«СТРАТЕГИЯ БРЕЖНЕВА В ОПАСНОСТИ»
Тяжелая дубовая дверь переговорной беззвучно отворилась, и на пороге появился Алексей Федорович Истомин. Как всегда, он выглядел безупречно — словно и не было раннего визита в ведомство федерального канцлера.
Он окинул помещение изучающим взглядом, отметил пустые бутылки из-под «Боржоми», и разомлевшего Пуговкина. Истомину стало любопытно, отчего Геннадий Иванович Шмаков выглядит несколько смущенным. От кого-кого, а от него Истомин подобной слабости не ожидал.
— Доброе утро, коллеги! — ровным, бархатистым голосом произнес посол, проходя в комнату. — Простите, что заставил вас ждать. Однако дела государственной важности не терпят отлагательств. К счастью, как я вижу, Серафима Павловна не дала вам заскучать с дороги.
При появлении посла Шмаков мгновенно подобрался. Маска хмурого «человека-топора» снова заняла привычное место на его лице, не оставив и следа от минутной слабости. Он важно поднялся со своего места, одернул пиджак и протянул Истомину руку.
— Здравствуйте, Алексей Федорович, — без намека на эмоции ответил председатель партийной комиссии. — Понимаем. Работа в капиталистическом окружении требует держать руку на пульсе. Однако время идет, и нам пора переходить от чая и воспоминаний к официальной части нашего визита. Партия поставила перед нами жесткие сроки и конкретные задачи.
Услышав слова шефа, Пуговкин торопливо отставил недопитую чашку на стол и выпрямился, стараясь придать своему похмельному лицу максимально суровый и исполнительный вид. Лишь Анна Никаноровна Бурая внешне никак не изменилась — она изначально сидела как натянутая струна.
— Абсолютно с вами согласен, Геннадий Иванович, — Истомин мягко улыбнулся, садясь напротив Шмакова. — Мы полностью в вашем распоряжении. Рабочие места для вас подготовлены, архивы — к вашим услугам, а сотрудники получили указание оказывать вашей группе всяческое содействие. Мы заинтересованы в этой проверке не меньше вашего. Свежий взгляд из столицы всегда полезен, особенно сейчас, когда советско-германские отношения выходят на принципиально новый, стратегический уровень.
Слово «стратегический» Истомин намеренно выделил интонационно и пристально посмотрел Шмакову в глаза. Это был явный намек на то, что посольство в Бонне занимается не мелкой текучкой, а большой политикой, санкционированной на самом верху.
Шмаков этот вызов принял. Внутренне он все еще злился на самого себя за то, что позволил болтовне секретарши пробить свою профессиональную броню. Директива, лежавшая в его кармане, требовала крови, а отступать «человек-топор» не привык.
— Рад слышать, товарищ посол, — Геннадий Иванович взял инициативу в свои руки. — Предлагаю начать без раскачки. Мои люди — Савелий Петрович и Анна Никаноровна — немедленно займутся проверкой финансовой отчетности и личных дел аппарата. Меня в данный момент интересует деятельность вашего политического советника товарища Басова. Где он, кстати? Мне хотелось бы лично ознакомиться с его аналитическими записками за последний квартал.
В переговорной на секунду установилась тишина. Истомин даже не моргнул, хотя прекрасно понимал: Шмаков бьет точно в цель, которую ему наметили на Старой площади. Инициаторов партийной комиссии явно беспокоили прямые контакты, установившиеся после недавнего визита между Генсеком и советником. Кремлевские старожилы не хотели допускать в ближний круг неизвестных им, не проверенных, чужих людей.
— Разумеется, Геннадий Иванович, — совершенно спокойно ответил Истомин. — Большая часть материалов Константина Ивановича будет у вас на столе через полчаса. Но должен вас предупредить: некоторые из его отчетов носят характер особой государственной важности и доступ к ним невозможен без визы министра, а то — и самого Генерального секретаря. Думаю, вы, как историк партии, прекрасно понимаете, о чем я говорю.
Шмаков внутренне чертыхнулся. Посол оборонялся мастерски, выставляя Басова чуть ли не ключевой фигурой, чьи действия завязаны напрямую на высшее руководство страны. Пустить под нож такого человека, не имея стопроцентных, железобетонных улик в двурушничестве, было чистым самоубийством.
Пока в Бад-Годесберге разворачивался этот сложнейший дипломатический поединок, в самом центре Бонна, в тихом номере отеля, Фридрих Нойер дописывал свою взрывную статью. Время приближалось к полудню, и его убойный материал потихоньку приобретал свой окончательный вид.
От сигаретного дыма и запредельной концентрации начинало покалывать в висках. Но усталости не было — ее полностью вытеснил чистый, яростный азарт. Времени до сдачи материала оставалось совсем немного.
Нойер особое внимание уделил главному козырю — экономической выгоде новой восточной политики для самой Федеративной Республики. Он подробно расписал, что значат для немецкой индустрии дешевые советские ресурсы. С точки зрения журналиста, Германия получала уникальный исторический шанс, возможность, которая открывается раз в столетие. И именно в тот момент, когда обе стороны подошли к заключению исторического союза, в самой Москве активизировались консервативные партийные силы.
«По сведениям из надежных правительственных источников, вчера в Бонн прибыла из Москвы специальная комиссия партийного контроля, — видавшая виды перьевая ручка Нойера буквально летала по листу бумаги. — Целью высокопоставленных ревизоров, возглавляемых известным своей жесткой ортодоксальной линией Геннадием Шмаковым, является потенциальная смена ключевых фигур в советском дипломатическом представительстве в Федеративной Республике. Очевидно, что определенные круги в советском руководстве, до сих пор мыслящие категориями жесткого противостояния, пытаются взять под контроль, затормозить, а то и вовсе поставить крест на той огромной работе, которую проводит нынешний состав дипмиссии во главе с послом Истоминым».
Нойер сделал паузу, перечитал написанные строки и удовлетворенно кивнул. Фамилия Истомина прозвучала, теперь нужно было аккуратно ввести в игру Басова, но сделать это так, чтобы московские чистильщики не смогли использовать статью как компромат.
«Политический советник Басов, к которому наше издание обратилось за комментарием, был вынужден признать, что комиссия действительно прибыла в Бонн. Однако он отметил, что сам факт ее появления не должен вызывать беспокойства. Партийный контроль — это нормальная советская практика, а люди, которым ЦК доверил столь ответственную миссию, являются профессионалами высочайшего класса и всегда действуют исключительно в интересах государства, а не отдельных политических групп. В боннских политических кругах Константин Басов известен своим нестандартным подходом к работе, умением находить компромиссы и глубоким пониманием немецкой специфики. Его принципиальность и редкий талант любую сложную ситуацию оборачивать на пользу СССР в свое время были особо отмечены советским лидером Леонидом Брежневым».
Нойер затянулся остывшей сигаретой. Оставался самый сложный узел — Ледниковы. Информацию об их аресте Айзенберг получил по своим каналам, и журналист должен был преподнести этот факт как главную провокацию сил, стремящихся сорвать двухсторонний диалог. При этом ему требовалось филигранно балансировать на грани, ни в коем случае не выдавая собственной осведомленности.
«Слухи об аресте Ледниковых — высокопоставленного советского дипломата и его супруги, — которые в последние часы активно циркулируют в кулуарах Бундестага, лишь подтверждают худшие опасения аналитиков, — строчил Нойер. — Похоже, мы наблюдаем скоординированную попытку радикальных игроков — как в Восточном Берлине, так и в Москве — разрушить хрупкий мост доверия. Циничный размен Ледниковых, организованный Штази, и последовавшее за этим давление на советское дипломатическое ведомство в Бонне — это не локальный инцидент. Это прямой саботаж новой восточной политики. Если миссия Шмакова закончится разгромом посольства Истомина и заменой карьерных дипломатов политическими назначенцами, последствия для европейской стабильности окажутся катастрофическими».
Фридрих закрыл колпачком перо любимой ручки. Статья была готова. Она получилась именно такой, как просил Айзенберг: конкретной, хлесткой, с безупречной политической логикой. Но главное — этот материал полностью переворачивал ситуацию для комиссии Шмакова. Теперь любой агрессивный шаг партийного контроля против Басова или Истомина в глазах западной общественности и немецкого правительства выглядел бы как признание в саботаже и слабости.
Выделенный для работы комиссии кабинет в конце коридора на втором этаже посольства в Бад-Годесберге встретил Шмакова и его людей приятной прохладой и почти стерильной тишиной. Окна выходили во внутренний двор — никакого уличного шума, никаких лишних глаз. На стандартном дубовом столе уже громоздились три пухлые папки из плотного серого картона. На каждой из них аккуратным почерком референта было выведено: «Политический отдел. Аналитические записки и отчеты. Копии».
Геннадий Иванович обреченно опустился в глубокое кожаное кресло и первым делом потянулся к бутылке «Боржоми», которую предусмотрительная Серафима Павловна распорядилась поставить на рабочий стол вместе с парой стаканов. Ледяная, колючая минералка обожгла пересохшее горло, и Шмаков наконец-то почувствовал, как тупая, изматывающая боль в затылке начинает медленно отступать. В голове прояснялось. Вместе с физическим облегчением возвращалась и его привычная аппаратная злость.
— Савелий Петрович, — не оборачиваясь, хрипло бросил Шмаков. — Заприте дверь изнутри. Присаживайтесь. Будем смотреть, что тут за апостолы геополитики собрались.
Пуговкин, чье лицо после ледяной воды и двух чашек крепчайшего кофе тоже приняло осмысленное выражение, поспешно опустился на стул напротив.
Анна Никаноровна Бурая направилась в бухгалтерию. В первую очередь она намеревалась проверить ведение строгого учета валютных средств, начисление и выплату заработной платы сотрудникам, оплату аренды помещений, коммунальных услуг, содержание автопарка и представительские издержки. Последние ее интересовали особенно. Именно здесь Бурая рассчитывала обнаружить статьи расходов, которые впоследствии сможет трактовать двояко.
Однако Анну Никаноровну ждало жестокое разочарование. Бухгалтерские документы зарубежных представительств Советского Союза относились к категории секретных. Ответственные сотрудники давали подписку о неразглашении и находились под постоянным контролем со стороны резидентуры КГБ, так как через финансовые ведомости можно было отследить реальный кадровый состав и специфические расходы миссии. Бурая необходимым допуском не обладала.
Ситуация возникла патовая. С одной стороны, посольство могли заподозрить в намеренном желании скрыть реальное положение дел, с другой — эта бухгалтерия была настоящей находкой для любой иностранной разведки.
Уязвленная и злая, Анна Никаноровна была вынуждена ни с чем вернуться в выделенный комиссии партконтроля кабинет. Порог она переступила с таким видом, словно только что лично раскрыла заговор империалистов в самом сердце дипмиссии.
— Геннадий Иванович, это немыслимо! — эмоционально заверещала Бурая, с грохотом опуская свою любимую сумку на край стола. — Посольский бухгалтер по самые уши забаррикадировался комитетскими инструкциями, как будто партия у нас уже ничего не значит. Меня близко не подпустили даже к зарплатным ведомостям! Заявили, мол, не имею соответствующего допуска. Это уже какое-то государство в государстве получается! Нахалы прикрываются чекистами, чтобы сорвать партийный контроль!
Шмаков недовольно поморщился. Бурая прервала его на самом интересном месте. Он как раз дочитывал аналитическую записку Басова, в которой тот обосновывал необходимость привлечения дополнительных кредитов для советской легкой промышленности. Логика советника — человека, с которым он еще не был знаком, но который должен был стать одной из главных мишеней карающего меча партии, — Геннадия Ивановича по-настоящему увлекла. Он и сам на досуге не раз задумывался о том, что пришло время менять подходы к организации производства и распределению материальных благ. Но в отличие от Басова сделать свои крамольные умозаключения достоянием общественности так и не решился.
С каждым очередным послевоенным годом уровень жизни советских людей рос, а вместе с ним — и желания, и устремления к более сложной, комфортной жизни. У специалиста по истории партии хватало внутреннего цинизма, чтобы признать очевидное: великие цели построения коммунизма могут элементарно разбиться о быт. И тогда уже не мировой империалистический заговор, а простая советская баба станет могильщиком первого в мире пролетарского государства.
— Уймитесь, Анна Никаноровна, — раздраженно пробасил Шмаков, осадив ревизоршу взмахом ладони. — Не нам с вами учить Андропова, как писать инструкции. По большому счету, бухгалтер прав. Если бы они открывали свои платежные ведомости каждому партийному инструктору, половина Лэнгли осталась бы без работы еще до обеда. Спорить с Комитетом из-за представительских расходов или путевых листов посольского гаража — верный способ свернуть себе шею. Не там копаете. Садитесь и лучше посмотрите вот сюда.
Он развернул к ней первую папку. На титульном листе красовалась одобрительная виза Генерального секретаря. Шмаков постучал толстым указательным пальцем по строчкам докладной записки политического советника.
— И так везде, — Шмаков от души стукнул кулаком по столу. — Вся их деятельность — открытая книга для Генсека. Более того — одобрена и инициирована им. Понимаете, о чем я говорю?
В комнате установилась мертвая тишина. Похоже, все трое думали об одном и том же. Первой нарушила молчание Анна Никаноровна.
— Так я не поняла, а кто здесь расстрельнная команда: мы или они?
Шмаков гомерически расхохотался.
— За что, Анна Никаноровна я вас особенно ценю, так это за умение выдавать исчерпывающие формулировки, — сквозь смех заметил он. — Выглядит, нас с вами основательно подставили.
Пуговкин побледнел. Он с самого начала рассматривал эту командировку как своего рода трамплин, как мощный карьерный толчок. Разбираться в сути происходящих вокруг посольства процессов Савелий Петрович не хотел, да и не собирался, твердо придерживаясь принципа: меньше знаешь — лучше спишь. И вот, пожалуйста, — такого поворота он не пожелал бы и врагу.
Теплый июньский день подходил к концу. На улице было парко, а обещанный синоптиками дождь все никак не начинался. Ироничные горожане в который раз шутили, дескать, единственный верный прогноз заключается в том, что все последующие окажутся ложными.
И тем не менее дождь все-таки хлынул. Он застал Альбину на выходе из парфюмерной лавки в самом центре города. В руках она сжимала небольшой, элегантно упакованный сверток с французским мылом, но даже этот милый символ буржуазного быта не мог заглушить нараставшую внутри тревогу. Посольский квартал с самого утра гудел как растревоженный улей — прилет грозной московской комиссии под руководством «человека-топора» наполнил привычную жизнь дипмиссии неприятными ожиданиями.
Заскочив под навес газетного киоска, чтобы спрятаться от дождя, Альбина краем глаза зацепила свежую, еще пахнущую типографской краской передовицу западногерманской Berliner Zeitung. Громкий заголовок бросался в глаза: «Brezhnevs Strategie in Gefahr: Schmakows Mission gegen den Bonner Konsens» — «Стратегия Брежнева в опасности: миссия Шмакова против боннского консенсуса».
Недолго думая, она выгребла из кошелька мелочь, высыпала ее прямо на прилавок и едва ли не вырвала газету из рук киоскера. Огибая лужи, она бросилась к ближайшему кафе.
Альбина внимательно вчитывалась в строки, написанные Фридрихом Нойером. Она уже была знакома с публикациями этого западноберлинского журналиста, читала его книги, полные антивоенного пафоса и отличавшиеся непривычным взглядом на прошедшую войну, которую Нойер рассматривал прежде всего как огромную человеческую трагедию.
Но то, что она видела перед глазами сейчас, не укладывалось у нее в голове. Даже от него Альбина не ожидала такой бескомпромиссной смелости. Журналист открыто обвинял «консервативные партийные силы из Москвы» в попытке разрушить хрупкий мост доверия между ФРГ и СССР. Самым пугающим для нее стало то, что в статье она увидела фамилию собственного мужа. Нойер выставил Костю едва ли не архитектором новой восточной политики, прагматиком высшего пилотажа и — что окончательно лишило ее равновесия — любимцем самого Генерального секретаря Брежнева. Газета едва не выскользнула из ослабевших рук.
«Господи, Костик… Что же такое происходит? — в панике думала она, чувствуя, как к горлу подступает ком. — Это же конец. За подобные публикации Старая площадь тебя в порошок сотрет…» «Стоп! Не паникуй! Твой Костя знает, что делает!» Противоречивые эмоции сменяли друг друга с пугающей быстротой.
Ей нужно было срочно услышать отца — единственного, кто до тонкостей разбирался в номенклатурной кухне и мог объяснить, что происходит на самом деле. Бросив на стол деньги за нетронутый кофе, Альбина выскочила на улицу, поймала такси и помчалась домой.
Едва переступив порог, жена советника кинулась к телефону. Несмотря на то что в Москве уже наступал вечер, она заказала рабочий номер отца. После получасового ожидания ей наконец дали Москву. Секретарша немедленно соединила ее с Арсением Дмитриевичем.
— Альбиночка? Доченька, что случилось? — в трубке раздался спокойный и бесконечно родной голос папы, заместителя Министра иностранных дел СССР Арсения Дмитриевича Кацолапова. — Не забывай, милая, что ты на открытой линии…
— Папа! Папа, тут катастрофа! — другая на ее месте уже разрыдалась бы, но Альбина была дочерью своих родителей. Она сумела быстро взять себя в руки. — Я тут по городу прогуливалась, случайно заметила одно интересное… издание…
— Вот как? Не напомнишь название?
— «Стратегия Брежнева в опасности: миссия Шмакова против боннского консенсуса», — выпалила она название статьи.
— Милая, успокойся, прошу тебя! Название газеты вспомни, пожалуйста.
— Berliner Zeitung.
— Снова этот Нойер…
— Откуда ты знаешь?
— Больше некому, — Кацолапов негромко рассмеялся на том конце провода. — Этот главный голос Шпрингера.
Альбина поняла, что ничего не поняла, но реакция отца заставила ее взглянуть на жизнь веселее.
— Ай да зятек! — в голосе Арсения Дмитриевича послышалось неподдельное уважение.
— Так ты читал?
— Можно и так сказать, — неопределенно ответил он.
— Ничего не понимаю, — окончательно растерялась Альбина.
— Девочка моя, все нормально. Нет! Все просто великолепно! Ладно, доча, что маме передать?
— Что маме передать⁈ — взъярилась она. — Привет!
Альбина бросила трубку на рычаг.
В дверь посольского кабинета, выделенного комиссии партийного контроля, тихо, но настойчиво постучали.
— Савелий Петрович, окажи любезность, открой, — то ли попросил, то ли приказал Шмаков.
Пуговкин неохотно поднялся со своего места, медленно подошел к двери и зачем-то спросил:
— Кто там?
— Маргарита Сергеевна, — стоявшая в коридоре Берсенева опешила от неожиданности. — Я от Серафимы Павловны…
Подобные кульбиты в посольстве были не в ходу. Маргарита Сергеевна на всякий случай сделала два шага назад, опасаясь получить створкой по лбу.
— Вы, наверное, проголодались? Я принесла вам чай и прессу, — несмело прошептала она из коридора.
Пуговкин наконец справился с замком. Берсенева, вытянувшись как струна, стояла перед ним с огромным подносом, на котором уместились внушительный чайник, чашки, сахарница и три порции сосисок в тесте — из той самой закусочной в парке, о которой накануне так аппетитно рассказывал кремлевским гостям Игорь Прокопьевич Кузнецов На самом краю лежал пресловутый выпуск Berliner Zeitung.
— Вот, Игорь Прокопьевич, просил угостить вас едой простых немцев. Как по мне, лучший перекус на каждый день.
Маргарита Сергеевна аккуратно, стараясь, чтобы чашки по возможности не звенели, прошла в кабинет и поставила поднос на стол.
— Приятного аппетита, товарищи!
— Похвально! — одобрительно пробурчал Шмаков. — А это что такое?
Геннадий Иванович хоть и не был силен в иностранных языках, но свою собственную фамилию в заголовке разобрал сразу.