ШОУ БУЛЬДОГОВ

Альбина волновалась, она никак не могла понять, что на самом деле происходит в посольстве, и от этого чувствовала себя скверно. Костик отмахивался. Папа из Москвы разговаривал совсем не так, как обычно, — куда только поделись его шуточки и прибауточки. Подруг здесь у нее не было, а приятельницы находились в таком же неведении. Оставался проверенный способ — Царева. Судя по тому, что она не звонила и не пыталась выведать настроение мужа, Серафима Павловна была в курсе.

Жена советника посмотрела на часы и набрала хорошо знакомый номер. Голос Серафимы Павловны был глубок и спокоен, как всегда.

— Здравствуйте, Альбиночка, как поживаете? — секретарша посла, даже если и волновалась, ничем не выдавала своего состояния.

— Спасибо, Серафима Павловна, неплохо.

— Могу вам чем-нибудь помочь? — Царева с ходу догадалась, что на самом деле интересует собеседницу.

— Да вот, подумала, будем гулять сегодня с Таточкой как раз около вашего любимого кафе. Может, выпьем по чашке кофе?

— Отчего же не выпить?

— Тогда в двенадцать?

— Договорились.

В полдень кафе на ратушной площади было заполнено респектабельной немецкой публикой. Посетители неторопливо пили кофе, шуршали свежими газетами и в ожидании ланча наслаждались прекрасными видами. Альбина заказала дочке штрудель — так, как его готовили здесь, не умел, пожалуй, никто. Во всяком случае ей об этом было неизвестно. Сама она решила ограничиться чашкой эспрессо. И хотя жене советника не о чем было волноваться — ее модельная фигура могла дать фору любой кинозвезде, Альбина помнила, что залогом этого успеха как раз и было строгое воздержание.

Мило дзинькнул колокольчик, и на пороге показалась Серафима Павловна. Она слегка опаздывала.

— Чудесная погода для прогулки, не правда ли, милая? — Царева обратилась к девочке, ласково погладив ее по плечу.

Затем изящно опустилась на стул напротив Альбины.

— Растет красавица! Ну рассказывайте, Альбиночка, как вы поживаете? Воспоминаниями все еще в Париже или уже обратно привыкли к нашим реалиям? — Серафима Павловна сделала широкий жест рукой.

— Ах, Серафима Павловна, нечего тут сравнивать, — махнула рукой жена советника. — Париж — большой город. Во всех смыслах этого слова. И в жизни, и в искусстве, и в истории, и в восприятии. Но отпуск на то и отпуск, чтобы ярко отличаться от будней.

— Не могу не согласиться, — усмехнулась Царева.

Когда официант принес кофе и кусочек бинэнштиха, Альбина посмотрела на аппетитный пирог с заварным кремом и хрустящей медово-миндальной корочкой и почувствовала приступ голода.

— Альбиночка, рекомендую, — Царева не заметила, как собеседница судорожно сглотнула. — Это что-то!

— Серафима Павловна, я бы с удовольствием. С огромным удовольствием! — И это была чистая правда. — Но в Париже я перебрала свою норму на сладкое на месяц вперед.

— Ну, как знаете, — Царева не стала настаивать.

Она и сама пристально следила за фигурой и хорошо знала, как бывает трудно отказаться от соблазна. Серафима Павловна отломила маленькой вилкой кусочек пирога, отправила его в рот и зажмурилась от удовольствия. Пауза затягивалась, и Альбина поняла: если она не заговорит сейчас, то упустит момент.

— Серафима Павловна, — Альбина постаралась, чтобы ее голос прозвучал как можно непринужденнее, хотя сердце в груди забилось чуть-чуть быстрее. — Не буду ходить вокруг да около: что у вас там происходит? Муж говорил, комиссия какая-то приезжает. И папа молчит, словно воды в рот набрал.

Царева аккуратно промокнула губы белоснежной салфеткой и только после этого подняла глаза на Альбину.

— То, что я вам сейчас скажу, должно остаться между нами. Ну, вы же понимаете…

— Конечно, — Альбина бессознательно понизила голос, переходя на шепот.

— После ареста и депортации в Москву Юрию Антоновичу удалось выйти на Михаила Андреевича, — продолжала Царева.

— На Михаила Андреевича? — округлила глаза жена советника. — На Суслова что ли? Как вы себе это представляете?

— Если быть честной, то даже наш всеведущий Игорь Прокопьевич не представляет, как подобное могло произойти, — не удержалась от шпильки в адрес резидента Царева. — И тем не менее.

Альбина опешила. Теперь она понимала, почему отмалчивается муж, а папа предпочитает, чтобы все телефонные разговоры вела с ней мама. Такое в ее заграничном детстве с родителями-дипломатами случалось не раз. Когда возникали ЧП подобного масштаба, окружающие старались как можно плотнее слиться с ландшафтом до полного прояснения ситуации.

— И что теперь? — Альбина почувствовала, как к горлу подступает холодный комок. Рука, державшая чашку, едва заметно дрогнула. — Из Москвы приедет комиссия? Нас всех… отзовут?

Серафима Павловна ответила не сразу. Она сделала еще один глоток, аккуратно поставила чашку на блюдце и посмотрела на Таточку, которая увлеченно размазывала остатки штруделя по тарелке.

— Теперь уже — маловероятно!

— Умеете вы, Серафима Павловна, нагнать атмосферы, — рассмеялась Альбина. — А что значит «теперь уже»?

— Значит, что благодарить надо вашего Константина Ивановича, — Царева наклонилась к собеседнице. — Он сгруппировался быстрее всех. Мне показалось, что даже Игорь Прокопьевич был несколько… дезориентирован.

— Ну конечно, если каждый шпион будет вот так вот, запросто, за здорово живешь, из подобных мест — куда его там поместили? — переписываться с главным идеологом страны… Кузнецова можно понять…

Альбина пыталась осмыслить услышанное. По всему выходило, что вопрос надо ставить шире: «А что вообще происходит в стране, а не только в посольстве?». Но вслух она этого, конечно, говорить не стала.

— Вот партсобрание провели, исключили Ледникова из партии, — продолжала Царева. — Коллеги были единодушны.

— Еще бы, — не сдержалась жена советника. — К этим своим должностям они шли не год и не два. Кто же захочет перечеркнуть достигнутое из-за… из-за… одной черной овцы.

— Я вот теперь исполняю обязанности секретаря парткома, — как бы между прочим обронила Царева.

— Давно бы так, — обрадовалась Альбина. — А то выдвигают всяких, а людей, которые реально работают, не замечают.

Если в этих словах и была лесть, то совсем немного. Жена советника действительно считала, что вклад Серафимы Павловны в общее дело гораздо значительнее и обширнее, чем можно было представить и предполагалось ее официальным статусом. Альбина иногда пыталась представить, что будут делать все эти важные посольские мужчины, если Серафима исчезнет по какой-то причине. Картина вырисовывалась безрадостная. По ее мнению, важнейшим профессиональным и человеческим качеством Царевой было умение быстро находить простые решения в сложных ситуациях, гасить конфликт до того, как окружающие осознали сам факт его наличия, и при этом не кичиться собственными достижениями.

— Ну, это временно, пока не улягутся страсти и не будет принято окончательное решение, — Серафима Павловна подняла указательный палец кверху. — Все равно все решают в Москве.

— Я переговорю с папой. Уверена, он вас поддержит.

— Ну что вы, Альбиночка, Арсений Дмитриевич очень занятой человек. Да и я не того уровня птица. Не стоит…

— Вот именно поэтому и стоит. Серафима Павловна, мы все, конечно, ценим вашу скромность, но кроме вас никому не под силу восстановить атмосферу доверия и сотрудничества в нашей дипмиссии.

* * *

Теплый июньский день склонялся к закату. Посол Истомин и резидент Кузнецов ждали членов партийной комиссии в зале прилетов официальных делегаций. Оставить группу Шмакова без внимания при всем желаниии означало подписать себе смертный приговор. Ранее на совещании в узком составе приняли коллегиальное решение: все формальности и инструкции выполнять неукоснительно, шаг вправо, шаг влево — расстрел. Игорь Прокопьевич под роспись ознакомил ответственных с новыми правилами секретности при выдаче тех или иных посольских документов. Коллективу оставалось только быть любезными и неуклонно следовать букве циркуляров.

В безупречности собственного творения Кузнецов был уверен на все сто. Подвести мог только человеческий фактор: не дай Бог найдется олух, который захочет сделать «как лучше». По этому поводу резидент даже провел ряд индивидуальных бесед с коллегами, которые, по его наблюдениям, выделялись подобным энтузиазмом.

На парковке для официальных делегаций чернели два посольских автомобиля — представительская «Чайка» и строгая черная «Волга» ГАЗ-24. От использования немецких «Мерседесов» из гаража дипмиссии Истомин в этот раз благоразумно отказался.

Борт американской компании Pan Am прибыл из Западного Берлина вовремя. Поскольку прямое авиасообщение между Москвой и Бонном в то время еще отсутствовало, партийной тройке под руководством Геннадия Ивановича Шмакова пришлось добираться с пересадками. Сначала на поезде они ехали в Берлин. По пути долго стояли в Бресте, часами ожидая, пока железнодорожники поменяют колесные пары — ширина колеи до Бреста и после него отличалась, становясь, таким образом, естественным препятствием для гипотетического врага.

Из Восточного Берлина на «Волге» советской военной комендатуры их доставили прямо в Темпельхоф — аэропорт в Западном Берлине. И уже оттуда на американском лайнере партийная комиссия полетела в столицу Федеративной Республики. Других вариантов в семьдесят третьем году не просматривалось. Хотя можно было, конечно, лететь через Париж или Лондон, но не советским гражданам.

Хотя первая ласточка перемен в гражданской авиации появилась еще в семьдесят первом году, в семьдесят третьем во время визита Леонида Ильича в Бонн был подписан дополнительный протокол к базовому Соглашению о воздушном сообщении. Помимо уже освоенного Франкфурта-на-Майне, СССР получил право расширить географию полетов в ключевые города Западной Германии, включая Кельн/Бонн, Дюссельдорф, Мюнхен и Гамбург.

Федеративная Республика приобрела право на Транссибирский транзит — уникальную возможность выполнять беспосадочные полеты в Японию и страны Юго-Восточной Азии через воздушное пространство СССР по самому короткому маршруту. Lufthansa закрепила за собой статус основного европейского партнера «Аэрофлота» и получила право на регулярные рейсы в Москву и Ленинград.

Министр гражданской авиации Бугаев остался доволен. «Аэрофлот» скидывал одежки региональной компании и становился полноценным международным перевозчиком.

Первым в зал правительственных делегаций зашел Геннадий Иванович Шмаков. В свои шестьдесят два года он олицетворял ту незыблемую, чугунную силу, на которой держался аппарат Старой площади. Грузная фигура в громоздком, сшитом на заказ в ателье ЦК темно-сером костюме, который больше соответствовал январю, унылый галстук, некрасивые ботинки, видавшая виды кожаная папка на молнии под мышкой. Он вытащил из бокового кармана пиджака носовой платок в клетку и промокнул им лоб. Такое же грузное, как и вся фигура, лицо председателя партийной комиссии не выражало абсолютно никаких эмоций.

Наивно было бы думать, что к приезду Шмакова готовились только в посольстве. Он и сам сто двадцать пять раз прокрутил в голове стратегию поведения. Геннадий Иванович имел репутацию крайне консервативного и догматичного человека. Последнее обстоятельство как раз и делало его особенно опасным. В партийных кругах с легкой руки одной из номенклатурных жертв его прозвали «человек-топор». Там, где требовалось не распутать узел, а с хрустом разрубить его вместе с карьерами и судьбами, всегда появлялся Шмаков.

Но сейчас, после всех этих пересадок, и он чувствовал себя слегка не в своей тарелке. Иметь дело с заграницей Геннадию Ивановичу еще не приходилось. Он не то чтобы робел, но пока не понимал, как лучше действовать в полностью враждебной среде.

Следом за ним семенила Анна Никаноровна Бурая. Для главного ревизора финансово-бюджетного управления ЦК эта заграничная командировка также была первой в жизни. Она недоверчиво оглядывалась по сторонам, а ее аналитический ум экономиста независимо от воли хозяйки подсчитывал, сколько могло стоить все это великолепие. Мир, который открылся ей еще в Берлине, а потом и после переезда за Стену, по-настоящему поразил женщину. Чего-чего, а такого праздника жизни Анна Никаноровна застать не надеялась. Увидев Истомина, она несмело кивнула ему из-за широкой спины Геннадия Ивановича. Анне Никаноровне жизненно необходим был проводник в это царство чужого.

Наблюдательный Игорь Прокопьевич заметил это и запомнил.

Замыкал шествие Савелий Петрович Пуговкин — молодой, подтянутый инструктор с цепкими, подвижными глазами. В руке он держал саквояж, а из нагрудного кармана пиджака выглядывал кончик модной автоматической ручки. Пуговкин и сам не до конца разобрался, что является его основной задачей: записывать каждое слово, каждый вздох и каждую претензию Шмакова или фиксировать все и в мельчайших деталях докладывать на Старую площадь. Лично Михаилу Андреевичу Суслову.

Савелий Петрович, в отличие от своих коллег по партийной комиссии, за границей бывал и раньше — по линии комитета комсомола, которым сумел удачно воспользоваться как социальным лифтом. Правда, поездки его были поскромнее: Болгария и Польша. Но однажды ему довелось побывать даже на Шри-Ланке. Яркие местные красоты до сих пор всплывали перед глазами, стоило ему только вспомнить тот комсомольский драйв. Пуговкин ничьей крови не хотел, старался держать нос по ветру, и сам со временем рассчитывал найти работу за рубежом.

— Приветствую на немецкой земле, Геннадий Иванович, — Истомин сделал шаг вперед, протягивая руку Шмакову. На губах посла сияла дежурная дипломатическая улыбка. — Как долетели?

В ответ Шмаков протянул огромную, жесткую ладонь. Рукопожатие вышло коротким и сухим.

— Долетели нормально, товарищ Истомин, — голос Шмакова прозвучал глухо, с характерным поволжским оканьем, которое он демонстративно не вытравливал.

Помолчал и зачем-то добавил:

— С пересадками!

— Скоро будет прямой рейс Москва-Бонн, — с гордостью ответил Истомин. — А пока так. Зато могли посмотреть, как живет город в городе. Такого на нашей планете, наверное, больше и не найдешь нигде.

— Сами виноваты, — буркнул Шмаков.

Он почувствовал, что начинает испытывать симпатию к этому чертовому послу, а подобное в планы Геннадия Ивановича совершенно точно не входило.

Кузнецов представился, визуально оценивая посланца «серого кардинала» Кремля. Первое, что пришло в голову резиденту: «этот человек не так прост, как о нем говорят».

* * *

Стрелец торопился. До назначенной встречи с Фридрихом Нойером оставалось менее получаса, а ему еще нужно было на пару слов заскочить к Царевой. Благо кафешка, в которой товарищ будет его ждать, находилась здесь же, в Бад-Годесберге.

С западно-берлинским журналистом его связывало профессиональное знакомство. Нойер в трудный момент своими авторитетными публикациями поддержал новую восточную политику, чем оказал большую услугу канцлеру Брандту и Генсеку Брежневу.

Позже они вместе спасали от ликвидаторов Вольфа незадачливую журналистку Агнету Дорст. Девчонка повелась на провокацию Гюнтера Гийома и опубликовала слитый им секретный меморандум министра Шмидта, что оказалось совсем некстати накануне визита Леонида Ильича. И гасили пожар, вызванный неосторожностью Дорст.

Советник отлично знал, что Фридрих Нойер ни за какие коврижки не опубликует ни одного написанного под заказ слова — только то, что соответствует его внутренним убеждениям, совести и журналистской чести. После того, что он пережил на Восточном фронте, после десяти лет в советском плену, Нойер ничего не боялся и мог себе позволить не кривить душой. Поэтому разговор обещал быть непростым. От того, насколько убедительными окажутся аргументы Стрельца и насколько он сможет быть искренним, зависела судьба всей задуманной им кампании в немецкой прессе.

Это был, пожалуй, самый спорный пункт его программы по спасению посольства. Но кто не рискует, тот не пьет шампанского. Стрелец, которого судьба забросила в тело советского политического советника Константина Басова, самые невероятные вызовы принимал как руководство к действию, а не как повод спрятать голову в песок. Так он был воспитан. Такими были все мужчины в его роду.

— Серафима Павловна, — на ходу распахнув дверь приемной, бросил он. — Истомин еще не приехал?

— В аэропорту, встречает «тройку»! — без всякого удовольствия заметила она.

— Эко вы их. «Тройкой»! Надо же было такое придумать⁈

— А что тут думать: их трое и задача у них расстрелянная, так что для этого не надо даже Литинститут заканчивать, — усмехнулась секретарша.

— Тороплюсь. Поэтому давайте кратко. Действуем по плану, даже если земля разверзнется под ногами. И поверьте мне — у нас все получится. Кстати, я слышал, в составе «тройки» есть женщина… Обратите на нее внимание. Альбину мою можете привлечь или, вот, Маргариту Сергеевну. Прикиньте, кто ей больше по характеру подойдет.

— Ах, Константин Иванович, Константин Иванович! Мне бы вашу уверенность.

— Поверьте, у вас ее не меньше, чем у меня. Просто вы об этом еще не знаете, — приободрил Серафиму Павловну Стрелец.

Советник решил не брать авто, а пробежаться до бара быстрым шагом. Погода была отличная, а ногами напрямую было куда ближе, нежели в объезд на машине. С каждым шагом, который он делал по тенистой платановой аллее, его уверенность в успехе задуманного росла.

Кафе-бар «Zum goldenen Hirsch» — «У золотого оленя» — пряталось в полуподвале старинного особняка. Внутри царил приятный полумрак, пахло хорошим табаком, натуральным кофе и старинной дубовой мебелью. Зал был практически пуст: пара пожилых немцев в углу неторопливо потягивали местное пиво, шурша вечерними выпусками General-Anzeiger.

Фридрих Нойер предпочел столик в углу, чтобы видеть входящих, а самому не бросаться в глаза.

— Спасибо, что пришел, — негромко произнес Стрелец, подходя к нему.

— О, Костя, мы с тобой уже давно в одной лодке, — рассмеялся немец. — Я без твоих ребусов даже скучаю.

Было видно, что журналист действительно рад встрече.

Официант молча принял заказ: Нойер кивком указал на свою наполовину пустую кружку темного пива, а Стрелец заказал чашку черного кофе и минеральную воду. Дождавшись, пока официант удалится, Нойер откинулся на спинку стула и внимательно с чисто репортерской проницательностью посмотрел на советского дипломата.

— Нас снова ждут серьезные испытания?

— Да, — признался Стрелец. — Противники нового курса в Кремле получили основания, чтобы разогнать наше посольство, поставить на место Истомина политического назначенца и свернуть политику мирного сосуществования.

— Ты ничего не преувеличиваешь? — поинтересовался Нойер. — У страха обычно глаза велики.

— Нет. Алексей Федорович прямо сейчас встречает «тройку».

— «Тройку»? Что-то знакомое… Ах да, конечно! И что, будут искать шпионов?

— Шпионов уже нашли, — махнул рукой Стрелец.

— И кто же это, если не секрет? — Нойер посмотрел собеседнику в глаза.

— Как тебе сказать… Вообще-то секрет. Но не для тебя.

— Тогда я весь — внимание!

— Ледников.

— Кто⁈ — от неожиданности журналист даже привстал из-за стола. — Я правильно понял? Советник Ледников шпионил в пользу…

Нойер сделал красноречивый жест рукой и громогласно расхохотался:

— Прости, Костя, я все ждал, когда же это произойдет…

Теперь недоумевал Стрелец.

— Я все ждал, когда же начнется шоу бульдогов под ковром. Прости еще раз. То есть Маркус Вольф завербовал вашего Юрия? — наконец выговорил Нойер. — Вот уж не думал, что он поведется.

— Ты знал?

— Побойся Бога! Откуда⁈

— Тогда, как?

— Костя, ну это же очевидно. У англо-саксов и без вашей миссии есть с кем работать. Так что остаются либо наши — им это тоже ни к чему, хотя и по другой причине, — либо те, кто пострадал больше всех. ГДР! — совершенно обыденно, словно речь шла о заправке автомобиля ответил немец.

— Очевидно одному тебе. Все остальные думают, что подобное в принципе невозможно.

— Все остальные, наверное, Агату Кристи не читали, — совершенно серьезно заметил Нойер. — А стоило бы. Предают только те, кто рядом. У остальных на это просто нет ни времени, ни желания, ни возможностей. Как это у вас говорят: «Ай да Миша! Ай да сукин сын!» И теперь тебе нужна пресса.

— Нужна, — Стрелец обрадовался: Нойер сам сформулировал то, к чему он не знал, как подступиться.

— Ты ведешь опасную игру, Константин, — тихо сказал журналист, выпуская струю дыма в сторону окна. — Передавать мне такие сведения через голову КГБ… Если этот ваш резидент узнает, тебя не просто отзовут. Тебя закопают так глубоко, что даже твой влиятельный тесть в Москве не поможет. Или Кузнецов в курсе?

— В курсе, — буркнул Стрелец. Он опасался, что собеседник воспримет это признание как попытку вербовки.

— Хорошо, я сделаю этот материал, — кивнул Нойер. — Напишу так, что у противников здравого смысла, где бы они ни находились, просто не останется аргументов. И придраться к фактам они не смогут.

Теперь не только будущее политического процесса, но и собственное благополучие Стрельца находились в руках одного человека. Это был огромный, беспрецедентный риск.

* * *

От автора:

1995 год. Полковник КГБ в теле опера ФСБ ломает уральские ОПГ и агентуру ЦРУ. Матчасть спецслужб, суровый реализм 90-х. Никаких компромиссов. https://author.today/reader/614778/5869645