МЕЖДУ МОЛОТОМ И НАКОВАЛЬНЕЙ
Шмаков порывисто, словно между прочим, накрыл ладонью разворот Berliner Zeitung и придвинул газету к себе. Сердце предательски екнуло, но лицо Геннадия Ивановича осталось абсолютно безэмоциональным — многолетняя партийная закалка и на этот раз не подвела.
— Маргарита Сергеевна, — как можно нейтральнее произнес он, поднимаясь со стула и аккуратно сворачивая газетный номер опасным текстом внутрь. — Проводите-ка меня в приемную. Пора наконец выяснить, почему в вашей бухгалтерии нашу Анну Никаноровну обижают.
Эта реплика «человека-топора» прозвучала как прямая и явная угроза.
— Непременно, — ответила Берсенева, у которой на этот счет были свои инструкции. — Только вот чай разолью для товарищей, и пойдем.
— Товарищи и сами справятся, — строго заметил начинавший закипать Шмаков. — Чай, не на пуховых перинах выросли…
— Ну вот.
Маргарита Сергеевна не торопясь осмотрела результаты своих трудов и осталась довольна сервировкой. Она демонстративно поправила салфетку под сахарницей, будто не замечая, как Шмаков буравит ее нетерпеливым взглядом. Пуговкин тем временем с аппетитом жевал сосиску в тесте, глуховато покряхтывая от удовольствия и совершенно не замечая драмы, разворачивающейся у него под носом.
— Угощайтесь, товарищи! — как ни в чем не бывало предложила Берсенева.
Она словно и не видела манипуляций с газетой, которые на глазах всей компании провернул Шмаков. Одна только Анна Никаноровна с недоумением смотрела на шефа. Такая забота выглядела несколько странной. Особенно в свете того, что Шмаков говорил, когда она только вернулась из бухгалтерии не солоно хлебавши.
— Ну, пойдемте, Геннадий Иванович, раз уж дело не терпит, — наконец пропела Берсенева.
«Неужели эта малявка меня совсем не боится?» — в голову Геннадия Ивановича пришла дурацкая мысль.
Шмаков двинулся за ней, едва сдерживая острое желание изо всех сил подтолкнуть эту невыносимо медлительную женщину в спину. Газета, крепко зажатая под мышкой, вдруг показалась куском раскаленного железа. Ему чудилось, что типографская краска Berliner Zeitung вот-вот прожжет ткань его добротного советского пиджака, оставив на теле клеймо. Он еще не знал, что там написано и почему его имя вынесено в заголовок, но уже воспринимал эту чертову газету как грязную провокацию. Дело пахло международным скандалом. А Старая площадь подобных ошибок не прощает.
Они вышли в длинный и довольно безликий коридор посольства. Тяжелые дубовые двери кабинетов были плотно закрыты, но Шмакова не покидало ощущение, что за каждой из них обсуждают эту чертову публикацию.
— Идите вперед, Маргарита Сергеевна, — прошипел он сквозь зубы, затворяя за собой дверь помещения, выделенного парткомиссии. — И пошевеливайтесь. Нечего тут променады устраивать.
Берсенева даже не обернулась. Она шла ровным, размеренным шагом в собственном темпе. Ее тонкие каблучки цокали по паркету с четкостью часового механизма. Хотя ему хотелось бежать, Шмаков плелся следом, лихорадочно соображая. «Откуда у нее этот номер? Почему она принесла его именно сейчас? И, главное, кто дал ей инструкции?» — вопросы в его голове сменяли друг друга как картинки в калейдоскопе.
Они миновали поворот и вышли к приемной. Здесь стояла абсолютная тишина. Шмаков решительно схватился за ручку и едва не рванул дверь на себя, но внезапно передумал. Он медленно опустил руку, скользнул взглядом по Берсеневой и глубоко вздохнул, возвращая лицу выражение привычного номенклатурного высокомерия.
— Товарищ…
— Берсенева, — подсказала ему докторша.
— Да, товарищ Берсенева, откуда у вас эта газета? — он брезгливо вытащил из подмышки скрученное в трубочку издание.
— Так на кухне взяла, — простодушно ответила Маргарита Сергеевна, — когда поднос вам собирала. Увидела газету, вспомнила, что утром вы интересовались прессой. Вот и прихватила на всякий случай.
— Это вы сейчас придумали? — взъярился Шмаков. — Я вам не мальчик, чтобы дурака из меня делать!
— Что, простите?
— Кто дал вам эту газету? — Геннадий Иванович грозно склонился над докторшей.
Берсенева отступила. Она даже слегка испугалась этого напора.
— Да что там такого в этой газете⁈ — в сердцах выпалила Маргарита Сергеевна.
— А то ты не знаешь⁈ — Шмаков окончательно перешел на ты. — Не валяй дурака!
Он стукнул кулаком по стене с такой силой, что над их головами жалобно зазвенели хрустальные подвески люстры.
— Ты прекрасно знаешь, что там написано. Ты ведь читала? Читала⁈
— Что вы себе позволяете⁈ — Маргарита Сергеевна продолжала пятиться. — Я позову на помощь!
Шмаков взял себя в руки. Он резко раскрутил злосчастную газету. Его толстые пальцы заметно подрагивали. Чужой немецкий текст действовал на нервы. Геннадий Иванович ткнул ногтем в жирный заголовок:
— Что это?
— Заголовок, — ответила она как ни в чем не бывало.
— Читай!
— «Brezhnevs Strategie in Gefahr: Schmakows Mission gegen den Bonner Konsens».
— По-русски читай, курица!
— «Стратегия Брежнева в опасности: миссия Шмакова против боннского консенсуса», — растерянно пролепетала Берсенева.
— Хотела, чтобы Пуговкин донос на меня в Москву отправил⁈ Кто тебе приказал? Этот интриган Кузнецов? Или, может, сам Истомин? С него станется, ни слова в простоте сказать не может. Дипломат великий! Копать под меня вздумали⁈
Маргарита Сергеевна глубоко вздохнула, наклонилась чуть вперед и впервые за весь разговор сбросила маску вежливости.
— Геннадий Иванович, прекратите этот балаган, — ее голос стал неприятным и жестким. — Вы, очевидно, начали забывать, как устроена система. Если бы под вас копали, этот номер вы бы читали не здесь, а где-нибудь на Лубянке. Или на Старой площади, прощаясь с партбилетом.
— Угрожать мне вздумала, — недобро прошипел он. — Ты…
От такой дерзости Шмаков на мгновение потерял дар речи. Номенклатурный инстинкт требовал немедленно раздавить наглую девицу, но холодный разум подсказывал: она говорит это не от себя. За ней кто-то стоит.
— Товарищ Шмаков, вы заголовком ограничитесь или хотите прочесть все, что там написано? — Маргарита Сергеевна, несмотря ни на что, последовательно гнула свою линию.
— Читай! — рявкнул он. — Хотя нет, постой… Не в коридоре же. Где тут можно спрятаться от посторонних глаз?
— Ну, можем зайти к Серафиме Павловне или ко мне в медпункт.
— Пошли к тебе.
В кабинете Маргариты Сергеевны царил идеальный порядок. За запертыми стеклянными дверцами шкафа выстроились ряды медицинских препаратов. Личные карточки сотрудников были надежно укрыты в несгораемом сейфе, а тонометр, стетоскоп и прочие приборы аккуратно покоились в деревянных лотках. Со стен, вопреки медицинской специфике, строго смотрели портреты классиков марксизма-ленинизма.
— Показуху устроили? Небось еще вчера на их месте красовались Бехтерев с Пироговым? Не прокатит! — пробасил председатель партийной комиссии.
— Тут вы не угадали, Геннадий Иванович! — спокойно ответила Берсенева. — Изначально действительно предполагалось, что в медпункте будут портреты выдающихся русских врачей. Но из Управления делами прислали только марксов и лениных. Говорят, в Варшаву вообще комплект народных артистов отправили. Так что вопросы не к нам! По этому поводу, во всяком случае.
— А вы имеете что-то против? — Шмаков недобро прищурился и указал пальцем на Ильича.
— Побойтесь Бога, вы обвинили меня в показухе, я лишь объяснила, как было на самом деле, — просто заметила Берсенева.
— Ладно, — буркнул Шмаков, тяжело опускаясь на обтянутую белым дерматином кушетку. — Был неправ. Бог с ними, с артистами. Читай давай. Только дословно, Берсенева, без этих ваших… штучек дипломатических.
Маргарита Сергеевна заняла привычное место за столом и расправила газету.
— Слушайте внимательно, Геннадий Иванович. Перевожу дословно по тексту: «Сегодняшние отношения между Москвой и Бонном стали подлинной лакмусовой бумажкой для всего мира. От того, насколько стабильными и предсказуемыми окажутся эти контакты в ближайшие годы, зависит фундаментальный вопрос доверия к СССР в западном мире. И прежде всего — в Соединенных Штатах Америки, куда в скором времени отправится Леонид Брежнев с важнейшим государственным визитом».
Шмаков насупился, его кулаки непроизвольно сжались. Взгляд партийного контролера мгновенно стал колючим. Опытный аппаратчик, он отлично понимал, куда клонит автор.
— Дальше, — коротко приказал он. — Что этот писака извлекает из визита Леонида Ильича в Штаты?
— По этому поводу он пишет следующее, — Берсенева прошлась пальцем по строчкам. — «Любая попытка советских ортодоксов закрутить гайки на немецком направлении или раздуть внутрипартийное разбирательство против архитекторов новой восточной политики будет воспринята в Вашингтоне как прямой сигнал. Сигнал о том, что Кремль недоговороспособен, а его миролюбивая риторика — лишь ширма. На кону стоит успех советско-американского саммита, и любые деструктивные шаги внутрипартийных контролеров в Бонне бьют лично по репутации Брежнева».
Лицо Шмакова медленно наливалось багровым цветом, затем становилось мертвенно-серым и снова багровело. Маргарита Сергеевна испугалась, как бы у него не случился сердечный приступ прямо здесь, в ее кабинете.
— Геннадий Иванович, давайте измерим давление, — с особой профессиональной интонацией произнесла она.
— Не отвлекайся! — рявкнул он.
— Как скажете, но я все-таки советую… Как врач…
Однако Шмаков думал о другом. Номенклатурный инстинкт, отшлифованный десятилетиями, сработал безотказно. Этот бумагомарака не просто написал аналитическую статью — он легким росчерком пера превратил возглавляемую им Комиссию партийного контроля из защитников идеологической чистоты в потенциальных саботажников задачи государственной важности.
Если сейчас его команда продолжит копать под Истомина и других «прагматиков» в посольстве — это ж надо такое придумать! — на Западе все раздуют как «бунт догматиков против курса Брежнева». И если из-за этого сорвется или хотя бы осложнится визит Леонида Ильича в США, Суслов, который и послал его сюда, самолично сотрет Шмакова в порошок. На Старой площади не прощали тех, кто допускал подобные ошибки.
— Лакмусовая бумажка, значит… — едва слышно, полушепотом произнес Шмаков, и на лбу у него выступила холодная испарина. — Чертов немец подвел меня под саботаж визита Первого лица. Хитрый гад. Понимает, куда бить.
Маргарите Сергеевне стало даже жаль сидевшего напротив нее человека. Но аппаратные игры не прощали сантиментов.
— В Москве знают?
— Это вопрос не моей компетенции, — холодно ответила Берсенева. — Но думаю, если до них еще не дошло, то это в любом случае дело пары часов.
Шмаков закрыл глаза, судорожно соображая. Паника, еще мгновение назад сжимавшая горло, уступила место холодному, циничному расчету. Он оказался между молотом и наковальней. Геннадий Иванович слишком долго выживал в партийных джунглях, чтобы вот так просто дать себя сожрать какому-то западному писаке.
Выход из ситуации несомненно существовал, но действовать нужно было крайне осторожно. «Вот ведь не хотел же я ехать в эту командировку, как чувствовал!» — думал он. «Надо было к себе прислушиваться, а не вестись на разную ерунду вроде: 'только вы сможете разрубить этот гордиев узел", — он предъявлял претензии к самому себе. — Или, "когда ты еще капиталистическую Германию увидишь⁈»
Да он бы век на нее не смотрел!
Весы судьбы в голове опытного аппаратчика пришли в движение. С одной стороны, на них лежал слепой страх — гнев Суслова, который шутить не любил и намеревался руками Шмакова развернуть вспять политику заигрываний с Западом. С другой — находилась чистая логика выживания. Если пойти по пути наименьшего сопротивления, устроить погром, объявить посольство рассадником ревизионизма и вычистить Истомина с компанией, то Михаил Андреевич, конечно, погладит по голове. Но ровно до тех пор, пока Брежнев не вернется из Вашингтона. А если визит в Америку сорвется из-за поднятого в Бонне шума? Тогда Геннадия Ивановича никто не защитит. И громче всех топить его будут именно те, кто изначально стоял за этой инициативой.
«Ну уж нет, дудки, мы поступим иначе, — решил он. — Устраивать здесь инквизицию и рубить посольские головы на радость этому немецкому борзописцу я не стану. Если я сейчас признаю, что в посольстве зреет заговор, я сам подтвержу правоту журналиста. Своими руками сделаю его провидцем, а нас — дураками».
«А если мы поступим объективно? — Шмаков криво усмехнулся, продолжая свой внутренний монолог. — Если я подготовлю нейтральный отчет по итогам проверки? Напишу, как есть: партийная дисциплина в посольстве соблюдается. Идейная чистота рядов — нет вопросов. Никаких „заговоров“. Да, укажу на мелкие недостатки. Укажу, что товарищ Истомин слабо контролирует учет рабочего времени — вот и докторша эта не своим делом занимается, — а в библиотеке парткома не хватает свежих номеров „Коммуниста“. Бухгалтерию пожурю. Ну, для приличия, чтоб проверка не выглядела липой».
Он прошелся по медпункту, чувствуя, как к нему возвращается былая уверенность. От наблюдательной Маргариты Сергеевны не укрылась эта перемена.
— А этого писаку — как там его фамилия? — мы просто выставим идиотом, — Геннадий Иванович победно взглянул на Берсеневу.
— Нойер. Очень авторитетный журналист, — тихо заметила Маргарита Сергеевна.
— Так вот, выставим этого Нойера дешевым скандалистом, который ради гонорара высасывает сенсации из пальца и путает обычные рабочие дискуссии дипломатов с политическим подпольем. Когда в Москве увидят мой отчет о безупречном морально-политическом климате в Бонне, ценность статьи обнулится. Она станет выглядеть как нелепая бульварная утка.
«И волки будут сыты, и Леониду Ильичу в карман не нагажу, — добавил Шмаков про себя. — А Суслов… Михаилу Андреевичу придется оценить, как его кадры умеют тушить пожары до того, как они разгорятся по-взрослому».
Стрелец сидел в собственном кабинете и ждал результатов запущенной им сложной комбинации. Дело было организовано так, чтобы заинтересованные лица в конце концов сами приняли верные решения. Он отлично понимал: давить на человека вроде Шмакова, уговаривать его или апеллировать к политическим интересам — абсолютно бессмысленно.
Геннадий Иванович, как и те, кто поставил перед ним задачу, сам исходил из политических интересов. Только интересы эти в корне не совпадали с линией, объявленной на XXIV съезде партии и поддержанной Генеральным секретарем. Инициаторы разгона посольства хотели во что бы то ни стало повернуть время вспять, а наступающую эпоху сосуществования двух систем вернуть в позицию непримиримого противостояния.
Поэтому теоретические споры в данной ситуации были бесполезны. Человек просто видел мир иначе, под другим углом зрения. Надо было сделать так, чтобы в ортодоксе Шмакове победил Шмаков-аппаратчик.
Вот из каких вводных исходил советник, разрабатывая свою схему по спасению посольства. Сам он пока старался не попадаться на глаза партийной комиссии, поскольку с одной стороны его особые отношения с Генсеком были дополнительным раздражающим фактором. А с другой — если все пойдет не по плану, ему придется придумывать новую схему, вот тогда он и познакомится с легендарным Шмаковым.
Телефонный звонок прервал размышления советника.
— Слушаю, — негромко произнес он, глядя в окно.
— Константин Иванович, добрый день, — промурлыкала секретарша тестя. — С вами будет говорить Арсений Дмитриевич.
— Ну здравствуй, зятек, — в трубке раздался далекий чуть приглушенный помехами, но, как обычно, властный голос Кацолапова. — Я смотрю, ты там времени зря не теряешь. Весь Бонн на уши поставил!
— О чем вы, Арсений Дмитриевич? — Стрелец еще не знал окончательного результата и не хотел раньше времени раскрывать карты. Все-таки риск был огромный.
— Альбина звонила. Газетку вот купила, — продолжал тесть. — А я ни слухом, ни духом. Успокоил бы жену. Она там с ума сходит от этой публикации. Чемоданы в Москву собирает, — в своем стиле нагнал атмосферы Кацолапов.
«Вот черт! — заметил про себя Стрелец. — И откуда она только взяла эту злосчастную газету?»
— Арсений Дмитриевич, это контролируемый маневр, — ровным, деловым тоном ответил советник. — Вы же понимаете, что обычным способом нам эту комиссию не победить. Ее члены слишком сильно заряжены на негатив. Да и времени особо не было, по правде сказать. Пришлось действовать, что называется, с колес.
— Костя, по сути я претензий не имею. Меня беспокоит другой вопрос: мне ты почему ничего не сказал? Или думаешь, что поддержка тебе больше не нужна? Вырос, значит, из детских штанишек⁈
— Не хотел вас подставлять. Риски действительно высокие. В случае если произойдет накладка, для вас будет лучше находиться в позиции человека, который ничего не знает, — признался Стрелец. — Я исходил исключительно из этого обстоятельства. Поберечь вас хотел, Арсений Дмитриевич. Замминистра иностранных дел СССР не должен иметь отношения к интригам своего зятя.
Кацолапов долго молчал, в трубке было слышно только, как он глубоко затягивается сигаретой.
— Поберечь, значит, решил… — тихо, уже без прежнего гнева произнес тесть. — Дурак ты, Костя! В таких комбинациях нелишне будет обложиться броней со всех сторон. Ну да ладно. Считай, что я оценил. А уж Мирослава Семеновна, так та и вовсе будет считать себя твоей должницей.
— Простите, Арсений Дмитриевич!
— Ладно, проехали. И что там карающая рука партии? Геннадий Иванович видел уже публикацию?
— Прямо сейчас изучает, — ответил советник.
— Ты хоть понимаешь, под какой удар себя подставляешь? — тон Кацолапова вновь стал жестким. — Если на Старой площади решат, что в посольстве зреет заговор, тебя не просто из МИДа вышвырнут. Тебя под конвой — и на Лубянку вслед за этим придурком Ледниковым. А ведь слыл умным человеком… Докажи потом, что это была игра.
— Не решат, — уверенно возразил Басов. — В этом и суть элегантности маневра. Фамилия Шмакова стоит прямо в заголовке. Нойер выставил заговорщиком против генеральной линии партии именно его. Так что «человеку-топору» сейчас есть о чем подумать: либо медаль от Суслова, либо партбилет на стол от Брежнева. А он, по мнению Кузнецова, далеко не дурак! И сейчас Шмаков должен быть больше всех заинтересован в сохранении статус-кво в Бонне.
— Ну да, ну да! Ты его еще гарантом разрядки назови, — съязвил Арсений Дмитриевич.
— Именно, — подтвердил Басов. — У Шмакова теперь нет выбора. Чтобы доказать свою лояльность, он сам объявит статью гнусной провокацией Запада, направленной на срыв скорого визита Леонида Ильича в США. А раз это провокация — он подготовит нейтральный отчет по боннской проверке, напишет что-нибудь такое: в посольстве царит идейная чистота и четко выполняются директивы Москвы, а Нойера обзовет дешевым скандалистом. Шмаков своими руками закроет дело и подтвердит, что никаких ревизионистов в Бонне нет.
— Красиво… Черт возьми, я бы даже сказал, элегантно, — в голосе Кацолапова послышалось неподдельное, чисто профессиональное уважение. — Ты мне отчетик и газетку эту сегодня до конца дня передай. Доложу Андрею Андреевичу.
— Может, не стоит?
— Стоит. Он оценит. Хотя конечно, так как оценит эту историю Леонид Ильич, никто не сможет. Даст Бог, сам ему расскажешь при случае.
Маргарита Сергеевна закрыла дверь медпункта на ключ, дважды повернув его в замке, и только после этого позволила себе облегченно выдохнуть. Маска исполнительной и слегка испуганной докторши, которую она так тщательно удерживала перед Шмаковым, мгновенно исчезла. Лицо ее стало сосредоточенным и строгим.
Она не стала провожать Шмакова — сам найдет дорогу. Вместо этого Берсенева уверенно свернула в крыло здания, которым пользовалась резидентура.
Кузнецов сидел за девственно чистым столом и курил без передыха. Перед ним громоздилась переполненная пепельница и стояла чашка остывшего чая. Увидев Маргариту Сергеевну, он заметно оживился. От наблюдательного Игоря Прокопьевича не укрылось, что его посетительница была довольна.
— Ну? — коротко спросил он. — Как там наш лесоруб? Все еще машет топориком или призадумался?
— Призадумался и очень крепко, — Маргарита Сергеевна прошла к креслу напротив и присела, аккуратно расправив юбку. — Операция «Газета» прошла как по маслу. Фамилию свою он в заголовке выхватил сразу, я еще даже поднос с закусками не успела поставить на стол. Тут его номенклатурное чутье не подвело. В панике потащил меня в приемную, но прямо у двери его скрутило не по-детски. В итоге пошли в медпункт читать статью.
Кузнецов удовлетворенно хмыкнул, затянулся сигаретой и выпустил тонкую струю дыма к потолку.
— И как он отреагировал на пассаж про лакмусовую бумажку и визит Леонида Ильича в Штаты?
— По классике, — на губах Берсеневой появилась холодная улыбка. — Сначала побелел, потом побагровел. Я даже испугалась, что его инфаркт хватит. Надо отдать должное, быстро осознал, что попал на растяжку. В общем, картина в его голове качнулась в правильную сторону.
— Неужели решил сдать назад? — Кузнецов подался вперед, опершись локтями о стол.
— Как бы не так! Он решил переиграть Нойера его же картами, — Берсенева покачала головой, вспоминая ход мыслей председателя парткомиссии. — В Шмакове, как и предполагал Константин Иванович, победил хитрый аппаратчик. Теперь, чтобы выгородить себя, он станет защищать нас.
— Гениально! — выдохнул Кузнецов. — Наш Костя — настоящий гроссмейстер, черт меня дери. Так точно просчитать психологию этого партийного инквизитора…