Бежал Ганс красиво. Легко, вприпрыжку, с лицом человека, которому наконец показали дверь на волю.

А я шёл следом.

Вот это мне и не понравилось больше всего. Я не помнил, когда сделал первый шаг. Только что упирался и стоял на месте, а теперь под ногами уже белая трава поляны, и до кольца грибов оставалось шагов двадцать.

В кармане у меня лежал складной нож с деревянной ручкой. Я им резал верёвку, хлеб и изоленту, а на прошлой неделе, ещё дома вскрывал банку тушёнки, потому что открывашку сразу не нашёл.

Достал я его на ходу и полоснул себя по левой ладони, ниже большого пальца.

Резать мне себя не хотелось. Но я понимал, что если не найду способ отвлечься от наваждения, то добром это точно не хочется. И использовать боль, как сильный стимул показалось самым простым и быстрым в такой ситуации.

И я не прогадал. Вместе с болью действительно вернулся контроль. Во всяком случае, достаточная его часть, чтобы меня перестало так сильно колбасить.

Крючок под рёбрами никуда не делся. Тянул он всё так же ласково, но теперь я чувствовал его отдельно от себя, будто чужую ладонь на плече.

— Ганс, стой! Миша, держи его!

Наш богатырь не переспрашивал.

Он уже и сам сорвался с места, догнал конюха в четыре шага и схватил его, как бревно, поперёк туловища.

Рогатина улетела в белую траву. Ганс задёргался и заорал.

Орал он не от страха. Он объяснял, торопливо и обиженно, что она уходит, что выход вот он, что мы всё портим и надо скорее, пока не закрылось.

— Держи крепче, — сказал я, подходя.

— Держу.

— И не слушай.

— А я и не слушаю, — отозвался Миша. — Я вообще плохо слышу, когда занят.

Ганс упирался пятками, выгибался и один раз чуть не заехал Мише затылком в подбородок. Мужик он был жилистый, а тут словно ещё и втрое сильнее стал.

Я стоял рядом и придерживал его за плечо здоровой рукой, чтобы меньше метался. Не хватало ещё, чтобы он сам себя травмировал.

Но была и хорошая новость. Из кольца, где пропала девица, никто обратно не вышел ни через минуту, ни через пять. Она за нами не вернулась.

Ганс дёргался ещё какое-то время, потом обмяк весь разом. Миша осторожно поставил его на ноги, но на всякий случай не отпускал.

Булыч, кстати, за ней не пошёл ни на шаг. Всё это время он сидел у меня за спиной и смотрел на ведьмин круг так, как обычно смотрел на наглого соседского кота.

— Господин Никифор.

Голос у конюха стал хриплым и убитым.

— Тут я.

— Что это было?

Он вытер лицо ладонью и посмотрел на свои руки так, будто впервые их увидел.

— Я же вас звал. Я вас звал бежать за ней, и мне было хорошо. Мне давно так хорошо не было.

Сели мы прямо там, где стояли, на белую траву.

Я перетянул ладонь чистым бинтом из аптечки, которую с некоторых пор таскал в кармане всегда. Порез вышел неглубокий, зато удачно расположенный, и дёргало его при каждом движении. Вот и славно, значит, работает.

— Зачаровала она нас, — сказал я. — Красиво и без усилий. Улыбнулась, и всё.

— А зачем?

— Затем, зачем на реке ставят сети. Рыба сама заплывает, и никого ловить не надо.

Ганс подумал над этим и мрачно кивнул.

Меня, честно говоря, занимал другой вопрос. Нас было трое, а накрыло двоих.

— Миш, а почему тебя не зацепило?

Он поскрёб затылок.

— Зацепило.

— Не заметно было.

— Так я и не показывал. — Миша пожал плечами. — Оно во мне сразу заспорило само с собой. Одна половина говорит, хорошая барышня, пойдём. А вторая говорит: это демон. Она когти выпустила, я видел. Демонам верить нельзя.

— И?

— Ну и всё. Демонам верить нельзя, — повторил он тем же ровным голосом, каким говорят, что вода мокрая. — Я это с трёх лет знаю. Так что она мне могла хоть до вечера улыбаться.

Ганс смотрел на него снизу вверх и молчал.

А я в эту минуту заново пересобирал в голове своё мнение о Михаэле.

За несколько дней знакомства я успел записать Мишу в простые и надёжный парни. Здоровый, добродушный, оружие любит и помахать им тоже не дурак, спирт пьёт без последствий и вопросов задаёт мало. Отличный работник, отличный боец, а тонких материй от него ждать не приходится.

Вот только простота в его случае вовсе не означала то, что он какой-нибудь доверчивый детина, которого можно на раз-два сбить с толку.

Напротив, силы воли и твёрдости убеждений у него хватит на десятерых.

— Значит так, — подытожил я. — За ней мы не идём.

— Совсем? — уточнил Ганс с надеждой.

— Совсем. Она нас куда-то вела, и вела уверенно, а я на дороге предпочитаю сам решать, где сворачивать.

Возражений не поступило.

Впрочем, кольцо, в котором она исчезла, я всё-таки осмотрел. Уходить, не заглянув, было бы просто расточительством.

Грибы там стояли те же самые. Серые крепкие шляпки, ровный ряд, шляпка к шляпке, и по счёту вышло сорок.

А на северном краю нашёлся сороковой, который отличался от остальных.

Шляпка потемнее, ножка потолще, и стоял он на невысоком бугорке. Я присел и положил на него ладонь.

'Путевой гриб 9−04–118–355.

Опознание неполное. Требуется более высокий уровень навыка Оценка.'

Я перечитал и хмыкнул.

Номер был чужой. Ни одна цифра не совпала с тем, что я записал в книгу час назад.

Почему меня это обрадовало, а не расстроило? Да потому что чужой номер это уже система. Была бы у каждой двери одна и та же надпись, я бы решил, что надписи здесь просто для красоты.

Дальше выяснилось интересное.

Пока девица стояла к нам лицом, я не видел ничего, кроме неё. Ни леса, ни травы, ни того, что творилось по сторонам. Сейчас наваждение сошло вместе с ней, и я наконец огляделся как следует.

Колец вокруг было полно.

Одно стояло шагах в сорока правее, между двумя чёрными стволами. Второе дальше и левее, третье почти сразу за ним, четвёртое я разглядел только потому, что через него как раз перебегала белая тень какого-то мелкого зверька.

Я насчитал одиннадцать и понял, что считать бессмысленно. Они уходили за деревья во все стороны и не думали заканчиваться.

Дальше началась работа, о которой в книжках не пишут, потому что от неё зевота берёт даже тех, кто её делает.

Мы подходили к кольцу. Обходили по краю. Искали гриб потемнее и потолще, я клал на него ладонь, читал четыре числа и шёл дальше.

Первый выдал 9−04–118–203, второй 2–31–77–540, и оба нам не годились.

На третьем я задержался дольше. Там стояло 9−04–118–206, и три числа из четырёх повторяли соседнее кольцо.

К шестому заходу Булыч сообразил, что от нас требуется, и стал сам находить нужный гриб. Он обегал круг по краю, тыкался носом, а потом садился рядом с путевым и коротко гавкал, ожидая законной похвалы.

Похвалу он получал каждый раз. Заслуженно.

Свет сверху не менялся вовсе, тени не двигались, и время в этом месте определялось только по ногам. Ноги говорили, что идём мы уже долго.

Ганс на четырнадцатом кольце сел на корягу и озвучил то, о чём я старался не думать.

— А если их тут тысяча?

— Значит, обойдём тысячу.

— А если нашего вовсе нет?

— Тогда попробуем выйти где-нибудь ещё, — сказал я. — Только не раньше, чем обойдём тысячу.

Миша тем временем разглядывал цифры на очередной шляпке с видом человека, который решает задачу.

— Господин Никифор. А вдруг цифра означает общее количество этих грибов?

— Тогда нам не повезло, — честно ответил я, — но не думаю, что это так. Номера идут вразнобой, безо всякой системы. И, если бы кругов было настолько много, то и наши враги вряд ли бы ими пользовались. Представь, сколько бы понадобилось времени, чтобы найти нужный? Нет. При таком раскладе, сюда бы не рискнул полезть никто.

Говорил я уверенно, но, по правде сказать, полностью я в этом убеждён не был. Уповал только на чистую логику.

Но, как оказалось, она меня не подвела.

Нашли мы своё кольцо примерно через три десятка проверок..

Стояло оно в стороне от прочих, в неглубокой ложбинке, и я чуть не прошёл мимо, потому что деревья вокруг него росли гуще. Булыч сел у гриба и гавкнул.

«Путевой гриб 4−17–291–682.»

Я перечитал трижды, сверился с заметкой в книге и всё равно перечитал ещё раз. Ошибиться тут было проще простого, а цена ошибки меня не устраивала.

— Оно, — сказал я.

Но перед тем, как выйти, я пересчитал трофеи. Мы, конечно, не собирались оставлять тут тушки демонов, с которыми расправились в честном бою.

Мы связали их по три и по четыре, продели рогатину и понесли, а самую крупную Миша просто таскал на плече.

Все семь штук были на месте. Ничего не потеряли.

Перед выходом мы вернулись к той поляне, где Миша принимал гостей.

В кольцо мы зашли все разом, взявшись за древко рогатины, потому что я не был на сто процентов уверен, что нас не закинет по разным местам. А это вроде как увеличивало шансы, что портал или телепорт, уж не знаю, как его правильней назвать, пример нас за одно существо. С тем же смыслом я взял на руки и Булыча.

Мир мигнул.

И вернулись краски.

Зелёная трава, коричневая тропа, тёплый косой свет между стволами и оглушительный после белого леса птичий гвалт. Прямо у моих ног стояли две корзины с грибами, а рядом лежали связка уток и две крысо-собаки.

Обратно шли не спеша, потому что бежать с девятью тушками, двумя корзинами и утками не выйдет при всём желании.

И я успел как следует обдумать произошедшее и подвести первый итог.

Грибные кольца это дороги. Целая сеть с номерами на дверях.

Демоны пользуются ей давно и уверенно. Тропа там утоптана, носильщики ходят вереницей, поклажу таскают деловито, и мы им были настолько неинтересны, что нас даже не тронули.

Во всяком случае, те, что были заняты своими делами в центре.

А вот на входе, там встречаются товарищи и поагрессивней. И вот вам первый ответ, почему из ведьминых кругов никто не возвращается. Обычного человека сожрут за пять минут и не подавятся.

А если ему всё-таки повезло и он догадался пойти в центр, то без правильных знаний и без системы, которая подсветит ему номер каждого путевого гриба, шансов вернуться через нужный у него мало.

Так что выйди он в другом конце мира, об этом в родной деревне также никто не узнает.

Так что Ганс, в целом, был прав. В большинстве случаев лезть туда — сущее самоубийство.

Но в моём случае, риск оправдался на сто процентов. И теперь я понимал в том числе и про демонов.

До нашей деревни им собираться и топать отнюдь не через весь лес.

Каждый визитёр, который приходил к нам за последние дни, приходил откуда-то. Мы всё это время смотрели на горизонт, считали часы ходу до города и прикидывали, откуда полезут, а дверь, похоже, стояла в километре от околицы и работала круглосуточно.

Мысль неприятная. Зато она же и решала мне разом кучу вопросов.

Если сетью можно пользоваться относительно безопасно, а пока всё выглядело скорее так, то торговый обоз в город это уже не полтора дня по Порченым Землям, а гораздо меньше.

Если у каждой двери есть адрес, то этот адрес можно узнать. А если можно узнать, то можно его использовать.

Осталась сущая мелочь. Выяснить, куда ведут остальные кольца.

— Ганс. Про круги в округе кто ещё знает?

— Все знают, — буркнул он. — И все обходят десятой дорогой.

— Вот и хорошо. Значит, никто не помешает.

Дитрих встретил нас у ворот и первым делом облегчённо выдохнул.

— Долго вас не было, — сказал он.

— Сколько?

— Часа три с небольшим.

Я прикинул своё внутреннее ощущение. Вышло примерно столько же, может, чуть больше, но в пределах разумного.

Значит, время там идёт ровно, шаг в шаг с нашим. Никаких ста лет и седых волос, как в сказках про страну фей.

Вот только рассказывать сейчас об этом я не собирался никому. И Гансу с Мишей болтать запретил.

Это не то знание, которым нужно делиться направо и налево. Хватит того, что демоны об этом знают. Не хватало ещё, чтобы однажды против нас это использовал ещё кто-нибудь.

Врагов у нас, как оказалось, немало.

Но основательно разбираться с этой путевой грибницей мы будем позже.

А пока я пошёл кормить Гараж.

Тушки заволокли внутрь всей кучей, и стены немедленно начали руководить процессом.

— Левее. Ещё левее. На клеёнку, я же просил на клеёнку! Начальник, они у тебя мокрые.

— Они у меня дохлые.

— Одно другому не мешает.

Трофеи, как всегда затянуло белым туманом, внутри деловито зашуршало, и через несколько минут всё было готово.

На брезенте лежала выкладка: девять шкур стопкой, кости отдельно, когти в жестянке, зубы и почему-то отдельной кучкой сухие жилы.

'Переработано: демон мелкий, стайный (9).

Получено: шкура тонкая (9), кость (11), коготь (28), зуб (мелкий, россыпь), жила (короткая, 6).

Гараж достиг 4 уровня.

Открыто: одинаковые трофеи перерабатываются партией. Выход материала выше, мелочь больше не теряется.'

— Партией! — восхитились стены. — Ты слышал? Партией!

— Слышал.

— Начальник, а неси ещё. У меня прям руки чешутся.

— У тебя нет рук.

— А чешутся, — не сдавался Гараж.

Из ворот я вышел уже в сумерках и сразу увидел Соню.

Она таскала воду от колодца к грядкам. Кто-то смастерил для неё что-то вроде коромысла, так что брала она сразу по два ведра, но всё равно половину проливала.

Зато шла упорно, туда и обратно, и на грядке при этом лежала раскрытая тетрадь, чтобы не забыть, сколько и куда вылила.

Вот же как быстро всё поменялось. Ещё позавчера нос воротила от тяжёлой работы, мол не барское это дело. А теперь от грядок не оттащишь.

Пожалуй, надо ей сказать, чтобы не перестаралась. Ребёнок всё-таки. А то она с таким энтузиазмом надорвётся ещё. А мне все здоровые нужны.

Только я переговорил по этому поводу с Соней, как меня окликнула Глафира:

— Господин Никифор, зерно в амбаре кончилось! — сообщила она, — страусов теперь пасти надо. Или ещё что-то придумать. А то не будет нам скоро этого вашего элик… эле… кличества, в общем!

Особой новостью для меня это не стало, зерна, которое мы нашли в птичнике, было изначально не много. Так что я сразу знал, что надолго нам его не хватит.

Но решать вопрос всё же как-то надо.

И тут я вспомнил про комбикорм, который в первый день Миша предлагал схомячить.

Брал я его по хорошей цене сразу несколько мешков. Для поросят, которых собирался завести года три подряд и так и не завёл, а мешки остались.

А комбикорм он комбикорм и есть. Не сожрали свиньи, съедят и страусы. И ещё добавки попросят.

Мешок я вскрыл прямо во дворе.

Внутри всё было как положено. Серая дроблёнка пополам с отрубями, крупная, пыльная, пахнущая мельницей.

Вот только сухим такое не сыплют.

Свиной корм грубый, его всегда разводят и дают влажной мешанкой. Птица от сухой дроблёнки половину растеряет, второй половиной подавится, а витамины из неё и вовсе пройдут мимо.

Так что понадобилась вода.

И тут я поднял голову и увидел Соню, которая как раз тащила от колодца очередное ведро, на этот раз, вняв моим советам, только одно. И то не полное.

— Соня. Ставь ведро сюда. И тащи корыто.

Она притащила. Я насыпал корма на треть, и когда конюх сунулся было с кипятком от Глафириного очага, руку его придержал.

— Не кипятком.

— А чем тогда?

— Тёплой. Кипяток из корма всё полезное выварит, а горячее птица есть не станет.

Развели тёплой водой из ведра, размешали палкой и накрыли мешковиной.

— А сколько ждать? — немедленно спросила Соня.

— С полчаса. Разбухнет и станет мягким.

Через полчаса я снял мешковину и попробовал результат рукой. Сжал в кулаке, разжал. Комок держался, а от тычка пальцем рассыпался обратно в крошку.

Вот это и есть правильная мешанка. Не каша и не мокрая грязь, а рыхлая рассыпчатая масса.

— Разводи погуще и зови птицу, — сказал я. — И запомни главное. Мешаем ровно на одну кормёжку, сколько съедят за раз.

— А если останется?

— Не останется. А если вдруг, то выбрасывай и корыто мой. Мешанка киснет за пару часов, а от кислой они у нас все слягут.

Соня записала это в тетрадь, шевеля губами, и подчеркнула дважды.

А потом позвала стадо.

Дальше началось стихийное бедствие.

Двадцать шесть взрослых страусов и дюжина пуховых птенцов снесли корыто с первого захода, поставили обратно совместными усилиями и вылизали его до сухого дерева. Один в процессе залез в корыто целиком и ел уже оттуда, сидя.

А наевшись, страусы, как обычно, отрубились прямо у корыта, кто где стоял, привычно раскинув лапы в разные стороны.

Но разбудили меня утром не они и даже не очередное колхозное собрание возле гаража, а какое-то шестое чувство.

Я вышел на балкончик и обомлел. Потому что привыкнуть к такому сложно.

Но Хранитель снова вырос.

Вчера это была палочка с двумя парами листьев, ростом мне по колено. Сегодня она доставала до пояса, ствол потемнел и загрубел, а белёсая полоска вдоль него разошлась вширь и стала похожа на шов на старом дереве, а не на семечке.

Соня сидела перед ним на корточках с тетрадью и что-то быстро писала, шевеля губами.

А стихийное собрание в этот раз возникло возле птичника.

Вокруг страусов столпились все, кроме Сони, и внимательно рассматривали птиц, явно не понимая, как такое может быть.

А было то, что выросли за ночь у нас и страусы. Не только птенцы, как можно было ожидать, но и взрослые особи, которые по словам местных, расти уже были не должны, вытянулись сантиметров на двадцать разом.