СОМНЕНИЯ

Такого облома советский резидент не ожидал. Ему казалось — нет, он был твердо уверен, что еще совсем немного, и дожмет парня. И вот теперь они вернулись к тому, с чего начинали. «Ишь ты, грамотей выискался, адвоката ему подавай! — с досадой подумал Кузнецов, глядя, как конвойные уводят окончательно замкнувшегося техника. — И откуда только нахватался подобной ереси⁈»

В характеристиках на Гордеева, которые Игорь Прокопьевич получил по линии своего ведомства, техника подавали как простого, не склонного к самообразованию и излишним фантазиям парня. Круг интересов самый минимальный: служба, казарма, редкие увольнительные. Да, вот еще что, любовь к технике. Про таких обычно говорят: «золотые руки».

Родители — простые советские люди, которые верой и правдой всю свою жизнь трудились во благо страны. Никаких диссидентских настроений, никаких завышенных ожиданий, никаких связей с заграницей. Что-то здесь не сходится! Не такой уж этот Гордеев дремучий, если, не зная языка и плохо представляя западную культуру, так быстро сообразил, что у него есть не только обязанности, но и права.

Полковник медленно натянул свой модный тренч, стараясь, чтобы Вебер не заметил, как от злости у него подрагивают пальцы. Западная правовая машина, на которую так уповал правительственный советник из военной контрразведки, сработала как щит для напуганного лейтенанта, перекрыв Кузнецову доступ к заговорщикам.

Гордеева несомненно готовили, в том числе и к допросу — на случай, если тот все-таки выживет. В действиях перебежчика Кузнецов видел намерение максимально затянуть время, чтобы дождаться американцев. А немцам рано или поздно, даже при всем их нежелании, придется поделиться уловом с союзниками по НАТО. Тогда докопаться до истины Москве станет в сто крат сложнее, а сама судьба двусторонних советско-германских отношений перейдет в третьи руки.

Кузнецов возвращался в Бонн. Дождь как зарядил с самого утра, так и лил не переставая. Казалось, небо решило разом расстаться со всеми накопленными запасами воды. Из-за непогоды движение по автобану было куда медленнее, чем обычно, и Игорь Прокопьевич вскоре понял, что катастрофически не успевает к запланированному времени. Впрочем, в подобных ситуациях он всегда старался находить свои плюсы: вместо того чтобы сокрушаться о вынужденной задержке, полковник по профессиональной привычке погрузился в анализ.

Дворники с натужным скрипом, словно из последних сил, гоняли воду по лобовому стеклу. Полковник смотрел на бегущие по нему капли, но мысленно был уже далеко. Игорь Прокопьевич не увидел в беглом технике идейного диссидента, не увидел он и расчетливого обывателя, для которого Запад — это всего лишь колбасная альтернатива. Да и заговорщик из него был никакой. В сознании полковника Гордеев все больше и больше приобретал черты человека, которого случайно занесло в чужую историю. И он, как профессионал, обязан был вскрыть правду, какой бы она ни оказалась.

Что бы там ни говорил этот напыщенный индюк Вебер по поводу слишком вольных допущений со стороны резидента, Кузнецов чувствовал собственную правоту. Он был уверен: найдя ответ на вопрос, почему уже после разворота обратно на восток Гордеев передумал, он сможет приблизиться к разгадке.

«Почему в самый последний момент этот парень резко рванул штурвал и все-таки увел самолет на лес, а не на город? — полковник прислонился лбом к прохладному боковому стеклу. — Одумался? Испугался? Пришел в себя? Захотел жить? Или, оказавшись один на один со смертоносной махиной в небе, наконец почувствовал себя свободным от обязательств? А может, просто перепутал на нервной почве?»

Кузнецов прикурил очередную сигарету, глубоко затянулся и выпустил струю сизого дыма. Нет, Гордеев не выглядел неврастеником или сбитым с толку от паники дурачком. В его действиях прослеживался очевидный смысл.

«Кстати, а почему он сбросил топливные баки? — Кузнецов напрягся. — Вебер и его аналитики из MAD уверены, что лейтенант сделал это исключительно для достижения лучшей маневренности и облегчения веса капризного Су-7БМ. Логично. Но если посмотреть шире? Сбросить баки, в которых еще плескалось топливо, означало минимизировать риски, чтобы при падении машины не произошло колоссального взрыва. Выходит, он сознательно лишал самолет его главного огненного потенциала».

Но самый главный вопрос касался не действий напуганного техника в небе. Он касался тех, кто остался внизу.

«И как так получилось, что „земля“ никак не смогла противостоять угонщику? — резидент с силой затушил сигарету о край скрытой в подлокотнике пепельницы. — Аэродром Гроссенхайн — это не заштатный аэроклуб ДОСААФ где-нибудь под Костромой. Это база первого удара шестнадцатой воздушной армии в ГДР. Там мышь не проскочит без разрешения. Чтобы старший техник мог спокойно запустить тяжелый сверхзвуковой двигатель, вырулить на полосу и взлететь при закрытом небе — в тот день полеты были отменены, — наземные службы должны были оглохнуть и ослепнуть… Намеренно! Такое впепчатление, что все это поднятые по тревоге вояки только и делали, что обеспечивали Гордееву коридор на Запад».

Ответы на все эти вопросы категорически не нравились Игорю Прокопьевичу.

* * *

После того как назойливые визитеры покинули перебежчика, Гордеева перевели в другое крыло здания. За несколько дней, проведенных на базе Бундесвера, он уже успел привыкнуть к условиям содержания. Комната, которую ему выделили, была скромной, но в ней имелось все необходимое для жизни. Узкая армейская кровать со стороны выглядела невзрачно, но матрас был отличный, постельное белье — белоснежным, а серое шерстяное одеяло — на удивление теплым.

Кормили отлично. Хотя он к такому обилию мяса и овощей не привык. Не хватало только свободы. На прогулки выводили в сопровождении, а предназначенный для этого бетонный пятачок был слишком мал.

Еще техник отчаянно тосковал по работе руками. Он настолько привык разбирать и собирать сложные авиационные механизмы, что сейчас, сидя без дела, испытывал самый настоящий стресс. Именно эта вынужденная праздность, а вовсе не страх немедленной расплаты за содеянное, заставляла парня нервничать, краснеть и покрываться липким потом. Сколько себя помнил, Алексей всегда что-то мастерил. В остальное время он либо спал, либо мастерил что-то другое. Вынужденная пустота незаполненных ничем полезным дней сводила его с ума.

Чтобы чем-то себя занять, Алексей принялся методично обследовать свою камеру. Сработало привычное желание разобраться в устройстве любого механизма — ему захотелось нащупать границы этого нового, стерильного мира, в который его заперли немцы.

Он опустился на колени у края армейской койки. Провел пальцами по местам сварных швов, проверяя качество стыков стального каркаса. Они были идеальными, фабричными. Алексей попробовал покачать кровать, но тяжелые анкерные болты, намертво вогнанные в бетонный пол, держали конструкцию намертво. Тогда он переключился на стол. Дешевый на вид серый пластик оказался невероятно плотным. Под столешницей не было ничего, что можно было бы подцепить ногтем.

Гордеев поднялся, подошел к массивной бронированной двери и осторожно прикоснулся ладонью к гладкому металлу. Алексей затаил дыхание, прижался ухом к прохладной поверхности и прислушался. С той стороны, из коридора, доносились приглушенные голоса — было слышно, как переговариваются часовые. Он пожалел о том, что в школе и училище ни в грош не ставил уроки немецкого. Различать удавалось лишь отдельные, лающие интонации чужой речи, но уловить общий смысл разговора конвоиров оставалось для него непосильной задачей.

У него возникло ощущение, что этот замок, эта дверь, привинченная к полу мебель — все вокруг было спроектировано с одной целью: лишить его малейшего контроля над ситуацией.

Алексей вернулся на койку, обреченно растянулся на матрасе и уставился на черную полусферу видеокамеры под потолком. Визит этого чекиста смутил перебежчика. Хотя в глубине души он оставался уверен, что немцы его не выдадут, червь сомнений уже начал свое разрушительное дело.

«Если все пойдет так, как и обещал генерал, и за мной действительно приедут американцы из ЦРУ, — рассуждал Гордеев, — то они ведь не заставят меня до конца дней гнить в подобных одиночках?»

«А если не придут?»

«А если заставят, и я больше никогда не увижу ни природы, ни нормальной жизни?»

«А вдруг вместо политического убежища меня будут судить?» — Гордееву стало не по себе. То, что там, дома, казалось таким простым и очевидным, на глазах превращалось в обман и иллюзию.

«Неужели он меня обманул?» — эта мысль о генерале обожгла его изнутри.

Гордеев сделал попытку вспомнить, с чего все началось. Был ли точкой отсчета день, когда генерал застал его за тренажером, или все произошло гораздо раньше, когда инструктор Вадька Киреев пригласил его на этот тренажер?

'Тогда получается, что Вадька все знал с самого начала и намеренно заманил его к себе? Вот это друг так друг! — внезапно пришло ему в голову.

От этой догадки Алексея бросило в жар. Ему вспомнился тот вечер в учебном классе, услужливая улыбка Киреева и его ненавязчивое: «Да ладно тебе, Лех, посиди в кабине, покрути штурвал, никто не узнает». Теперь все выглядело иначе.

Ему вдруг захотелось, чтобы этот комитетчик вернулся. На какое-то мгновение этот Кузнецов показался ему чуть ли не единственным осязаемым мостиком возвращения к реальности. Чекист искал заговорщиков, Алексею было что ему предложить. Гордеев пожалел о том, что не воспользовался возможностью.

«Пусть только вернется, — лихорадочно думал техник, сминая пальцами края матраса. — Мне есть что ему рассказать. Про Вадьку, про УАЗик у ангара, про пузатого генерала, только лишь бы это все поскорее закончилось», — страдал техник. — А если он больше не придет?'

* * *

В кабинете, выделенном специально для партийной комиссии, царила напряженная атмосфера. Известие об угоне самолета дамокловым мечом висело над всеми советскими гражданами, работавшими в посольстве. Проверяющие не стали исключением. Последствия этого странного во всех отношениях перелета не могли не будоражить умы. Опасения имелись самого различного рода и зависели от служебного уровня того или иного сотрудника.

Анна Никаноровна поморщилась: Шмаков и Пуговкин настолько закурили помещение, что у нее пересохла слизистая глаз. Бурая постаралась сморгнуть, чтобы восстановить баланс, но едва не вскрикнула от неожиданности — ей показалось, будто верхние веки намертво приросли к роговице, настолько все было обезвожено. Она попробовала было обратиться к совести товарищей и попросила, чтобы те выходили курить на улицу, но это не возымело никакого действия. Справиться с Пуговкиным ей бы, может, еще и удалось, но сдвинуть с места Шмакова шансов не было.

— Анна Никаноровна, голубушка, смотрю, на вас лица нет, — обратился к ней Шмаков, внимательно разглядывая ее сквозь сизый дым сигареты. — Что-то случилось? Неприятности дома?

— Нет, нет, все в порядке, — испуганно ответила Бурая, чувствуя, как внутри все сжимается от этого вкрадчивого тона. — С чего вы взяли⁈ Это все ваше курево — нет от него спасения. Будто сама в эту дудку дую с утра до вечера.

— Смотрите, а то ведь я и помочь могу при необходимости. Возможности, знаете ли, еще есть, — предложил Геннадий Иванович.

— Нет, Геннадий Иванович, спасибо, — Бурая заставила себя улыбнуться, хотя губы слушались плохо. — Все действительно в порядке. Извините, не выспалась. Курите, конечно, на здоровье!

Шмаков не ответил. Он раскрыл лежавшую перед ним папку и сделал вид, что внимательно изучает какие-то документы. Подчиненные напряженно ждали.

— Вот что, товарищи, — шеф наконец отвлекся от своих манипуляций с бумагами и обвел взглядом присутствующих. — Леонид Ильич заинтересован в том, чтобы посольство продолжало свою работу. Особенно в свете произошедшей диверсии. Гасить пожар, развязанный перебежчиком, больше некому…

— Так что?.. А как же проверка? — встрепенулась Анна Никаноровна, у которой от страха за брата и непонимания ситуации на мгновение сдали нервы.

— Политическая воля… — многозначительно ответил Шмаков.

— Но почему? — не унималась Бурая.

— Анна Никаноровна, если вас волнуют подобные вопросы, вам нужно детские садики проверять, а не… — Геннадий Иванович сделал широкий жест рукой, обрывая ее на полуслове.

В кабинете снова повисла тишина. Бурая вспыхнула, но спорить не решилась — этот грубоватый, чисто аппаратный окрик председателя комиссии ясно давал понять, что решение принято на самом верху и обсуждению не подлежит.

Бурая осеклась, снова вспомнив о брате. Еще неизвестно, как вывернется ситуация с Коленькой, поэтому качать права и настаивать на проявлении партийной принципиальности она не стала. Да ей в какой-то момент стало попросту безразлично. Работают и работают. Она не знала, лучше ли это посольство, чем другие, но была уверена, что не хуже.

— Понятно, товарищи?

Бурая и Пуговкин лишь молча кивнули.

— Вот и отлично. Готовьте промежуточный отчет. Тональность нейтральная. Партийно-политическая работа дипломатического корпуса на уровне. Дисциплина партвзносов соблюдается и так далее. До конца дня справитесь?

— Было бы с чем справляться, — съязвила Бурая, поднимаясь из-за стола.

Анна Никаноровна решила подышать свежим воздухом. Во внутреннем дворике посольства она столкнулась с Кузнецовым. Оснований доверять этому прожженному полковнику, как она окрестила резидента про себя, у нее не было, но чем черт не шутит. Бурая решила аккуратно прозондировать ситуацию с самолетом. Если кто в Бонне и обладал полнотой информации, то это точно Игорь Прокопьевич.

Полковник как раз собирался уходить, когда заметил ревизоршу.

— Гуляете, Анна Никаноровна? — негромко спросил Кузнецов. — Погода, конечно, подкачала, но для размышлений — самое то.

— Да вот, Геннадий Иванович с Савелием Петровичем так кабинет закоптили, что сил моих больше нет, — Бурая постаралась, чтобы ее голос прозвучал максимально буднично и даже с легкой иронией. Она сделала шаг ближе к резиденту, кутаясь в синий жакет. — А вы, Игорь Прокопьевич, я смотрю, тоже не отстаете?

— Что поделаешь, работа нервная… — неопределенно ответил он.

— Скажите, вы ведь в курсе… Как такое могло произойти?

— Что именно? — переспросил Кузнецов, хотя догадывался, куда она клонит.

— Да вот, угонщик этот… Да еще вместе с самолетом… Как такое возможно?

Игорь Прокопьевич пристально посмотрел на женщину. Ему показалось, что ею движет не праздный интерес, а что-то намного более глубокое, возможно, даже личное. Полковнику даже показалось, что она напугана.

Бурая тем временем справилась с секундной слабостью и сделала глубокий вдох, стараясь вернуть голосу обычную уверенность.

— Вы ведь общаетесь с немецкими коллегами, Игорь Прокопьевич, — негромко, прощупывая почву, продолжила она. — Скажите, как эта… диверсия может сказаться на общей обстановке в ГСВГ? Там ведь сейчас, надо полагать, земля под ногами горит? Чистки… Проверки… Показательные разборы полетов…

Кузнецов слегка напрягся. Он вспомнил справку на Бурую. Ее брат служил в Вюнсдорфе в штабе 16-й армии.

— Земля горит — это еще мягко сказано, Анна Никаноровна, — осторожно ответил резидент, взвешивая каждое слово. — Угон сверхзвукового борта прямо с аэродрома — ЧП стратегического масштаба. Полетит не одна генеральская голова, грядут штабные чистки. Многое зависит от перебежчика.

— Как это — от перебежчика? — Бурая подняла испуганные глаза на полковника.

— Да просто. Вы же не думаете, что он будет молчать… — махнул рукой Кузнецов.

* * *

Альбина смотрела телевизор. Уже который день новостные каналы разрывались от спекуляций на тему угона самолета. Информации явно не хватало, и до сих пор никому не удалось ответить на главные вопросы: почему он это сделал и как ему вообще все удалось?

Она пыталась представить себе этого загадочного перебежчика, но у нее ничего не выходило. Редкие кадры, на которых лейтенант Гордеев вскоре после приземления снова и снова повторял: «Ich bitte um politisches Asyl! Asyl bitte!», не давали никакого понимания о нем, как о человеке. Единственное, что ее по-настоящему смутило, — это то, как он был одет. Выглядело, что угонщик перепутал лето с зимой и зачем-то вырядился так, словно собрался на Северный полюс.

— Что, милая, глаз не можешь оторвать от этого злодея? — беззлобно пошутил Стрелец.

— Да вот как-то трудно не думать об этом, — ответила жена. — С одной стороны, человек сделал невозможное, а с другой — дурень дурнем. Не сходится как-то.

— Не одну тебя мучает эта нестыковка, — заметил он.

— Неужели и ты сомневаешься, что в этом деле все чисто? — Альбина перевела взгляд на мужа. — Или это твой Кузнецов мутит воду?

— Альбина, ты сама посмотри на него! — Стрелец кивнул на экран телевизора. — Ты уверена, что он сам решился на такой отчаянный шаг?

— Этого я не знаю, — задумчиво произнесла жена. — Но знаешь, что меня смущает?

— Не томи.

— Зачем он надел ватник, зимние ботинки и ушанку?

— А ты как думаешь? — Стрелец с интересом посмотрел на нее.

— Думаю, он собирался лететь высоко, — Альбина обхватила плечи руками, не сводя взгляда с экрана, где немецкие операторы крупным планом смаковали детали неуклюжего облачения перебежчика. — Даже детям известно, что на паре километров высоты температура падает существенно ниже нуля. Будь это спонтанный побег — парень прыгнул бы в кабину в чем был, в легком техническом комбинезоне. А он утеплялся. Осознанно и тщательно. Готовился, наверное, к долгому высотному перелету.

Стрелец мысленно поаплодировал жене. Ее логика работала безупречно. Он немного знал технические особенности Су-7БМ. Без специального высотного обмундирования, которое технику Гордееву никто бы на складе не выдал, обычный ватник и ушанка были единственным шансом не превратиться в ледышку на высоте нескольких тысяч метров. Но ведь угонщик летел на бреющем: низко и на огромной скорости. Не знать, что в подобном режиме из-за трения воздуха обшивка раскаляется и температура в кабине, наоборот, резко повышается, старший техник полка просто не мог.

Получалось, Гордеев изначально настраивался на высотный перелет, а к земле его прижали уже в процессе? Или наоборот он проявил своеволие, нарушив полученный от неизвестного приказ? Пазл не складывался, и эта очередная нестыковка лишь подтверждала: Стрельцу нужно было любой ценой встретиться с Гордеевым и заставить его говорить.

«Единственная причина, по которой угонщик еще жив, а возможно, и многие другие, — это его выбор», — пришел к выводу Стрелец.