ДОПРОС

Черная посольская «Волга» с дипломатическими номерами двигалась на северо-восток. Где-то там в густых хвойных лесах недалеко от Брауншвейга, до принятия окончательного решения немецкие власти держали перебежчика Гордеева. Дождь, зарядивший с самого утра, превратил окружающий пейзаж в унылую серую стену. Расположившись на заднем сиденье, Игорь Прокопьевич Кузнецов прокручивал в голове возможные сценарии предстоящего допроса. И ни один из них не казался ему достаточно убедительным. Проблема заключалась в том, что он не имел ни малейшего представления о человеке, с которым придется иметь дело. Кузнецов не был даже уверен в том, что имя и фамилия угонщика являются настоящими.

В кармане его модного песочного цвета тренча лежала официальная бумага — выданное МИДом ФРГ и скрепленное печатью Федерального ведомства по охране конституции разрешение на однократное посещение советского гражданина Алексея Гордеева. Вот она-то точно настоящая. Кузнецову даже не пришлось поднимать все свои связи в БНД, чтобы получить этот документ. Немецкая сторона рассчитывала на советского резидента едва ли не больше, нежели его собственное начальство, поскольку лучшим выходом для всех считала добровольное согласие Гордеева на депортацию.

Путь был неблизкий. Бонн и Брауншвейг разделяло без малого четыреста километров. Но и он подошел к концу. Попетляв по околицам этого нижнесаксонского города, «Волга» углубилась в лес и наконец затормозила перед массивными стальными воротами, перегораживавшими лесную дорогу. Высокий сетчатый забор, увенчанный рядами колючей проволоки, уходил в обе стороны, растворяясь в тумане. Это был бывший полевой аэродром Люфтваффе, а ныне — закрытая база Бундесвера.

Створки медленно разъехались. К машине решительным шагом подошел унтер-офицер в серой форме. Судя по тому, что немец не задавал лишних вопросов, лишь проверил документы и разрешение, Кузнецова на базе ждали. Через пару минут он дал отмашку, и шлагбаум, отделявший КПП от основной территории базы, поднялся.

— Прямо и направо — строение 4Н, — произнес военный, возвращая документы. — Вас там встретят.

«Волга» медленно покатила по бетонным плитам мимо приземистых кирпичных казарм, радарных вышек с неспешно вращающимися сетчатыми антеннами и глухих ангаров. Кузнецов подумал, что в одном из них вполне могут находиться обломки разбившегося при угоне советского истребителя.

Машина остановилась у двухэтажного здания из серого бетона. На углу слева от входа масляной краской было аккуратно под трафарет выведено «4Н». Каких-либо иных опознавательных знаков, которые могли бы пролить свет на предназначение строения, резидент не заметил. На крыльце их уже ждали. Высокий, подтянутый мужчина в гражданском костюме и сером плаще курил сигарету, прикрывая ее от дождя ладонью. Это был правительственный советник Арнольд Вебер — официальный представитель военной контрразведки MAD, которому поручили сопровождать советского резидента.

— Господин полковник, — Вебер приветственно кивнул, когда Кузнецов вышел из машины.

Говорил он на хорошем, почти без акцента русском языке. «Интересно, где его так натаскали?» — подумал Кузнецов, но спрашивать не стал. Пока, во всяком случае. Федеральное правительство идет на этот беспрецедентный шаг исключительно в рамках демонстрации доброй воли и ради укрепления двусторонних отношений. Но я обязан предупредить вас о регламенте.

— Я внимательно вас слушаю, господин Вебер, — спокойно ответил Кузнецов, поправляя шляпу.

— Тридцать минут. У вас имеется полчаса, чтобы разговорить вашего соотечественника, — немного медленнее чем носитель языка произнес немец, пока они шли по безликим коридорам. — Никаких магнитофонов, никаких фотоаппаратов. Запись беседы разрешена только от руки. Я буду присутствовать в комнате. Разговор ведется исключительно на русском языке, без использования кодовых фраз или намеков. При малейшем нарушении правил я буду вынужден прервать встречу. Вы согласны?

— У меня нет причин нарушать ваши правила, — с достоинством ответил Кузнецов, не в его интересах было портить отношения с этим человеком.

Они спустились в полуподвальное помещение, где около бронированной двери дежурили двое вооруженных солдат. Вебер кивнул охране. Один из военнослужащих повернул тяжелый рычаг запора, и дверь с глухим стуком приоткрылась.

— Прошу вас, — контрразведчик сделал приглашающий жест, пропустив вперед Кузнецова.

Комната для допросов была устроена по всем канонам спецслужб. Никаких окон. Стены обшиты звукопоглощающими перфорированными плитами приятного светло-серого цвета. Длинный прямоугольный стол из дешевого пластика, намертво привинченный к полу, и три тяжелых стула. В верхнем углу под самым потолком тускло поблескивал темный глазок встроенной видеокамеры — Кузнецов ни на секунду не сомневался, что немцы ведут запись. На стуле напротив входа, ссутулившись и зажав руки между коленями, сидел лейтенант Алексей Гордеев.

При виде полковника перебежчик вздрогнул. Его лицо было бледным, осунувшимся, под глазами залегли глубокие темные тени. Но во взгляде резидент не увидел ни страха предателя, ни облегчения выбравшего свободу диссидента. Только промелькнула какая-то странная, даже неуместная тоска. Но и она быстро сменилась выражением ожидания.

Кузнецов не спеша снял тренч, аккуратно перекинул его через спинку свободного стула и сел напротив бравого техника. Немецкий коллега остался стоять у двери.

В комнате стало тихо. Слышно было только, как гудит система вентиляции, нагнетая сухой, безжизненный воздух. Кузнецов не торопился начинать разговор. Он внимательно, миллиметр за миллиметром изучал парня, сидевшего перед ним. С высоты своего огромного опыта полковник понимал: первые секунды — самые важные.

Угонщик не проявлял никакой активности. Он даже не шевелился.

— Меня зовут Игорь Прокопьевич Кузнецов, — начал полковник. — Я представитель Союза Советских Социалистических Республик.

Перебежчик молчал.

— Сомневаюсь, что игра в молчанку ускорит достижение ваших целей, — продолжил резидент. — Чем быстрее вы ответите на мои вопросы, тем быстрее в вашей жизни появится определенность.

— Что именно вас интересует? — Гордеев впервые пристально посмотрел в глаза представителю страны, которая еще совсем недавно была для него родной.

— Начнем сначала, — невозмутимо произнес Кузнецов. — Как вас зовут?

— Гордеев Алексей Карпович.

— Это ваше настоящее имя?

— Странный вопрос…

— Вы не ответили.

— Да, это мое настоящее имя. И вот еще что: я совершил этот шаг осознанно, — голос лейтенанта окреп, зазвучал ровно, даже монотонно. Так обычно школьники отвечают у доски зазубренный, но не понятый до конца материал. — Как авиационный техник полка, я имел полный доступ к материальной части на аэродроме Гроссенхайн. В ходе плановых ремонтных работ я воспользовался отсутствием дежурного караула, занял место в кабине истребителя и запустил двигатель. Мои действия были продиктованы исключительно идеологическими соображениями и нежеланием далее оставаться в рядах Советской армии.

Кузнецов не перебивал. Он сидел неподвижно, положив руки на стол, и внимательно следил за микромимикой парня. Легенда была гладкой, юридически вполне подходящей для получения статуса политического беженца. Если бы не одно «но».

— Логично излагаете, Алексей Карпович, — негромко произнес резидент. — Только скажите мне, Гордеев, как так вышло, что простой техник, пускай и лейтенант, умудрился без всякой летной подготовки поднять в воздух тяжелый в управлении сверхзвуковой истребитель-бомбардировщик? Да еще так удачно, что прошел на бреющем полете прямо под носом у всей натовской противовоздушной обороны?

— Да, я никогда не летал, но зато я тренировался на тренажере.

— На тренажере? Вот как?

— Да, на летном тренажере. Вы не подумайте, — в глазах перебежчика проскользнуло что-то искреннее. — Я это делал в свободное от смен время.

— Вы ведь не просто летели по прямой. Вы, Гордеев, перед катапультированием заложили поворот обратно на северо-восток. Хвостом к Бонну, носом к Берлину. Зачем?

— Это получилось случайно.

— Куда ты должен был направить самолет? — Кузнецов перешел на ты.

— Не понимаю вашего вопроса. Я просто не хотел больше жить в СССР.

— Кто дал тебе задание? — в голосе резидента послышалась прямая угроза. Отвечай!

— Господин полковник, — вмешался Вебер. — Вы нарушаете регламент встречи. Вы оказываете психологическое давление на господина Гордеева и задаете вопросы, выходящие за рамки официального консульского запроса.

— А вам разве не интересно узнать, куда он должен был на самом деле «уронить» свой самолет? А если бы на борту была бомба? — полковник обернулся к правительственному советнику. — Я могу продолжать?

— Продолжайте, — ответил Вебер, — но постарайтесь держать себя в рамках.

Полковник перевел взгляд на Гордеева, тот наконец начал нервничать. Красное пятно, появившееся на шее техника, поползло выше, забираясь на щеки. Полковнику показалось, что лейтенанту перестало хватать воздуха в этом стерильном помещении.

— Давай откровенно, Алексей, — тихо, почти интимно произнес Кузнецов. — Твои хозяева далеко отсюда. И едва ли смогут добраться до тебя. Благодари за это немецкую армию. Но если ты не будешь откровенным до конца, Федеративная Республика ведь может передумать. Правильно я понимаю, господин Вебер?

Немец ничего не ответил, но по выражению его лица было видно, что он находится на пределе собственного терпения.

— Многотонная сверхзвуковая дура падает посреди бела дня на головы западных берлинцев, — Кузнецов давил. — Десятки, сотни трупов. Дым, кровь, разрушенные дома. И на вершине пирамиды советский истребитель. Вот это — финал разрядки. Мировой кризис. Обвинения в преднамеренной атаке. Брежнева на Политбюро снимают в тот же вечер, а наши «ястребы» объявляют мобилизацию. Идеальный сценарий заговорщиков.

— Нет… — едва слышно просипел Гордеев. — Нет, это не так…

— Так, Алексей, именно так, — безжалостно докручивал перебежчика Кузнецов. — Только ты в последний момент струсил. Ты понял, что тебя используют как одноразового камикадзе, который должен был сгореть вместе с машиной, похоронив под собой полгорода.

— Господин Кузнецов, предлагаю сделать перерыв, — заявил Вебер.

Полковник посмотрел на часы.

— У меня еще пятнадцать минут.

— Здесь я определяю, — прошипел контрразведчик.

— Кто? Кто дал тебе это полетное задание, Алексей? Назови фамилию! — Кузнецов пошел ва-банк. Он рванулся вперед, едва не коснувшись грудью края стола. До раскрытия заговора оставался всего один шаг, один точный ответ.

* * *

Попытка дозвониться до брата с помощью правительственной спецсвязи не увенчалась успехом — на коммутаторе в посольстве ей вежливо, но твердо объяснили, что линия на Берлин перегружена запросами военных ведомств. Тогда Анна Никаноровна Бурая решила заказать разговор на общих основаниях — из своего пансиона на тихой окраине. Но и отсюда ничего не выходило.

В который уже раз бездушный оператор международной телефонной станции сообщала, что Вюнсдорф не отвечает, соединение отсутствует из-за технических неполадок на магистрали.

— Черт бы побрал эту их капиталистическую связь! — Анна Никаноровна с грохотом швырнула трубку на рычаг и устало потерла виски. — А еще кичатся, что у них все самое лучшее.

Пальцы ее заметно дрожали. Бурая была женщиной строгой, классической партийной закалки. Если ее и тревожило в жизни что-то больше работы, то это только благополучие младшего брата — ее дорогого Коленьки. Так уж сложилось, что из всей их когда-то многочисленной родни на белом свете они остались вдвоем, поэтому брата Анна Никаноровна берегла как зеницу ока. Ради него она даже была готова поступиться партийными принципами. Правда, подобной жертвы от Бурой пока что никто не требовал.

«Господи, как же некстати эта командировка!» — мысленно вопрошала убежденная атеистка Бурая.

До того как она узнала об угоне самолета, Анна Никаноровна готова была даже без достаточных на то оснований распотрошить это чертово посольство. Особенно ее раздражала Серафима Павловна. Такая вся вежливая, любезная, гладкая — прямо взяться не за что. А пользы от нее никакой. Но вчерашнее ЧП с самолетом перепутало Бурой все карты и окончательно превратило служебную командировку в кошмар.

Проблема заключалась в том, что ее младший брат, Николай Никанорович Бурый, служил в ГДР — в штабе той самой 16-й воздушной армии в Вюнсдорфе. И занимал он там далеко не последнюю должность по линии снабжения и технического обеспечения. А аэродром Гроссенхайн, откуда взлетел злополучный Су-7БМ, находился в прямом подчинении их армии. То, что Вюнсдорф молчал, а международная станция раз за разом сбрасывала вызовы, пугало ее сильнее любых официальных сообщений. Это могло означать только одно: штаб армии блокирован, там работают особисты и связь отключена намеренно.

Бурая подошла к окну. Чужой город растворялся в сером, нескончаемом дожде, будто за стеклом было не лето, а осень. Сердце стучало неровно. Угон истребителя — это катастрофа. Полетят головы, сорвутся погоны, начнутся тотальные чистки. И Коля, которого она всю жизнь тянула за собой по карьерной лестнице, неизбежно попадет под этот каток.

Но больше всего Анну Никаноровну ужасала другая, по-настоящему черная мысль. Коля всегда был человеком ведомым, исполнительным, но излишне доверчивым к армейскому начальству. В своих последних письмах он туманно намекал, что «в штабе зреют большие перемены» и что «некоторые авторитетные генералы недовольны мягкотелостью Москвы в отношении Западного Берлина».

«Господи, Коля, только бы ты не был замешан, — снова и снова она повторяла про себя эту мантру. — Если этот чертов техник Гордеев действовал по приказу кого-то из вюнсдорфского генералитета, и если Коля хоть краем вовлечен в это преступление… Нас обоих сотрут в порошок».

Анна Никаноровна уже взялась за холодную латунную ручку двери, намереваясь покинуть номер и присоединиться к коллегам по комиссии, которые обосновались в доме напротив, когда за ее спиной раздался резкий, требовательный звонок.

Бурая вздрогнула от неожиданности. Красивый светло-серый пластиковый аппарат — в Союзе подобных еще не было — так неистово надрывался, словно сам чувствовал всю важность момента. Анна Никаноровна бросилась обратно. Сорвав трубку с рычага, она плотно прижала ее к уху. В какой-то момент ей показалось, что еще минутка — и сердце выпрыгнет из груди.

— Да! Слушаю! — выкрикнула она, забыв про всякую сдержанность.

Сквозь гул, шипение и треск международной линии пробился безликий голос телефонистки. Анна Никаноровна мало что поняла из всей этой немецкой тарабарщины, но абонента своего дождалась.

Щелкнуло реле, и в ухо Анне Никаноровне ворвалось прерывистое дыхание.

— Аня? Аня, это ты? — раздался родной голос младшего брата.

— Коля! — едва не закричала она, но вовремя осеклась, вспомнив, что линию наверняка слушают — и свои, и чужие. Она крепче сжала трубку обеими руками. — Коля, слава Богу! Почему так долго? Я оборвала все телефоны, международная станция три часа твердила, что у вас технический сбой на магистрали! Что происходит, Коля?

— Аня, прошу тебя, потише, не кричи так, — голос Николая Никаноровича в трубке звучал непривычно, как-то безжизненно. — У нас тут… гроза, Аня. Очень сильная гроза. Погода испортилась моментально, тучи такие, что неба не видно. Все провода порвало. Командующий объявил высшую степень… в общем, все на рабочих местах, из гарнизона никого не выпускают.

Анна Никаноровна мгновенно расшифровала его неуклюжий, на ходу придуманный шифр. «Гроза» и «высшая степень» означали, что в 16-й армии введено чрезвычайное положение.

— Коля, я знаю про «птицу», которая улетела на Запад, — едва слышно прошептала Бурая.

— Неужели уже в новостях сообщили? — в голосе брата промелькнула растерянность.

— Ты забыл, где я… — напомнила она.

— Действительно, — глухо отозвался Николай.

— У тебя все нормально? Ты не имел никакого отношения к этому… гнезду?

В трубке повисла долгая, мучительная пауза.

— Коля, не молчи! — взмолилась она, чувствуя, как по спине струится ледяной пот. — Коля!

— Я не знаю, что происходит. А вдруг это эпидемия⁈ — невпопад произнес он.

— Коля… — в ответ понеслись короткие прерывистые гудки.

Она медленно положила трубку, зажмурившись до ощущения боли, сделала глубокий вдох и, кое-как восстановив маску непреклонности на лице, решительно направилась к выходу из комнаты. Спасать брата нужно было немедленно. Вот только как?

* * *

Правительственный советник Вебер испытывал крайнюю степень раздражения. С самого начала он был против того, чтобы русские лезли в это дело.

— Полковник, вы перешли черту, — ледяным тоном произнес немец, когда они вышли из допросной. — Ваши инсинуации относительно Западного Берлина, заговоров и терактов — это прямая провокация. Мы договаривались о консульской беседе, а не о политическом трибунале. Я требую, чтобы вы немедленно покинули объект. Лейтенант Гордеев находится под защитой Федеративной Республики.

Кузнецов даже не шелохнулся. Он спокойно поправил манжеты сорочки и только после этого обратил внимание на собеседника.

— Давайте без пафоса, господин Вебер, — тихо, но убедительно ответил резидент. — Вы ведь не глупее меня и прекрасно понимаете: если этот парень сейчас не назовет имя того, кто дергал его за ниточки, завтра будет поздно. Если бы эта многотонная машина упала не на пустырь под Брауншвейгом, а на жилой квартал, отвечать за внезапно ослепшие радары НАТО пришлось бы лично вам или кому-то из ваших коллег. Так что сейчас мы с вами в одной лодке, советник. Дайте мне еще десять минут. И я вытащу из него правду.

Вебер задумался, желваки бешено ходили на его бледном лице. Рациональный довод Кузнецова попал в уязвимую точку — немецкая военная контрразведка MAD не хотела стать козлом отпущения в чужой политической игре. Если за спиной этого мутного техника действительно стояла группа безумных заговорщиков, готовых швырять сверхзвуковые самолеты на города ради срыва политического процесса, то Германии требовалось узнать об этом первой.

— Десять минут, полковник, — сквозь зубы процедил Вебер. — И ни секундой больше. Если вы снова перегнете палку, я прекращу это безобразие немедленно и на этот раз окончательно.

Они резко развернулись и вместе вернулись в допросную.

Гордеев сидел в той же позе, в которой находился, когда они оставили его, — сгорбившись и слегка вжавшись в спинку стула. Его дыхание было прерывистым. При виде вернувшегося Кузнецова техник вздрогнул. Больше всего его подкосило то, что немец, которого он считал своей защитой от длинных лап КГБ, теперь стоял у двери со сложенными на груди руками, будто потакая действиям советского полковника.

Кузнецов тяжело опустился на свой стул, оперся ладонями о пластиковую столешницу и заглянул в глаза лейтенанту.

— Итак, Алексей, на чем мы остановились? — как ни в чем не бывало спросил резидент. — Ты собирался назвать фамилию офицера, который спустил тебе это особое задание. Я слушаю.

Гордеев переводил растерянный взгляд с одного на другого. Такого поворота он не ожидал. «Неужели и тут — на Западе — чекисты распоряжаются, как у себя дома?» — обреченно подумал перебежчик. Ему захотелось превратиться в молекулу, чтобы незаметно просочиться в вентиляцию и исчезнуть навсегда.

— Я… я не видел его погон, на нем был маскировочный плащ, — предпринял он последнюю, жалкую попытку выкрутиться. — Была ночь, ангар плохо освещен…

— Не смеши меня, лейтенант, — оборвал его Кузнецов, подавшись вперед. — Ты встречался с этим человеком не раз и не два.

Капли пота покатились по мертвенно бледному лбу техника, оставляя влажные дорожки. Напряжение было настолько высоко, что у него больше не было сил даже думать, а не то что сопротивляться. Алексей Карпович Гордеев внезапно осознал, что остался совершенно один. Один против всего мира, которого он к тому же совсем не понимал.

— Я требую адвоката!