда и ни за что не оказал бы.

И вот теперь он стоит перед этими боннскими пижонами, и ему совершенно нечего ответить — нечем крыть, как говорят в том самом народе. «Нет, не может быть, — думал Шмаков, — наши люди не такие!»

— Размышляете о том, что наши люди не такие? — в лоб спросил Стрелец.

— Неужели, вы еще и мысли читаете, Константин Иванович?

— Хотел бы, да пока не получается, — без тени смущения парировал советник. — Проблема не в том, что наши люди другие. Проблема в том, что мы ошибаемся, когда так думаем. Люди везде одинаковые. Как рыба, которая ищет, где глубже, так и человек смотрит в ту сторону, где лучше. Если мы этого не поймем, Геннадий Иванович, потеряем все! А дивиденды с изобильного потребительского рынка, который рано или поздно непременно придет в нашу страну, снимут капиталисты. Вот чего нам нужно бояться!