РЫЖИЙ КОНВЕРТ
Игорь Прокопьевич долго думал, прежде чем принял окончательное решение, где лучше разместить партийную комиссию. В конце концов он остановился на компромиссном варианте. Товарищей Шмакова и Пуговкина резидент определил в специально снятую квартиру на окраине Бад-Годесберга. А Анну Никаноровну Бурую поселил в пансионате напротив. Сделал он это намеренно.
Между старым партийным волком и молодым комсомольским выдвиженцем непременно должен был возникнуть конфликт. Кузнецов готов был голову отдать на отсечение, что Пуговкину будет чрезвычайно интересен новый мир, и это станет раздражать ортодоксального Шмакова. Плюс быт — ухаживать за собой мужчинам придется самостоятельно. Их привычки непременно столкнутся друг с другом.
Анне Никаноровне, наоборот, будет за чем понаблюдать, сравнить особенности жизненного уклада и прочие мелочи. Пансион хоть и не имел статуса гостиницы, но отличался великолепным сервисом, хорошими завтраками, и, самое главное, для Бурой нашлась просторная комната с собственной ванной. Спасибо Серафиме Павловне, постаралась.
Впереди гостей ждал протокольный ужин. А пока члены делегации осваивались в своих временных жилищах, Истомин и Кузнецов курили около автомобилей и обменивались впечатлениями о вновь прибывших.
— Игорь Прокопьевич, может, стоило все-таки поместить Шмакова в пансион? — поделился сомнениями Истомин. — Все-таки председатель.
— Нет! — не согласился Кузнецов. — Комната в пансионе и трехкомнатная квартира в конечном итоге чисто психологически не выдержат сравнения, и перевес останется за квартирой, неважно что там живут двое. Поселить его в этой квартире одного — обвинят в расточительности, скажут, что подкуп. Селить такую солидную женщину как Бурая с Пуговкиным — тоже сомнительно. А так, пусть теперь получают удовольствие друг от друга.
Ну и хоромы, Геннадий Иванович! — восторженно донеслось из гостиной. — Тут в прятки играть можно!
Пуговкин, не снимая ботинок, ринулся осматривать квартиру.
— Ну и хоромы, Геннадий Иванович! — Да тут в прятки играть можно!
Савелий Петрович с восторгом промчался по комнатам, подергал шпингалеты на окнах, но так и не понял, как они открываются, заскочил в санузел, несколько раз спустил воду в унитазе, пристально наблюдая за тем, как формируется мощная водяная воронка, радостно пощелкал выключателями. Все было другое, непривычное, непохожее на то, что осталось дома.
— Геннадий Иванович, вы не против, если я возьму спальню с окнами на улицу?
— Это я возьму спальню с окнами на улицу, — не подумав, раздраженно ответил Шмаков.
— Конечно! Как скажете! Там посольские ждут…
— Пусть ждут, — отрезал Шмаков.
Он зашел в спальню с окнами на улицу и тут же пожалел о своем опрометчивом выборе. Холодные неоновые огни вывески пансиона напротив, в котором поселили Бурую, нагло проникали в комнату, лишая ее малейших признаков приватности. Геннадий Иванович задернул шторы, включил свет. Стало уютнее, но теперь его раздражал другой недостаток — доносившийся снизу шум города.
Спальня, от которой Шмаков отказался, выходила в тихий двор, и в ней стояла мертвая тишина. Пуговкин с лету плюхнулся на кровать. Пуховая перина под ним приятно просела. Он упал на спину и, раскинув руки, застыл в позе морской звезды. Савелий Петрович был доволен. Для того чтобы заснуть, ему требовалась полнейшая тишина, но признаваться в этом старшему товарищу не стоило. Поэтому он поступил по классической схеме: выбрав спальню первым, Савелий Петрович нарушил субординацию. Наблюдения за временным шефом позволили ему сделать вывод, что Геннадий Иванович не потерпит подобных вольностей. Так оно и вышло.
Пока Пуговкин блаженствовал на пуховой перине, Шмаков тяжело топал по квартире. Судя по звукам, Геннадий Иванович безуспешно пытался совладать с немецкой инженерией, стараясь наглухо закрыть окна, чтобы хоть как-то заглушить какофонию вечернего города. Наконец за стеной что-то глухо стукнуло, и воцарилась относительная тишина.
Пуговкин посмотрел на часы: стоило поторопиться, посольское начальство уже полчаса ждало их во дворе. Выходило неудобно, все-таки не мальчики, а целый посол с резидентом. Савелий Петрович энергично вскочил, отряхнулся, поправил узел на галстуке и вышел в гостиную. Шмаков угрюмо сидел за круглым обеденным столом, не включая света.
— Опаздываете, товарищ Пуговкин, — едко заметил он.
Савелий Петрович хотел было оправдаться, но потом решил, что этого делать не стоит.
— Идем? — только и смог сказать он.
Молча они спустились к выходу, где их уже давно поджидали Истомин и Кузнецов. Рядом, поджав губы, стояла Анна Никаноровна Бурая. На ней был строгий синий костюм с белым кантом по лацкану и симпатичные чехословацкие туфли из коричневой кожи, выделанной под крокодила. Чуть выступая за край, на них поблескивали прямоугольные золотые пряжки.
— Как устроились, товарищи? — с подчеркнутым радушием осведомился Кузнецов, гася сигарету о край чугунной урны. — Анна Никаноровна вот удовлетворена своими условиями.
Его цепкий взгляд мгновенно зафиксировал и недовольный вид Шмакова, и подозрительно радостное лицо Пуговкина.
— Нормально устроились, товарищ Кузнецов, — сквозь зубы процедил Шмаков, вытаскивая из кармана пачку «Примы». — По-спартански. Но партийному человеку излишества ни к чему. Шумновато, правда.
— К сожалению, не все в наших руках. Пока не можем похвастаться собственным посольским городком, поэтому приходится довольствоваться арендованным жильем, — миролюбиво заметил Истомин.
— Учтем, Геннадий Иванович, обязательно учтем и примем меры, — произнес Кузнецов. — Когда в следующий раз приедете к нам с инспекцией.
— Ну это вы, Игорь Прокопьевич, погорячились. Боюсь, следующего раза не будет, — многозначительно заявил Шмаков.
— «Нам не дано предугадать…» — отшутился Истомин. — Товарищи, предлагаю пройтись до ресторана пешком. Здесь недалеко. Не стоит зазря гонять казенный транспорт.
Тяжелая дубовая дверь ресторана «Gasthof zum Adler» — «Постоялый двор у Орла» — распахнулась перед нашей компанией. Внутри царил тот особый, бюргерский уют, который не менялся столетиями: темные деревянные панели с филенками на стенах, начищенная до блеска медная утварь, камин, облицованный старинным темно-зеленым кафелем с грациозными оленями на нем, домотканая полосатая дорожка, отполированные тысячами локтей дубовые столы и дубовые лавки с мягкими подушками по периметру.
Администратор радушно приветствовал гостей.
— Господин Кузнецов, добро пожаловать в «Gasthof zum Adler». Как вы и бронировали, столик около камина ждет вас, — мужчина с бакенбардами указал рукой в глубину зала. — Пройдемте, пожалуйста, за мной.
Игорь Прокопьевич и без слов понимал, что место произвело впечатление. Он специально выбрал типичный немецкий гастхаус, хотел избежать универсального европейского стиля, который все больше входил в моду. Краем глаза резидент видел, как Савелий Петрович старается запомнить мельчайшие детали — скорее всего, рассчитывает воспроизвести увиденное дома, если появится такая возможность. «Все-таки наши комсомольцы жадные до жизни, до всего нового», — с одобрением подумал Кузнецов.
Геннадий Иванович делал вид, что ему вся эта экзотика абсолютно неинтересна, но и он был впечатлен. Кузнецов отметил, с каким выражением лица Шмаков приложил ладонь к подточенной временем и жучками дубовой панели. Его строгое лицо на мгновение посветлело и потеплело.
Анна Никаноровна явно переживала культурный шок от обилия красивых и дорогостоящих деталей. Игорь Прокопьевич вполне наглядно представил, как работает ее внутренняя электронно-вычислительная машинка.
— Прошу, товарищи, располагайтесь, — Истомин мягким жестом пригласил членов партийной комиссии занять места за столом. — Здесь подают отличный традиционный вестфальский ужин. Никаких излишеств, все очень достойно и, главное, вкусно.
Когда принесли меню, Истомин не сдержался и обратил внимание гостей на то, что в следующем году ресторану исполняется триста лет.
— Меню у них, конечно, на… на немецком, — проворчал Геннадий Иванович, брезгливо прикоснувшись указательным пальцем к тисненой кожаной папке. — Ты, Савелий, давай, переведи, чего тут у них попроще есть. Картошка с мясом имеется?
— Имеется, Геннадий Иванович, — университетских знаний немецкого Пуговкину хватило, чтобы быстро разобраться. — Вот, пожалуйста: тушеная свинина по-вестфальски с разварным картофелем и квашеной капустой.
— Традиционная немецкая крестьянская еда, — заметил Истомин.
— И что, они подают в ресторанах крестьянскую еду за такие деньги? — ужаснулась Бурая.
— Так, Анна Никаноровна, все от земли вышли: и мы, и они, и французы, и все остальные, — философски заметил Кузнецов.
Видно было, что Анне Никаноровне требовалось время, чтобы осмыслить услышанное.
— Вот, если хотите, можно заказать картофельные драники с тушеной капустой, — продолжал резидент.
— Ну, драники я и сама могу, если что…
— Тогда попробуйте рейнскую форель, не пожалеете, — подсказал Истомин.
— А я возьму себе драники, хочу, чтобы Анна Никаноровна попробовала кусочек и сравнила, похожи ли они на наши, — сделал свой выбор Кузнецов. — А вы, Савелий Петрович?
Савелий Петрович Пуговкин замялся на долю секунды. Его комсомольский азарт и тайное желание приобщиться к неизведанному требовали заказать что-то подчеркнуто сложное, такое, чего точно не подавали в столовой ЦК. Он быстро пробежал глазами по готическому шрифту немецкого меню.
— А я, пожалуй, рискну, — с легким щегольством произнес Пуговкин, стараясь, чтобы его голос звучал непринужденно. — Возьму Westfälischer Pfefferpotthast.
— О, традиционное вестфальское жаркое из говядины с каперсами, лимоном и большим количеством перца, — оценил Истомин. — У вас отличный вкус, Савелий Петрович. Но имейте в виду, блюдо острое.
— Предлагаю по бокальчику хорошего местного пива, а для Анны Никаноровны немного прохладного рислинга, — продолжил Кузнецов.
Спорить никто не стал.
Разговор потихоньку перешел в плоскость реальных проблем.
— Вот смотрю я на все это великолепие и думаю, — промокая накрахмаленной салфеткой пивную пену с губ, с обличительным пафосом заметил Шмаков. — Это ж и Ледниковы начинали с таких вот походов по ресторанам. И к чему это в итоге привело, товарищи?
— Если уж быть до конца откровенным, — Кузнецов принял вызов на себя. — Юрий Антонович не жаловал общепит. Поверьте, я знаю, о чем говорю.
— И о чем ты говоришь? — в обычной своей манере, сразу переходя на «ты», задал вопрос Шмаков.
— Предлагаешь перейти на «ты»? — Кузнецов только и ждал этого момента.
— Ну… Да… — отступать было поздно, Шмаков снова погорячился, но чужая страна выводила его из душевного равновесия.
— Так вот, Геннадий Иванович, скажу тебе честно: Ледниковы по ресторанам не ходили. Да и все наши посольские стараются экономить каждую копейку. Так что рестораны — это для особого случая. Как сегодня, например! А так, при большом желании — чашка кофе со штруделем или сосиска в тесте. У нас в парке около посольства, кстати, продают. От восьмидесяти пфеннигов за штуку. Отличный обед, особенно с горчичкой!
— Тогда чего он поперся к этим штазям?
— Из идеологических соображений, якобы… Вопрос, конечно, интересный. Товарищи на Лубянке, полагаю, разберутся. Но из того, что нас здесь насторожило и принудило принять меры к разработке…
— Что-то ты темнишь, Игорь Прокопьевич, Ледников — птица слишком высокого полета, чтобы ты мог на свой страх и риск взять его в разработку без санкции Москвы. А я перед командировкой с документами знакомился и ничего подобного не видел.
— Тут ты, Геннадий Иванович, прав. Но я за Ледниковым и не следил…
— Не понял?
— Я вплотную занялся его женой. Для этого мне не нужно было ждать ни разрешений, ни согласований. Это — наша рутина! Ежедневная работа по поддержанию чистоты рядов и идеологической… девственности, если хочешь!
Шмаков опустошил бокал. Истомин сделал незаметный жест рукой, и перед партийным начальником появилась порция свежего пива.
— За встречу, товарищи! — Алексей Федорович произнес тост.
Шмаков придвинул к себе свежий бокал, посмотрел на пенную шапку, затем перевел тяжелый взгляд на Истомина, словно взвешивая, стоит ли принимать этот дипломатический жест.
— За встречу! — ответил Геннадий Иванович, хотя в глубине души остался уверен: доверять этому холеному черту не стоит.
— Простите, Анна Никаноровна, — Кузнецов обратился к ревизору, — но мы здесь все люди взрослые. Марфа Григорьевна попалась… на секс-игрушках. А потом по классике: фиксация, шантаж, результат…
— На чем? — вылупил глаза Савелий Петрович, который до этого в общей беседе участия не принимал, предпочитая разглядывать интерьер и посетителей, но ушки на макушке держал.
— На секс-игрушках, — спокойно повторил Игорь Прокопьевич. Он был уверен, что Савелий Петрович неплохо знает, что это такое.
— Она их что?..
— Неужели спекулировала в Москве?..
— Ну что вы, товарищи, — резидент выдержал театральную паузу. — Не стоит так усложнять. Марфа Григорьевна пользовалась ими… по назначению.
Анна Никаноровна покраснела так, что от ее алых щек можно было прикуривать. Даже Шмаков почувствовал себя неудобно. Говорить за столом на подобные темы, да еще в присутствии женщины, было как-то не идеологично, что ли.
Истомин наслаждался произведенным эффектом. Ему хотелось, чтобы люди, которых прислали в Бонн с одной-единственной задачей — камня от камня не оставить от его детища — так он про себя называл вверенную ему дипмиссию, — поняли, что в жизни все гораздо сложнее, чем белое и черное, «фас» и «стоять».
— Не могли бы вы заказать мне еще немного вина? — Анна Никаноровна не придумала ничего лучше, чтобы отвлечь внимание коллег от собственного замешательства.
— Не беспокойтесь, — вежливо ответил Истомин.
— А вы-то как об этом узнали? — перегруппировался Шмаков.
— Неравнодушные люди подсказали, — Кузнецов даже под пытками не признался бы, что подсказали ему господа из BND. — Нам повезло, что восточногерманские товарищи сделали непрямой заход, а через семью. В противном случае я бы, возможно, до сегодняшнего дня ждал санкции со Старой площади. Все-таки Юрий Антонович — креатура ЦК, назначенец самого Михаила Андреевича.
Шмаков рассудительно молчал, методично пережевывая вестфальскую свинину. Было видно, что аргументы Кузнецова, подкрепленные железными фактами с Лубянки, заставили старого аппаратного хищника призадуматься. Рубить с плеча становилось все опаснее — можно было ненароком и самому попасть под раздачу.
Игорь Прокопьевич решил закрепить успех и передал Шмакову рыжий конверт.
— Что здесь? — Геннадий Иванович с тревогой посмотрел на резидента.
Шмакова не оставляло предчувствие, что, открыв конверт, он уже не сможет открутить назад, и получится, как со спальней. Но и разумной причины, чтобы соскочить, у него не было. Если Кузнецов с Истоминым еще могут промолчать, то этот новоиспеченный Пуговкин, к гадалке не ходи, доложит на Старую площадь. И товарищи потом, не со зла, конечно, но при каждом удобном случае будут бросать как бы мимоходом: «Шмаков? А, это тот, который резинового члена испугался!»
Геннадий Иванович решительно вскрыл конверт. Там была небольшая, но очень убедительная стопка фотографий. Вот Марфа Григорьевна около секс-шопа. «Надо же, придумали — магазин гигиены брака», — подумал он. Вот она около кассы, оплачивает товар, а вот уже дома — выдает комитетским свои экзотические покупки.
— Марфа Григорьевна по рекомендации партийных органов руководила посольским женсоветом, — продолжал Игорь Прокопьевич. — Многим ее идеологическая бдительность стоила и работы в посольстве, и карьеры. Наверное, стоило бы перепроверить персональное дело каждого и там, где имело место злоупотребление, восстановить справедливость. Преданные члены партии не должны страдать из-за вредительства.
Геннадий Иванович промычал что-то невразумительное. Обстоятельства, которые открылись перед ним сейчас, несколько меняли общую картину, а поставленную перед ним задачу делали более сложной. Обычно решительному и не склонному к сантиментам и никому не нужным колебаниям, ему вдруг захотелось самоустраниться.
Распрощавшись с Нойером, Стрелец решил пройтись до дома пешком. Слишком многое было поставлено на карту, адреналин в крови зашкаливал, и советник не хотел тащить все это напряжение домой. Ни Альбина, ни Танюша не заслужили такого к себе отношения.
Теплый июньский вечер радовал и способствовал поставленной цели — остудить голову после напряженного разговора. Прохожих на улице в такой час было немного, в основном влюбленные парочки да хозяева домашних псов, выводившие своих питомцев на прогулку после работы. Немцы вообще очень любили собак, а некоторые с помощью четвероногих товарищей даже успешно устраивали свою личную жизнь.
Насчет последнего Стрелец не был уверен до конца, но совершенно точно знал, что друзей таким способом можно найти наверняка. Собачников объединял общий интерес и сильнейшая кастовая солидарность. Он и сам иногда думал, что когда-нибудь, возможно, и сам заведет пса. Какую-нибудь таксу или терьера, но точно не пуделя. Несмотря на то, что эта порода считалась одной из умнейших на планете, у Стрельца она стойко ассоциировалась с чем-то цирковым и несерьезным, совершенно не подходящим для кадрового дипломата.
За подобными наблюдениями и размышлениями он и не заметил, как добрался до дома. В комнате дочки горел свет. Значит, не спит, ждет папу. Стрелец быстро поднялся на небольшом лифте на третий этаж и открыл дверь. Танюшка с разбегу кинулась ему на шею, словно действительно прождала в коридоре целый вечер. Советник крепко прижал к себе девочку.
Альбина, судя по всему, смотрела телевизор. Услышав шум, она тоже выскочила в прихожую.
— Ну, наконец-то! Я уже и не знала, что думать! — воскликнула она, всплеснув руками.
— Да ладно, милая, обычная посольская рутина, — попытался он успокоить жену.
— Как же, рутина⁈ Так я тебе и поверила!
— Папочка, к вам какие-то злые дяди приехали? — ни с того ни с сего огорошила его Танюша.
— Таточка, с чего ты это взяла? — Стрелец удивленно наклонился к дочке.
— Так Серафима Павловна сегодня маме по секрету сказала…
— Да, Татка, в разведку с тобой идти — себе дороже, — рассмеялась Альбина, качая головой. — Ладно, шпионка, марш в кровать, папе отдохнуть надо. Костя, ты голодный?
— Пожалуй, я бы перекусил.
Отправив засыпающую Танюшку в детскую и дождавшись, пока закроется дверь, они перешли на кухню. Альбина достала из холодильника картофельный салат и разогрела шницель из индейки.
— Божественно! — не уставал повторять Стрелец. Только сейчас он понял, насколько сильно проголодался.
— Ты просто не ел целый день! — Альбина упрекнула мужа. — Мы ведь договаривались: обед — это обязательно.
— Нет, милая, все дело в том, что ты ас кулинарии!
— Ах ты льстец! — засмеялась она. — Но все равно приятно. Чаю?
— Нет. Давай лучше выпьем по бокалу вина.
Он открыл шкаф и выбрал отличную пьемонтскую Неббиоллу. Стрелец всегда любил это позднее осеннее вино, в буквальном смысле сотканное из туманов. Он аккуратно откупорил бутылку и разлил по бокалам.
— Так ты, говоришь, секретничала с Серафимой Павловной⁈
— Ой, да ладно тебе! Так, выпили по чашке кофе, Татка с удовольствием съела штрудель.
— Ладно, признавайся, что тебя беспокоит.
— Костя, что там у вас такое закрутилось?
— Милая, все нормально. Михаил Андреевич прислал комиссию партийного контроля.
— Комиссию партийного контроля… И это ты называешь «нормально»⁈ Да они при желании… Это он на фоне Ледниковых?
— Догадливая ты моя!
— И что теперь?
— Теперь, я думаю, все будет хорошо.
Альбина посмотрела на мужа, потом на вино. Она знала, что этот сорт ее Костик предпочитает для особых случаев.
— Костя, не скрывай от меня ничего! — потребовала жена. — Признавайся, что ты задумал! Может, с папой стоит посоветоваться?
— Альбина, правда, скрывать нечего. А Арсения Дмитриевича пока беспокоить не будем. Наши проблемы не должны отражаться на его положении, — открыться жене в том, что ничего еще на самом деле не ясно и неизвестно куда кривая вывезет, он не смог. — Давай выпьем за нас.
Плотная темно-красная жидкость, омывая стенки бокала, красиво опускалась вниз, оставляя после себя идеальный след.