ИНТЕРВЬЮ

На базе Бундесвера не сильно обрадовались появлению Фридриха Нойера. Правительственный советник Арнольд Вебер, на плечах которого лежала ответственность за перебежчика Алексея Гордеева до принятия по нему окончательного решения, не хотел больше никаких контактов с посторонними. Он подозревал Гордеева в двойной игре и опасался, что любой новый человек может вольно или невольно повлиять на поведение угонщика.

И если визит Кузнецова он еще хоть как-то мог оправдать, то журналист, да еще и с переводчиком, был совершенно некстати. Единственное, чего Вебер действительно хотел, так это поставить точку в этом неприятном деле и навсегда распрощаться c русским. Он не верил ни единому его слову.

— Один час, господин Нойер. В вашем распоряжении ровно шестьдесят минут, — холодно произнес немецкий контрразведчик. — Никаких вопросов о технических характеристиках угнанного истребителя, аэродроме, с которого был произведен взлет, — ничего, что касалось бы Cоветской Армии и могло бы быть воспринято враждебно в СССР. Только личные мотивы перебежчика. Я оставляю за собой право присутствовать при беседе. При малейшей попытке вашего… помощника… — Вебер бросил недобрый взгляд на Стрельца, — отклониться от официального перевода ваших вопросов, интервью будет немедленно прекращено, а вы оба сразу же покинете объект. На это моих полномочий хватит.

— Разумеется, господин Вебер. Мы чтим законы Федеративной Республики и право прессы на информацию, — как ни в чем не бывало отозвался Фридрих Нойер, проходя в комнату и небрежно бросая свою потертую кожаную сумку на пластиковый стол.

Стрелец зашел следом, на ходу сбрасывая легкий плащ и стараясь оставаться как можно более незаметным. Советник чувствовал, что раздражает контрразведчика. Поставив себя на место немца, он пришел к выводу, что и сам бы не обрадовался визитерам. Насколько Стрельцу было известно, до сих пор никто так и не понял, с какой целью Гордеев оказался в ФРГ. Такая неопределенность не могла не настораживать спецслужбы.

Гордеева долго не было. Все трое в полном молчании ждали угонщика. Советник уже начал беспокоиться, не случилось ли чего, как дверь распахнулась и в сопровождении конвойных появился Алексей Карпович Гордеев. Стрелец внимательно всматривался в лицо техника. Молодой, круглолицый, русоволосый, со слегка курносым носом — типичный рязанский парень, без каких-либо внешних претензий на исключительность, интеллектуальное превосходство или высокомерие. Внешне он напоминал популярного в родном времени Стрельца артиста Миронова. Только глаза, глаза перебежчика несколько не соответствовали его облику рубахи-парня. В них советник заметил страх.

Нойер деловито устроился на стуле напротив Гордеева, достал блокнот, демонстративно щелкнул первоклассной авторучкой и кивнул Стрельцу:

— Начнем, пожалуй. Константин, переводите. Скажите господину Гордееву, что я представляю прессу Западного Берлина. Наши читатели приветствуют Алексея Карповича на свободной немецкой земле и хотят услышать из первых уст, почему он решился на такой отчаянный шаг.

Стрелец, как и было договорено, дословно перевел слова Нойера, добавив в конце короткую информацию о себе. Ему было важно установить доверительный контакт с лейтенантом:

— Алексей, — негромко, стараясь придать голосу максимально спокойную, сочувственную интонацию, произнес Стрелец. — Меня зовут Константин Басов, я переводчик господина Нойера. Мы здесь, чтобы помочь тебе рассказать миру правду. Слушай меня внимательно и отвечай спокойно. Понял?

Гордеев судорожно сглотнул, покосился на безмолвного Вебера, застывшего у двери, и едва заметно кивнул.

— Да… понял. Я… я готов отвечать на вопросы господина журналиста, — последние слова он произнес с особым нажимом, как бы декларируя свой отказ от любого другого типа сотрудничества.

Нойер задал первый, дежурный вопрос о том, как зародилась сама мысль о побеге, что стало причиной столь радикального решения. Гордеев отреагировал мгновенно. Он заговорил ровно, без запинки, выдавая заранее продуманные фразы:

— Мой шаг был полностью осознанным. Как один из лучших авиационных техников полка, я не мог больше мириться с удушливой атмосферой советского тоталитаризма. В ходе профилактической подготовки самолета Су-7БМ к полетам на аэродроме Гроссенхайн я воспользовался отсутствием караула, занял место в кабине и поднял машину в воздух. Моей целью было исключительно обретение свободы на Западе, — Гордеев пристально посмотрел на журналиста.

Что касается Стрельца, то перебежчик делал вид, будто того нет в комнате. Лейтенант явно опасался переводчика.

Пока Стрелец переводил этот ответ на немецкий, сам Нойер лишь разочарованно морщился. Опытный журналист, как и советский резидент, который был здесь до них, сразу уловил фальшь. В словах парня не было ни души, ни страсти, ни гордости, ни облегчения.

Когда Стрелец закончил, Нойер наклонился ближе к столу, внимательно изучая лицо Гордеева, и задал следующий вопрос — тот самый, который они со Стрельцом проговаривали по дороге на базу Бундесвера.

— Господин Гордеев, — вкрадчиво произнес журналист по-немецки. — Наши телекомпании и ведущие газеты мира показывали кадры вашего задержания. И читателей очень сильно заинтриговала одна бытовая деталь. На дворе стоит теплое лето. А вы появились на нашей земле в тяжелом ватнике, зимних ботинках и теплой шапке-ушанке. Скажите, это такая новая мода в советской авиации, или была какая-то другая причина?

Стрелец мысленно улыбнулся. Деталь, подсказанная его женой Альбиной, должна была сработать. Он повернулся к Гордееву и перевел вопрос Нойера, намеренно добавив кое-что от себя:

— Алексей, немецкие газетчики смеются над твоим внешним видом. Спрашивают, зачем ты нарядился как на Северный полюс посреди лета. Насколько нам известно, ты летел на бреющем полете, низко над землей, стараясь уйти от радаров. Но ты ведь один из лучших специалистов полка.

Гордеев впервые посмотрел русскому в глаза.

— Ты прекрасно знал, что на бреющем, на огромной скорости, из-за бешеного трения воздуха о фюзеляж обшивка раскаляется так, что в кабине становится невыносимо жарко, — продолжал Стрелец. — Никакого кондиционирования там нет. Зачем ты надел зимний комплект?

При этих словах советского советника маска настороженного безразличия слетела с лица техника. Алексей побледнел, его губы дрогнули, на шее появилось предательское красное пятно и через пару секунд парень залился ярким румянцем, на лбу выступили капли пота. Так его организм реагировал на стресс. Он понял, что его поймали на неточности.

— Я… я… — Гордеев судорожно дернул кадыком, переводя встревоженный взгляд со Стрельца на Нойера. — Я потерял ориентировку… Не хватало опыта… Я же раньше никогда не летал…

— А, может быть, ваш изначальный полетный план отличался от того маршрута, который вы выбрали в конце концов? — Нойер задал прямой вопрос.

— Куда ты должен был лететь? — добавил Стрелец.

В помещении повисла абсолютная тишина. Было только слышно, как присвистывает вентиляция под потолком. Арнольд Вебер напрягся. Он почувствовал, что атмосфера накалилась до предела. Но формальных причин прервать интервью пока не было.

Гордеев закрыл лицо руками. Его плечи едва заметно задрожали. Защитная броня рассыпалась на глазах.

— Они хотели меня убить… — едва слышно сквозь набежавшие на глаза слезы прошелестел техник. — Я… я должен был сымитировать техническую катастрофу, — хрипло выдавил Гордеев, отнимая дрожащие ладони от лица.

Лейтенант сделал глубокий вдох, будто ему не хватало кислорода, глаза его заблестели:

— План был в том, чтобы я катапультировался еще над нашей зоной, в ГДР. А пустая, неуправляемая машина без связи и с «отказавшими» из-за натовских помех приборами должна была рухнуть на Западный Берлин.

— Допустим, инсценировка, — Стрелец не дал технику перевести дыхание. — Но почему ты сейчас сидишь здесь, под Брауншвейгом, а не даешь показания особистам в Вюнсдорфе? Почему ты поменял план прямо в воздухе, Алексей?

— Так жить захотел… Когда после взлета автоматика отключилась, и борт потерял управление, я понял, что это не просто так. Что это сделали на земле намеренно… Понимаете⁈ Им не нужен был живой свидетель. Они заперли меня в этой жестянке без шанса на спасение!

— И что же ты сделал? — Стрелец наклонился к перебежчику.

— Не знаю, — Гордеев посмотрел советнику прямо в глаза. — Мне удалось перехватить управление вручную и выровнять этот тяжеленный гроб почти у самой земли. Я сразу скинул баки. А потом просто пошел на лес, чтобы никого не угробить. Когда меня перло над самой землей, начался настоящий ад. Представляете, какие там скорости? Кабина за считаные секунды превратилась в раскаленную духовку. Обшивка нагрелась как утюг.

Правительственный советник Вебер, до этого момента неподвижно стоявший у двери со скрещенными на груди руками, медленно опустил их. Его лицо, обычно отстраненное и безэмоциональное, стремительно бледнело, приобретая нездоровый, сероватый оттенок. Как профессиональный офицер военной контрразведки MAD, он за секунды просчитал, чего удалось избежать благодаря этому русскому парню.

Выходило, что это был не банальный побег. И даже не рядовая спецоперация по вскрытию радаров НАТО. Вебер отчетливо представил, как многотонный сверхзвуковой Су-7БМ — штатный носитель тактического ядерного оружия — падает на Западный Берлин. Немецкий контрразведчик в деталях представил, какой ад закрутился бы в Бонне и Вашингтоне. И что последовало бы в Москве. Отличный сценарий начала третьей мировой и первой ядерной войны. И все это на голову Германии.

— Господа! — Арнольд Вебер оставил свое привычное место у двери и подошел к столу. — Я вынужден прервать эту беседу.

— Но мы не закончили… — возмутился Нойер. — И определенный вами лимит времени не исчерпан…

— Господа, здесь я устанавливаю и отменяю правила, — повторил контрразведчик. — Если вы хотите сохранить хотя бы минимальный шанс на продолжение, — он сделал неопределенный жест рукой, — прошу следовать за мной. — Господин Гордеев, мы вас покинем на некоторое время.

Мужчины были вынуждены подчиниться.

— Оставить русского здесь, — Вебер обратился к конвою. — Никого к нему не допускать. Принесите парню кофе, воду и шоколад из офицерского пайка.

Гордееву тяжело далось это признание. Несмотря на испытанное облегчение, он так и не понял, правильно ли поступил, сказав правду. Он остался сидеть за пластиковым столом в полном одиночестве, полностью опустошенный своим откровением. Аромат кофе немного привел его в себя. Алексей не привык пить кофе, у них в семье не было такой привычки, и до этого момента напиток не вызывал в нем никакого интереса. Но сейчас, после случившегося, казенный солдатский кофе произвел на него неизгладимое впечатление. Впервые после трагического перелета у него появились надежда и ощущение того, что все еще может обойтись.

— Господин Нойер… и вы, господин переводчик, — Вебер тяжело вздохнул, стараясь вернуть голосу прежнюю непреклонность. — Прошу вас следовать за мной. Нам необходимо срочно обсудить промежуточные итоги этого… интервью. Гордеев пусть пока подождет. Парню нужно время, чтобы прийти в себя.

Стрельцу стало любопытно: Вебер действительно проникся каким-то чувством по отношению к перебежчику или это был всего лишь повод.

По гулким бетонным ступеням они поднялись на второй этаж и прошли в личный кабинет контрразведчика. Это помещение завидно отличалось от стерильной допросной: стены были частично обшиты дубовыми панелями, на столе из светлого дерева аккуратно стояли телефоны секретной связи, в углу тускло поблескивал бронированный сейф, вдоль стены тянулся длинный шкаф.

— Присаживайтесь, — Вебер указал гостям на стулья около приставного столика.

После того, как Нойер и Стрелец разместились, Вебер закрыл дверь на замок, подошел к бару, достал бутылку шотландского виски и три тяжелых стакана. Щедро плеснув янтарной жидкости, он молча протянул выпивку посетителям.

— Это в некотором роде катастрофа, господа, — хрипло произнес Вебер, глядя на Стрельца в упор. — То, что под вашим нажимом наговорил этот техник… ставит федеральное правительство перед необходимостью принять жесткие решения.

Фридрих Нойер спокойно пригубил виски, поставил стакан на стол и посмотрел на контрразведчика с мудростью человека, у которого за плечами Вторая мировая и русский плен.

— Какие решения? Или вы будете рекомендовать разорвать дипломатические отношения с Москвой? — искренне удивился журналист. — Тогда вы станете в один ряд с теми, кто подбил этого несчастного молодого человека на преступление. Слава Богу, у парня хватило ума…

— Вы еще скажите, что его надо наградить… — возмутился Вебер.

— По большому счету, стоило бы, — продолжал Нойер.

Вебер заерзал в кресле, которое в один момент показалось ему неудобным. Он понимал, что журналист прав. Этот Гордеев действительно оказал человечеству колоссальную услугу. Но с точки зрения возможной реакции на его признание и ответных мер, было бы куда лучше, если бы он продолжал молчать и придерживаться своей первоначальной позиции.

— Каковы ваши предложения, господин Нойер? — обращаясь к журналисту, Вебер тем не менее перевел взгляд на Стрельца, интуитивно чувствуя, что этот скромный «переводчик» играет в комбинации далеко не последнюю роль.

Стрелец пригубил виски, ощущая, как приятное тепло разливается по телу. Напряжение последних часов начало отступать. Он принял для себя тактическое решение не вмешиваться в диалог двух немцев.

— Сценарий прост, господин Вебер, — спокойно произнес Нойер, глядя собеседнику в глаза. — Я подготовлю материал об «угоне из-за личного психологического кризиса перебежчика». Классическая бытовая история для обывателя… В том случае, конечно, если вы позволите нам продолжить интервью. За скобками остались фамилии тех, кто организовал весь этот… перелет.

— Вы не можете диктовать мне условия.

— А вы не можете мне указывать, что писать, — усмехнулся Нойер.

— Вот и поговорили, — не сдержался Стрелец.

В кабинете установилось молчание. Видно было, что контрразведчик пытается проанализировать картину в целом и выбрать оптимальный прогноз. То обстоятельство, что «переводчик» попал на базу по личному распоряжению канцлера, свидетельствовало о его особой роли в этом деле. Вебер пришел к выводу, что этим двоим заткнуть рты просто так не удастся. Он посмотрел на мужчин, открыл верхний ящик стола и вытащил оттуда какие-то бумаги.

— Подпишите, — он протянул им листы.

— Что это? — поинтересовался Нойер.

— Подписка о неразглашении, — ответил Вебер.

— В таком случае, — заметил Стрелец, — и вам бы стоило.

— Что?

— И вам бы стоило подписать.

— Можете не беспокоиться. Я связан должностными инструкциями пожестче, чем вы будете подпиской.

* * *

Так и не решившись поделиться своей бедой с Кузнецовым, Анна Никаноровна направилась к единственному человеку, который — она совершенно точно знала — может ей помочь прояснить ситуацию, — к Серафиме Павловне Царевой.

Секретарша посла встретила Бурую со всей любезностью, на которую только была способна. После того как Вюнсдорф в очередной раз не ответил, Царева сделала то, что умела лучше всего, — задействовала личные контакты. Она напрямую набрала свою давнюю подругу из советского посольства в Берлине. Та ответила немедленно.

Разговор, к которому Анна Никаноровна прислушивалась, едва дыша, был коротким и тревожным. Берлинская подруга Серафимы Павловны, понизив голос до шепота, рассказала о чрезвычайном положении и начавшихся обысках в ГДР. В списке отстраненных и задержанных офицеров штаба 16-й воздушной армии мельком проскочила и фамилия полковника Бурого. Николая Никаноровича взяли особисты прямо в его рабочем кабинете. Больше подруга ничего добавить не смогла.

Бурая почувствовала, как земля уходит у нее из-под ног. Вся ее ревизорская спесь, весь апломб партийной принципиальности, с которым она приехала потрошить боннскую резидентуру, испарились в одну секунду. Остался только первобытный ужас сестры, чей единственный и любимый младший брат прямо сейчас оказался на пути под расстрельную статью об измене Родине.

Царева решительно встала, налила в красивый стакан воды и накапала корвалола.

— Выпейте, Анна Никаноровна, — настойчиво порекомендовала она. — Теперь вы знаете главное: ваш брат под подозрением. Возможно, даже под обвинением. Ваша задача — держаться. Плакать и паниковать будете потом. Сейчас нужно думать, как спасать вашего Николая, пока его не увезли в Москву. Единственный, кто действительно может вам помочь, у кого есть реальные рычаги на Лубянке и в ГСВГ — это Игорь Прокопьевич. Если, конечно, ваш родственник невиновен. Идите к нему. Прямо сейчас. Расскажите все, что знаете. Абсолютно все. Если Кузнецову ваша информация окажется полезной, у вашего брата появится призрачный шанс пойти по делу по касательной, а не в качестве изменника.

Анна Никаноровна в два глотка опустошила стакан с сердечными каплями. Она молча и с благодарностью кивнула и кинулась искать Кузнецова.

Бурой повезло. Она нагнала резидента прямо в посольском коридоре. Полковник шел размашистым, стремительным шагом.

— Игорь Прокопьевич! — негромко, слегка заикаясь, позвала она.

Голос показался полковнику незнакомым и крайне измученным. От неожиданности он резко обернулся. Кузнецов пристально посмотрел на женщину. Он сразу заметил, что она напугана. В руках Бурая судорожно сжимала свою необъятную сумку, с которой никогда не расставалась, а ее пальцы стали белыми от напряжения.

Резидент не стал задавать вопросов в коридоре. Уж кто-кто, а Игорь Прокопьевич отлично знал, что и у стен имеются уши. Он жестом показал, чтобы она следовала за ним. Когда они добрались до кабинета полковника, он отпер дверь и также молча пропустил ревизоршу в свой кабинет. В помещении было душно и невыносимо пахло застарелым табачным дымом. Анна Никаноровна, которая в другой раз не преминула бы поморщиться и высказать свое неодобрение, сейчас не обратила на это обстоятельство никакого внимания.

«Видно, ее не на шутку припекло», — пришел к выводу Кузнецов.

— Присаживайтесь, Анна Никаноровна. Вы сами на себя не похожи. Что случилось? — его голос прозвучал мягко, располагая к откровенности.

Бурая осторожно опустилась на краешек стула. У полковника даже возникло опасение, что она сейчас грохнется прямо на паркет. На Анне Никаноровне, что называется, не было лица.

— Игорь Прокопьевич, умоляю вас… Помогите. Спасите Колю, — пролепетала она.

— Какого Колю? — резидент ничего не понял.

— Моего младшего брата. Полковника Бурого. Его час назад арестовали особисты прямо в штабе 16-й воздушной армии в Вюнсдорфе, — выпалила она.

— Ах вот оно что, — Кузнецов тут же вспомнил досье на Бурую.

— Анна Никаноровна, успокойтесь, — попросил он. — И расскажите мне, пожалуйста, все, что вам известно. И вообще, откуда вы знаете, что вашего брата задержали?

— Так Серафима Павловна… Подруга ее… — больше не в силах сдерживаться, зарыдала Бурая.

— Николай Никанорович Бурый, — медленно, словно пробуя фамилию на вкус, вспомнил имя родственника ревизорши Кузнецов. — Старший офицер снабжения 16-й армии. Полковник, кажется? Какое отношение он мог иметь к угону самолета?

— Он не изменник, Игорь Прокопьевич! — Бурая перешла на шепот, из ее глаз катились слезы, которые она даже не пыталась вытирать. — Коля — человек ведомый, исполнительный. Он всегда слепо доверял армейскому начальству! Если что-то и было, значит, его использовали… В темную! Подставили! Он мне в письмах, еще весной, туманно так намекал, что в штабе зреют большие перемены. Писал, что некоторые авторитетные генералы в Вюнсдорфе и Москве недовольны политикой Леонида Ильича. Говорил, что они буквально желчью исходят из-за мягкотелого отношения Москвы к Западному Берлину! На закрытых банкетах они, не стесняясь, утверждали, что пора положить конец заигрыванию с капиталистами. Называли Брежнева капитулянтом и предателем!

Полковник внимательно слушал, боясь, что любое уточнение собьет Бурую с мысли, и она закроется.

— Коля говорил, что генералы хотят поставить Кремль перед фактом, — продолжала Анна Никаноровна. — Что готовится какая-то жесткая, секретная проверка бдительности натовского ПВО. Коля просто выполнял приказы! Он не мог… Спасите его, Игорь Прокопьевич… Вы ведь можете?..

— Я вам ничего не обещаю, но подумаю, что можно сделать, — ответил резидент. — Вполне возможно, мне понадобится ваша помощь. Готовы?