Поднять тревогу не дал отец Сергий.

— Никому ни слова! — отрезал он, пытаясь остановить кровотечение носовым платком. — Идём в дом!

Я отнюдь не разделял его уверенности, будто всё уже закончилось, и потому не развеял так и висевшую у дровяного сарая шаровую молнию, более того — направил её в глухой закуток, в котором скрылся убийца, прежде чем сунуться туда самому. Там — никого, только стояла прислонённая к забору лесенка да валялся на земле совсем небольшой никелированный пистолетик с цилиндрической насадкой на стволе.

Едва ли стоило уповать на небрежность нападавшего, и всё же я подцепил оружие за предохранительную скобу и опустил его в боковой карман пиджака, постаравшись при этом не смазать отпечатки пальцев.

Ну а дальше я уже не мешкал и вернулся во двор к отцу Сергию, который присел на корточки рядом с завалившимся на бок кудлатым псом и гладил его по лобастой голове.

— Эх, Трезор! Ну как же так!

— Вам нельзя здесь оставаться, — прямо заявил я, поморщился от ноющей боли в отбитом плече и заставил себя о ней забыть.

Ерунда, всего лишь синяк.

— Сначала избавимся от пули, — заявил в ответ священник, выпрямился и легонько покачнулся, но помогать ему удержать равновесие не пришлось. — Всё остальное потом.

Он первым поднялся на крыльцо, уверенно отпер дверь и сказал:

— Не разувайся, так на кухню проходи! — Сам же заглянул в какую-то кладовку и вышел оттуда с плоскогубцами, спросил: — Сгодятся вместо пинцета, как думаешь?

Я бы мог взбрыкнуть и заявить, что о нападении следует немедленно сообщить в комендатуру, да и раной должен заняться дипломированный хирург, но решил не сотрясать впустую воздух и скомандовал:

— Идёмте к мойке, а то всё здесь кровью зальём. Водка есть?

— В буфете возьми.

Открыв дверцу, я достал початый штоф, выдернул притёртую пробку и щедро плеснул на окровавленную ладонь отца Сергия, уже успевшего закатать рукав своего облачения. Того аж перекорёжило, но мне-то что с того? Сам в больницу ехать отказался, никто не неволил.

Левой рукой я стиснул запястье священника, лёгким воздействием передавил жилы, чем до предела замедлил кровотечение, заодно попытался с помощью ясновидения ощутить отклик нервной системы пациента и неожиданно легко в этом преуспел — словно бы даже взялся пользовать опытного оператора с прекрасно развитой внутренней энергетикой.

Да как так-то?!

Наверное, проворчал этот вопрос себе под нос, поскольку побледневший отец Сергий выдавил из себя смешок и пояснил:

— Это всё гордыня, сын мой. В отрочестве я полагал инициацию чем-то сродни тем испытаниям, коим подвергались святые отшельники. Верил, будто сумею не поддаться искушению, посрамлю нечистого… — Священник потянулся к бутылке, но я уже заблокировал его болевые ощущения, заодно полностью обездвижив раненую кисть, и он с облегчением перевёл дух, пить не стал. — А в итоге никто не покусился на мою бессмертную душу. Не было голосов в голове, не было заманчивых посулов. Изменилось тело. И, положа руку на сердце, не знаю, ближе операторы к образу Его или же наоборот…

Последнее заявление прозвучало более чем странно, но мне было не до того, я вновь плеснул на рану водки, смыл выступившую из раны кровь и принялся изучать пулю, засевшую в мясистой ладони отца Сергия, но не прошедшую навылет.

— Успели задействовать технику закрытой руки? — предположил я, примериваясь к лишённому оболочки кусочку свинца.

— И слов таких не знаю даже, — усмехнулся в ответ священник.

— Да неужели? — усомнился я в искренности пациента.

Пусть даже пуля двадцать второго калибра и не отличается великой пробивной способностью, да и глушитель свою роль сыграл, но и так ладонь должно было прошить насквозь.

— Не сомневайся, отрок, — через силу улыбнулся отец Сергий. — Я, видишь ли, подстройку на Эпицентр проходить не стал и сверхсилой оперировать не способен.

— Тогда я уже ничего не понимаю, — признался я и, пока мой пациент собирался с мыслями, направленным воздействием потянул пулю наружу.

— Слышал о закалке тела? — спросил священник и не договорил, охнул: — Да ты, Пётр, просто кудесник!

— Ещё нет, только учусь, — возразил я. — И рану зашивать не возьмусь. Плохо у меня это дело выходит.

— Об этом не беспокойся, найдётся кому зашить.

— Сейчас будет больно, — предупредил я и начал бинтовать смоченным в водке бинтом ладонь, а затем отпустил запястье отца Сергия, и тот тяжело навалился на мойку, потом и вовсе опустился на пододвинутый мной табурет. И теперь уже не удержался, хлебнул беленькой.

— В горбольницу вам надо! — заявил я, споласкивая руки под краном. — И чем раньше, тем лучше.

— У нас своя лечебница при церкви, — возразил священник и попросил: — В гостиной телефонный аппарат, позвони Альберт Павловичу. Раз уж так рвался, пусть извозчиком поработает. Кучером, хе-хе…

Я излишне тесное знакомство с куратором демонстрировать был не расположен, поэтому спросил:

— А вы его домашний номер знаете? Едва ли он на работу вернулся.

— Пытаться Альберта дома застать — пустое дело, — уверил меня отец Сергий и вновь выпил, на этот раз плеснув водки в стакан. — Альберт сейчас либо в клубе, либо со своей дамой сердца ужинает. Позвони в справочную института, там подскажут. Всегда так делаю.

Совет был не лишён смысла, так я и поступил. Кому попало справки такого рода не давали, но мне, как сотруднику Бюро оперативного реагирования, посоветовали искать консультанта в ресторане «Западный луч», даже номер подсказали. Ответившего на звонок метрдотеля я попросил подозвать к телефону господина Кучера, а когда куратор буркнул в трубку раздражённое «алло», сказал о том, что жду его в доме отца Сергия, не став упоминать об инциденте по телефону.

— Сейчас буду, — пообещал Альберт Павлович и отключился.

Я оставил телефонный аппарат в покое и вернулся к своему пациенту, всё так же сидевшему на табурете. На повязке уже проступило алое пятно, но менять её пока ещё не было нужды. Отца Сергия мутило, и к разговорам он был не расположен, так что я попросил разрешения немного похозяйничать и со всех сторон обсыпал пистолет мукой, после чего лёгким воздействием смахнул её и ожидаемо не обнаружил ни малейшего намёка на отпечатки пальцев. Серийный номер оказался сбит.

Когда на улице послышался сигнал автомобильного клаксона, я спешно выбежал во двор, запустил через калитку Альберта Павловича и в двух словах отчитался о случившемся. Куратор досадливо поморщился и скомандовал:

— Открывай ворота!

Я так и поступил, а после того, как во двор заехала машина, вновь сдвинул створки и заложил их брусом. Верх автомобиля по случаю прохладной погоды был поднят, поэтому Лизавету Наумовну заметил, лишь когда та выбралась с пассажирского сидения и улыбнулась.

— Добрый вечер, Петя!

— Добрый вечер, — ответил я слегка заторможенно, поскольку в моей голове как-то очень уж медленно соединялись в единое целое заявление священника о времяпрепровождении Альберта Павловича и вечернее платье Лизаветы Наумовны.

Дама сердца? Вот это новости!

Куратор моей озадаченности не заметил и досадливо посетовал:

— Ни на минуту тебя без присмотра оставить нельзя! — После обратился к спутнице: — Дорогая, идём!

Меня он с собой не позвал, и я двинулся следом по собственной инициативе, но разве что видом обтянутых узким платьем бёдер Лизаветы Наумовны полюбовался да брошенную на трюмо кепку забрал. На пороге кухни Альберт Павлович перехватил меня и вытолкал обратно в прихожую, там сунул в руки пистолет.

— И что с ним делать? — уточнил я.

— Избавься! — приказал куратор. — О случившемся никому ни слова, Городца я сам в известность поставлю. Всё, иди! Не нужно тебе больше необходимого в это дело влезать, лишнее это. Только гильзы на дворе собери и калитку захлопни!

Мелькнула мысль, что сам Альберт Павлович и срежиссировал мизансцену и никакого покушения не было, но сразу вспомнился застреленный пёс, и я выкинул это подозрение из головы, сказал:

— Там опера на перекрёстке! Если остановят?

— Соври что-нибудь, не маленький!

Меня выставили за дверь, я отыскал во дворе четыре гильзы, после чего в полном соответствии с приказом куратора отправился восвояси. Время было позднее, возвращаться на дежурство уже не имело никакого смысла, плюнул на всё и отправился домой. С беспечным видом прошествовал мимо так и стоявшего на перекрёстке автомобиля оперчасти, огляделся по сторонам и пошёл, пошёл, пошёл — затерялся на тёмных улочках городских кварталов. Слежки за собой не заметил, но в любом случае покрутил по району, применил на практике вызубренные на курсах методы избавления от наружного наблюдения.

Сразу в квартиру проходить я не стал, вместо этого по шаткой скрипучей лесенке взобрался на чердак — тёмный, пыльный и с натянутыми меж стропил бельевыми верёвками. Выщелкнув клинок складного стилета, опустился на корточки и загнал остриё в неприметную щель, подцепил и приподнял одну из досок. В немудрёном тайнике лежала прямоугольная жестянка с кое-какими нажитыми неправедным путём сбережениями, туда же опустил завёрнутый в платок пистолет.

Мелькнула мысль, что привычка игнорировать распоряжения Альберта Павловича касательно избавления от потенциальных улик в итоге может выйти боком, но ничего переигрывать не стал, опустил доску обратно, затёр отметину от ножа пылью и спустился с чердака. Дверь отпер своим ключом, но только переступил через порог, и с кухни выглянул Миша Попович.

— О, Петя! Ты рано. Ужинать будешь?

— Быка съесть готов, — признался я. — Без обеда сегодня.

— Режим питания нарушать нельзя! — усмехнулся вполне себе упитанный Миша. — Да! Тебе письмо пришло! На тумбочке посмотри.

Письмо оказалось из дома, помимо нескольких исписанных убористым почерком листов внутри конверта обнаружились ещё и фотокарточки. Я сразу проглядел их, а вот читать послание повременил, начал раздеваться. Когда вытянул сорочку из брюк, на пол упал кусочек мятого свинца. Поднял его, покрутил в пальцах, кинул в мусорную корзину.

Повезло. С нормальным калибром простым синяком отделаться бы не вышло. Впрочем, и так гематома растеклась чуть ли не на полплеча, каждое движение отзывалось острой болью. Придётся самолечением заняться, но это уже после ужина.

Переодевшись в домашнее, я глянул на сорочку и кинул её на стул, а пиджак прихватил с собой.

— Милена! — обратился к подруге соседа, кашеварившей на кухне. — Я тут гвоздь зацепил, не заштопаешь? В ателье заскочить не успел, а если сам возьмусь, только хуже сделаю.

Барышня вытерла руки о передник, оглядела прореху, пообещала:

— Заштопаю, не переживай. — И тут же на меня прикрикнула: — А ну не суй нос в сковороду! Садись за стол, сама наложу. И вообще — ты руки мыл?

Я протиснулся мимо неё к раковине, взял обмылок, открыл кран и, оперируя исключительно одним только входящим потоком, отрегулировал температуру воды.

— Центральный водопровод — большое дело! — прокомментировал мои действия Миша Попович и отложил газету, освобождая место для тарелки. — Большинству населения страны о нём лишь мечтать приходится!

— Большинству населения страны много о чём лишь мечтать приходится, — хмыкнул я, вытирая ладони полотенцем.

— Ой, только не начинайте, мальчики! — потребовала Милена. — Не за ужином!

— Когда я ем, я глух и нем! — вздохнул Миша.

— На отстранённые темы — можно. А если опять о политике заспорите, еда десять раз остыть успеет!

— Подогреем.

— Сам в следующий раз готовить будешь!

Этот аргумент любившему вкусно покушать Нигилисту крыть оказалось нечем, и о политике за столом мы говорить не стали. После ужина я составил пустые тарелки в мойку, поблагодарил Милену за отменный ужин и ушёл к себе. Прочитал письмо, лёг медитировать и вроде бы поначалу даже что-то из разряда самолечения изобразить попытался, но слишком уж увлёкся и уснул.

В итоге утром иссиня-чёрный кровоподтёк нисколько в размерах не уменьшился, да и шевелить рукой было не слишком-то приятно. Впрочем, не страшно — до завтрашней тренировки точно оклемаюсь. Не впервой.

Занятия ничем особенным не запомнились, разве что на большой перемене пришлось побегать по корпусам, дабы вернуть одолженные в субботу конспекты, да ещё наткнулся на стайку подружек Нины, и враз замолчавшие барышни проводили меня столь ледяными взглядами, словно с момента моего расставания с их товаркой прошло лишь несколько дней, а не год с хвостиком. Ох уж эта женская солидарность…

Впрочем, ругнулся мысленно, прошёл мимо с каменным лицом и моментально об этом неприятном инциденте позабыл. Ерунда на постном масле, да и только. А вот если пропущу срок отчёта за полученный в субботу спецпрепарат, вот тогда станет не до смеха. За такое выговор схлопотать — как нечего делать.

И вместо столовой я отправился в лабораторный корпус, по пути наткнулся на Карла со товарищи. Вихрастый Ян сидел на лавочке с гитарой, перебирал струны и напевал:

— Дорогой длинною…

Озябший Костя стоял, сунув руки в карманы брюк. Ну да — для посиделок на улице было ещё слишком свежо.

— Привет-привет! — отсалютовал я студентам.

— О, Петя! — раскинул руки Карл. — Ну ты совсем пропал!

— Да как пропал? На собрании был. И да — поздравляю с избранием в студсовет!

— А-а-а! — отмахнулся здоровяк. — Сплошная головная боль! Каждому поручили проект развития общественной жизни предложить. Я решил на художественную самодеятельность упор сделать.

У меня вырвался смешок.

— Один Ян самодеятельность не вытянет. Зовите девчонок, пусть канкан танцуют. Фурор будет!

Костя хохотнул.

— Не, плохой вариант. Если Карл своей Машке поучаствовать предложит, она с ним неделю разговаривать не будет.

— А если не предложит, то и месяц! — поддержал приятеля переставший бренчать на гитаре Ян.

Карл глянул на него свысока и заметил:

— А кому-то вообще больше никогда не дадут.

Но уколоть Яна оказалось не так-то и просто, он беспечно пожал плечами.

— Так это ты организатор. А если соберёшь труппу, у нас выбор о-го-го какой будет!

Костя кивнул.

— Кстати, тут есть о чём подумать.

— Да идите вы! — отмахнулся Карл и обратился ко мне: — Ты точно завтра на тренировке будешь? Разговор есть, но это не горит.

— А что такое? — насторожился я.

— Да надо у Северянина реванш взять. Время бы согласовать.

— Поговорим, ага. Всё, бежать пора.

Реванш — это хорошо. Реванш — это правильно. Со сверхболом у нашей компании не задалось, но вот что касается вышибал, то в этом неофициальном виде состязаний мы уверенно входили в десятку лучших по всему институту. Объяснялись такие успехи целиком и полностью регулярными попытками выбить дух из шайки Северянина. Получалось это далеко не всегда, но кто бы в очередной раз ни проиграл, право на матч-реванш соблюдалось неукоснительно.

Миновав пост охраны на входе в лабораторный корпус, я засел у себя в каморке, подобрал все загодя оформленные акты, вынул из стального футляра шесть пустых ампул и отправился в кабинет ответственного за учёт расхода рецептурных препаратов, где и завис минут на сорок, заполняя бланки строгой отчётности.

За соседней конторкой что-то размашисто писал и почём зря костерил бюрократов Леопольд. Освободились мы одновременно, и уже в коридоре бывший лаборант, а ныне руководитель какого-то там исследовательского проекта в очередной раз досадливо ругнулся и предложил:

— По кофейку?

Я вытянул из кармана часы, отщёлкнул крышку и сказал:

— Так-то можно, только у меня через полчаса проработка энергетических каналов. И лучше бы чайку.

— Тогда пошли ко мне, — позвал Леопольд.

Под нужды его проекта выделили блок из двух комнат и крошечной уборной. В основном лабораторном помещении, где размещались баки с питательной средой, мне бывать не доводилось, в рабочий же кабинет Леопольда я захаживал частенько, пусть и приходилось всякий раз отмечаться в журнале для посетителей. Вот и сейчас Леопольд вручил мне прошитую тетрадь и вновь пробурчал:

— Бюрократы! Десять бумажек стребовать готовы, лишь только свою задницу прикрыть! Даже мусор просто так не выкинуть, раз в день на уничтожение собирают. Ну кому ленты от пишущих машинок понадобиться могут, скажи?

Бюрократы у меня и самого давно в печёнках сидели, но мнение приятеля касательно мер обеспечения безопасности я отнюдь не разделял. Порядок есть порядок. Всё же кабинет к категории режимных помещений неспроста отнесли, тут и с образцами экспериментальных микроорганизмов работают помимо всего прочего. Вот прямо сейчас и работают, если уж на то пошло.

— Семён, физкульт-привет! — поздоровался я с ассистентом Леопольда, который склонился над микроскопом и на звук отпертой двери никак не отреагировал.

Семён выпрямился, несколько раз моргнул и вздохнул.

— Привет, Петя. Чаёвничать пришёл?

— Ага! — подтвердил я, раскрыв журнал для посетителей. — Не отвлеку ни от чего важного?

Семён кинул взгляд на часы и мотнул головой.

— Меня уж точно нет. — Он снял белый лабораторный халат и, на ходу надевая пиджак, покинул кабинет, только буркнул напоследок: — Я — обедать.

Я озадаченно глянул вслед аспиранту и спросил разогревавшего чайник Леопольда:

— Чего это с ним? Какая муха укусила?

— Известно какая, — поморщился Леопольд и ткнул указательным пальцем в потолок. — Вдовец нам уже все нервы вымотал. Мне на его ценные указания плевать с высокой колокольни, а Сёма дёргается и успокоительное горстями глотает.

Я хмыкнул.

— Ты и сам не лучше выглядишь.

Леопольд зажал худое лицо в ладонях, потом сказал:

— Так чай или кофе?

— Чай, — сказал я. — А что у тебя со Вдовцом? Отчётностью душит?

— Дурак он и карьерист! — зло выдал в ответ Леопольд. — И лезет туда, куда лезть ему совершенно не нужно!

Я рассмеялся.

— Это, брат, ты понятно объяснил. Всё сразу ясно стало!

— Да ну тебя, Петя! — отмахнулся собеседник, выставил на стол гранёный стакан с чаем и сказал: — Печенье бери.

— А сам?

— Не хочу. Я с нашим дорогим Филиппом Гавриловичем уже язву заработал, наверное. Представляешь, он ко мне в соавторы набивается!

— Серьёзно?

Леопольд кивнул.

— И ладно бы чисто формально, чтобы имя на титульный лист поставить да по конференциям с докладами разъезжать, — я бы и не возражал даже. Так нет же — он мне перспективные направления исследования определять вознамерился! Это не смотри, это не важно, здесь без шансов, работай над этим и этим! А чуть что не по нему: нет сметы, и всё тут!

Я хлебнул чаю и спросил:

— Ну а ты что?

— А что я? Послал его. Пусть смету себе в одно место засунет! Всё, баста! Мы до практического результата первого этапа доползли, я теперь всем этим бюрократам от науки фигу к носу подведу. Теперь не я у них фонды клянчить буду, теперь они за мной бегать станут!

Леопольд болезненно поморщился, вытянул из кармана бутылёк с таблетками, свинтил крышку и вытряхнул одну из пилюль себе на ладонь. Закинул её в рот, запил глотком воды, вытер с лица пот и злорадно улыбнулся.

— Хотел бы я посмотреть на их рожи, когда ректор узнает…

Он замолчал, не закончив фразы, чем меня изрядно заинтриговал, и я спросил:

— Узнает о чём?

Вместо ответа Леопольд подошёл к вмурованному в стену сейфу, вставил в скважину ключ с затейливой бородкой, провернул его и принялся вращать круглую ручку кодового механизма. Стальная дверца оказалась в десять сантиметров толщиной, на нижней полке сейфа лежала какая-то документация, на верхней — аккуратным рядком выстроился десяток бутыльков с запаянными стеклянными пробками. Белую этикетку каждого из них пересекала горизонтальная синяя полоска, надпись над ней гласила: «Лаборатория № 1/18». Снизу были проставлены номер генерации штамма, дата отбора образца и закорючки подписей — на первый взгляд совершенно одинаковые, словно проставленные под копирку.

Леопольд вынул один из бутыльков и ногтем подчеркнул дату.

— Вот! Самый знаменательный день в моей жизни! О пенициллине слышал? А эта культура антибиотикам сто очков вперёд даст!

Содержимое запаянного пузырька больше всего напоминало слегка разбавленный раствор банальной зелёнки, и я уточнил:

— Это какое-то лекарство?

— Не совсем, — отрицательно качнул Леопольд головой и задействовал малую толику сверхсилы, заставив жидкость лучиться мягким зеленоватым сиянием. — Видел, а? Нет, ты видел?!

Но лично меня эта демонстрация нисколько не впечатлила.

— Ну, светится. Вижу. И что с того?

Хозяин кабинета страдальчески закатил глаза. Как видно, хотел похвастаться величайшим достижением своей жизни, а я в силу отсутствия научной базы его значимостью не проникся.

— Да ты объясни толком! — попросил я.

— Они светятся, Петя. Светятся под регулируемым воздействием сверхсилы. И не только в лабораторных условиях, но и в обычной среде. Понимаешь, что это значит?

— О-о-о! — протянул я, округлив глаза. — Колоссально! Нет, серьёзно! Грандиозно! Мои поздравления!

Леопольд повёлся на эту нехитрую уловку и прямо-таки расцвёл, начал что-то сбивчиво и пространно рассказывать о проделанной работе, будто речь на церемонии награждения репетировал, а я улыбался и кивал, поддакивая в нужных местах, ни черта не понимая в услышанном. Сообразил только, что конкретно этот штамм ценен исключительно стабильностью и жизнеспособностью во внешней среде, а своей идеи о колонии полезных кишечных сверхбактерий Леопольд не оставил, просто решил заняться ими на втором этапе исследования.

— Это, — напоследок встряхнул он пузырёк, прежде чем вернуть его в сейф, — будущее! Никогда и никому ещё не удавалось вывести стабильный штамм бактерий, чувствительных к сверхэнергии. А эти ещё и жизнеспособны вне зоны активного излучения Эпицентра! Я точно знаю, я проверял! Уникальная мутация! Неповторимая!

У меня уже все комплименты кончились, так что промолчал, а Леопольд вдруг прищёлкнул пальцами.

— Кстати! Нам нужны будут добровольцы! Поучаствуешь?

— Прости, что-то не хочется, — отказался я, доставая из кармана часы. — И так кучу разных препаратов принимаю…

— А это не страшно! Мы как раз и работаем над тем, чтобы полностью уйти от всей этой химии.

Но нет, я и не подумал дать слабину.

— Не, Звонарь точно не согласует.

— А мы тебя определим к тем, кто плацебо получать будет. Слушай, мне до зарезу массовка нужна! Чем больше будет добровольцев, тем меньше смету насчитают. Ну помоги по дружбе, Петя! А?

— Точно плацебо давать станешь? — уточнил я с обречённым вздохом.

— Клянусь! — подтвердил Леопольд. — Но это неофициально.

— Ладно! — махнул я рукой. — Готовь бумаги, в следующий раз подмахну.

— Завтра?

— Хорошо.

Мы распрощались, и уже в коридоре я не сдержался и фыркнул.

Подумаешь, бактерии светятся — тоже мне грандиозное достижение! Ну ещё бы Вдовец не пытался ход исследований в нужное русло направить! Смета не резиновая, расход средств какими-то практическими результатами оправдать надо, а не этим вот всем… свечением.

По вторникам у меня были грязевые ванны, из раздевалки я вышел сразу в плавательных трусах и тапочках, а выданные на входе простынку и полотенце набросил на плечо, дабы скрыть растёкшийся по коже синяк. В третьей лаборатории было куда оживлённей, нежели в первой, по коридорам сновали студенты и студентки, кто-то уже вкушал кислородный коктейль и приходил в себя в зонах отдыха, но меня чужие взгляды нисколько не смущали, ещё и припозднился — даже полученный в буфете травяной чай на ходу пить пришлось.

Большую часть процедурной занимал двухметровой глубины бассейн, заполненный бурой жижей — той самой с двенадцатого витка, сбоку от него разместили аппарат для нагнетания дыхательной смеси; здесь же стояла модернизированная силовая установка.

— Время! — поторопил меня лаборант. — Отстаём от графика!

— Счётчик отключи, — напомнил я. — Нечего бумагу тратить.

— И не включал даже! Быстрее!

Я принял резиновую маску и давным-давно отработанным движением натянул её на голову. После взял снабжённый поплавком и обратным клапаном второй шланг, предназначенный для отвода отработанного воздуха, и начал спускаться по ступеням в жидкую грязь. В её толще ритм энергетической пульсации Эпицентра ощущался чуть смазанней и мягче обычного, что самым серьёзным образом повышало эффективность адаптивной техники.

Без всякой спешки я с головой погрузился в подогретую до тридцати градусов жижу, затем то ли подплыл, то ли протолкался к вмурованным в дно бассейна ручкам силовой установки и сосредоточился на оперировании сверхэнергией, да ещё сделал сразу несколько глубоких вдохов подряд. Вместо простого воздуха по шлангу нагнеталась какая-то специальная дыхательная смесь, обладавшая едва уловимым ароматом разогретых на солнце луговых трав, даже закружилась голова, тело наполнилось необычайной лёгкостью.

Ну, поехали!

Когда час спустя я выбрался из бассейна, от этой самой лёгкости не осталось и следа — наоборот, еле поднялся по ступенькам, словно свинцом для балласта нагрузили. В ушах звенело, но обошёлся без посторонней помощи, самостоятельно избавился от дыхательной маски, затем перешёл в соседнюю душевую и долго-долго отмывал под струями горячей воды липкую грязь. Ощущения были не из приятных.

В буфете ближайшей зоны отдыха я получил высоченный бокал с кислородным коктейлем и принялся орудовать ложечкой, мысленно посетовав на то, что тут не подают ничего более существенного. Но тогда ещё грела мысль о скором визите в столовую, а вот когда на выходе из лабораторного корпуса охранник озвучил приказ незамедлительно явиться в двадцать пятый кабинет военной кафедры, удержаться от крепкого словца удалось с превеликим трудом.

Второй день без обеда! Второй!

Ну что за жизнь такая?

Увы, деваться было некуда, потопал на военную кафедру как миленький. В двадцать пятом кабинете принимал студентов капитан Городец, проигнорировать его приглашение было совершенно невозможно. Если разобраться, странно, что меня прямо с занятий не выдернули для беседы о вчерашнем происшествии. Ещё, поди, по голове настучат за то, что сам не позвонил и с докладом не явился, оставил всё на откуп Альберту Павловичу.

А оно мне надо через голову куратора прыгать? В еженедельном отчёте отметить — да. Ну а вот так — прямой запрет нарушать, какой в том прок? Вот какой, а?

Слуга двух господ, да и только!

Но вопреки моим опасениям Георгий Иванович пребывал во вполне себе благодушном расположении духа, более того — и от него самого, и от составившего ему компанию Альберта Павловича явственно попахивало коньяком, чего прежде я за этой парочкой в рабочее время ни разу не замечал.

— Пьёте? — насторожился я.

— Есть повод, — усмехнулся в усы капитан Городец и указал на стул: — Садись же и поведай, как дошёл до жизни до такой!

Я выжидающе посмотрел на Альберта Павловича, но поддержки от него не дождался. Впрочем, совсем уж на произвол судьбы куратор меня не бросил и пояснил странное требование коллеги:

— Расскажи, что там у вас вчера стряслось, только во всех подробностях. В общих словах я Георгия Ивановича в курс дела уже ввёл.

Георгий Иванович недвусмысленно фыркнул.

— Ввёл он…

Я вздохнул, опустился на стул и поведал о вчерашнем покушении на священника подробно, но при этом не заостряя внимания на каких-то конкретных деталях. Просто не посчитал нужным, прекрасно отдавая себе отчёт, что уточняющих вопросов в любом случае не избежать. И, разумеется, они воспоследовали.

Когда минут через двадцать Георгий Иванович выдохся и замолчал, Альберт Павлович заметил:

— Лизавета просила передать, что пулю ты мастерски извлёк, но надо учиться швы накладывать.

— Извлёк! — хмыкнул я. — Да она из ладони торчала! Как такое может быть, если он не оператор, а? Или оператор?

— Ни то, ни другое, — покачал головой Альберт Павлович. — Отец Сергий — инициированный недо-оператор. Отнюдь не уникальный случай, просто мало кто из этой публики идёт по пути закалки тела. И предупреждая твой следующий вопрос: огласка сего прискорбного инцидента самым серьёзным образом ударит по отношениям института и церкви.

Я вздохнул.

— А у института и церкви ещё сохранились какие-то отношения? Как соискателей теперь набирать, а?

— На этот год соискатели уже отобраны и поселены в учебном центре на Кордоне, — напомнил Георгий Иванович. — И ты преувеличиваешь влияние церкви. В крайнем случае ограничимся работой с городским населением. И вообще — пусть по этому поводу у ответственных лиц голова болит. Не за этим тебя позвал.

— Да? — озадачился я.

Вместо ответа капитан Городец открыл сейф и достал из него початую бутылку выдержанного коньяка.

У меня по спине холодок так и пробежался.

Это какое такое известие выслушать предстоит, если коньяком отпаивать собираются?

Зараза…

* * *

— Чисто символически, — сказал Георгий Иванович, разливая алкогольный напиток на сей раз уже по трём рюмкам. — Тут видишь ли какое дело, Пётр: наградной лист на тебя пришёл. Ты у нас теперь, можно сказать, орденоносец.

У меня аж дыхание сбилось, я судорожно сглотнул и спросил:

— Солдатский крест дали? Да неужели?!

— Бери выше! «Знак Почёта»!

Наверное, лицо вытянулось у меня красноречивей некуда, поскольку старшие товарищи, на сговариваясь, рассмеялись. Но рассмеялись по-доброму, не зло.

— А это что вообще? — уточнил я, каким-то запредельным усилием воли беря себя в руки.

Георгий Иванович достал из сейфа красную коробочку, раскрыл её и продемонстрировал лежавший на подложке из красного же бархата золочёный значок в форме стилизованной схемы атома с алыми камушками на месте ядра и электронов. Там же обнаружилась миниатюрная розетка, будто вручали мне полноценный орден, а не какой-то там нагрудный знак.

Но теперь уж разочарования я не выказал и даже проявил объективность, заметив:

— Красивый.

Округлое лицо Альберта Павловича враз приобрело какое-то на редкость ехидное выражение. Ещё и глянул, будто на несмышлёныша какого.

— Пришлось бы изрядно постараться, пытаясь сделать некрасивым сочетание золота и рубинов, — заявил он с усмешкой.

— Вот, Петя! — указал на коллегу Георгий Иванович. — Слушай, что умный человек говорит. Чтоб ты знал, «Знак Почёта» высшая награда ОНКОР, вручаемая по личному распоряжения губернатора особой научной территории. Эта безделушка перед тобой такие двери открыть может, о которых тебе и знать ещё не положено.

И я как-то сразу поверил, проникся торжественностью момента. Вынул увесистый знак, поглядел на его обратную сторону и обнаружил выбитый там номер «37».

Тридцать семь! Я — тридцать седьмой награждённый?!

— А орденская книжка есть? — спросил я, возвращая знак на подложку.

— Есть, но я тебе её не отдам. Секретность, сам понимаешь. — Георгий Иванович сцапал красную коробочку и вернул её в сейф, вместо неё сунул мне нагрудный знак «За отличную службу» и книжечку к нему. — Вот, поноси пока.

— И надолго? — не удержался я от лишённого всякого смысла в сложившейся ситуации вопроса.

— Возможно, что и навсегда. Акция, прямо скажем, произвела чрезвычайный международный резонанс, — пожал плечами Георгий Иванович и усмехнулся в усы. — Да не кукься! Не кукься! Ты тут не один такой обделённый.

— Обделённый тут только я, — сварливо заметил Альберт Павлович и взял рюмку. — Да покажи ты ему уже!

Капитан Городец хмыкнул, достал из сейфа и кинул на стол латунный угольник, но не вроде одного из тех, что отмечали его нарукавный шеврон, а широкий.

— Меня, видишь ли, в майоры произвели, — пояснил Георгий Иванович, — но для всех я так и останусь капитаном, потому как свободных майорских должностей по моему профилю нет и не предвидится, а в комендатуре в таком чине невместно штаны протирать. На смех поднимут.

— Кому другому расскажи, — фыркнул Альберт Павлович. — Шифруешься опять! Секретность на пустом месте разводишь.

— Не на пустом, — возразил Городец. — Майор — это фигура, это непременно большой начальник. В новом чине меня в таких раскладах учитывать станут, что и даром не надо. Людей подводить начнут, в друзья набиваться, обязательствами по рукам и ногам свяжут. Для начала нужно серьёзную подготовительную работу провести, я ж и помыслить не мог, что капитана перерасту!

— Ври да не завирайся! — ухмыльнулся Альберт Павлович и поднял рюмку: — Ну, за реализацию планов!

Мы выпили, и Георгий Иванович со словами «хорошего помаленьку» убрал бутылку в сейф, только на этом сюрпризы не закончились.

— Ну, Пётр Сергеевич, — улыбнулся куратор, доставая из внутреннего кармана пиджака очередную коробочку, только чёрную и чуть большего размера, — а вот тебе презент уже исключительно от нас.

Внутри сафьянового футляра обнаружились серебряные запонки и заколка для галстука. Не фабричные, а изготовленные на заказ, на круглых щитах темнели надписи: «9/32».

Я озадаченно хмыкнул, немало удивлённый неожиданным подарком.

— Не рекомендовали же раньше витки и румбы инициации светить?

Георгий Иванович ухмыльнулся в усы.

— И сейчас не рекомендуем. Реальные светить не нужно. А эти ты давно перерос. Так?

— А тут и солидности себе добавишь, — отметил Альберт Павлович, — и эпатажности самую малость. Эдакая яркая деталь в образе, которая оттягивает на себя внимание.

Всё верно — операторы, прошедшие инициацию на девятом витке, сей прискорбный факт обычно не выпячивали. Да и в целом, если не брать в расчёт желторотиков-первокурсников подобными украшениями щеголяли преимущественно представители эталонного шестого витка, ещё пятого и седьмого, но уже не так массово.

— Внешность обманчива, — улыбнулся Альберт Павлович. — Да ты достань одну. Достань!

Я послушно подцепил ногтем запонку, взвесил её в руке и поразился неожиданно солидному весу.

— Ого! Они золотые, что ли? Белое золото?

— Платиновые, — пояснил Георгий Иванович.

Я не удержался и присвистнул.

— Сильно дорогие?

— Не дороже денег.

— Нет, я серьёзно!

Городец ухмыльнулся в усы.

— Я тоже. Но если так уж хочешь знать, ориентируйся на цену золота. Последние годы платина с ним в паритете.

— Тяжёлые, — отметил я. — А ещё зажим. Стоимость металла плюс работа… Да вы кучу денег потратили! Стоило оно того?

— Не нравятся? — уточнил Георгий Иванович. — Не переживай, премию по линии ОНКОР тебе выпишут, сам решишь, на что её потратить.

— Почему не нравятся? Очень нравятся! — признался я, нисколько не покривив душой. — Просто со стороны посмотришь — серебро серебром, а они на деле кучу денег стоят. Полторы моих зарплаты самое меньшее, а то и две!

— Внешность обманчива, — повторил Альберт Павлович. — Ну и поздравляю тебя с новым назначением!

— Это как? — опешил я, едва не выронив запонку. — Куда?!

— Завтра получишь перевод в оперчасть Бюро.

Альберт Павлович явно рассчитывал на позитивную реакцию с моей стороны, но я его разочаровал.

— Нет-нет-нет, — замотал я головой. — Мне такого не надо! Я и так в институте с утра до вечера пропадаю, никакой личной жизни нет, а у оперативников рабочий день и вовсе ненормированный, мне ещё и ночевать в кабинете придётся!

Куратор всерьёз мои возражения не принял, заявив в ответ:

— Тяжело в учении, легко в бою!

— Да какой?! — возмутился я. — По субботам у меня медицина, воскресенье и понедельник заняты военными курсами. Оставшиеся четыре дня пытаюсь учиться, а ещё три дежурства в неделю, ежедневные упражнения, тренировки, йога и научная работа! Я личную жизнь уже полгода устроить не могу!

— Было бы желание — давно устроил! — отрезал Альберт Павлович. — Кто хочет — изыскивает возможность, кто не хочет — ищет отговорки!

В голове после выпитого слегка шумело, наверное, именно коньяк и помог собраться с духом, перестать искать отговорки и сказать со всей возможной прямотой:

— Я собираюсь заниматься наукой.

Куратор меня не понял.

— Ты и занимаешься! — Он прищёлкнул пальцами. — Какую вы со Звонарём тему исследуете? «Влияние приобретённых энергетических патологий на физическое состояние оператора»?

— Ну да! — поморщился я. — И кто её прочитает с грифом ДСП?

— Раздел о факторах, способствующих бессимптомному протеканию деструктивных процессов, потянет сразу на «секретно», — заметил Городец, проявив изрядную осведомлённость о содержании моей ещё ненаписанной работы.

— Вот! — кивнул я. — А я собираюсь со следующего курса на кафедру Чекана перевестись! Хочу расчётом стратегических воздействий заняться. Ещё высшую математику подтянуть надо!

Альберт Павлович поджал губы, и его округлое лицо моментально растеряло обманчивую мягкость.

— Не понимаю, как работа в оперчасти помешает твоему переводу…

— Чтобы Чекан оперативного работника на кафедру взял? Да никогда! Точно ведь решит, что засланный казачок! А сотрудник управления физической защиты — это всё равно что вахтёр. Таким тягу к высокому сам бог велел поощрять!

Георгий Иванович кивнул, и его скуластая физиономия приобрела выражение крайнего неодобрения.

— Вот, кстати, да. Ты своим переводом, Альберт, выводишь нашего юного друга из тени. Понимаю, тебе нужны свои люди в оперчасти, но эта схема излишне прямолинейна, она закрывает нам очень многие возможности. Пока ещё лишь потенциально закрывает но всё же, всё же…

Куратор отмахнулся.

— Не в моих принципах ломать людей через колено, но всё уже решено! — заявил он, вот только если со мной такой номер ещё мог пройти, то на капитана Городца резкий тон коллеги впечатления не произвёл, и Альберт Павлович с обречённым вздохом пояснил: — Я уже обо всё договорился. Ничего переиграть не получится.

— В любом случае останешься должен? — догадался Георгий Иванович. — Вне зависимости от того, будет оказана услуга или нет?

Альберт Павлович досадливо поморщился и признал:

— Именно так.

— А если назначение не состоится по независящим от тебя обстоятельствам?

— Оно не может не состояться!

— Всегда есть варианты, — ухмыльнулся в усы капитан Городец и достал из портсигара папиросу. — Перевод в оперчасть — высокая честь, туда отбирают лучших из лучших…

— Нет! — сразу отрезал Альберт Павлович. — Даже если Петя прямо сейчас совершит некий проступок и назначение сорвётся, это уже ничего не изменит. Я за него поручился.

Георгий Иванович пригладил усы, закурил и спросил:

— А если ты поручишься за другого, ничуть не менее достойного кандидата?

Мой куратор прищурился, враз уподобившись готовому к прыжку коту.

— И зачем бы мне это делать?

Городец развёл руками.

— Помимо того, что мы ко всеобщему удовлетворению разрешим эту конфликтную ситуацию? Ну, скажем, я буду тебе должен.

— Что ты задумал?

— Разыграю болвана.

Альберт Павлович пожевал губами, потом пристально уставился на меня.

— Это твоё последнее слово? Смотри — не пожалей потом.

— Его жизнь, ему и решать, — вроде как поддержал меня Городец, постучав папиросой о край стеклянной пепельницы.

Я судорожно сглотнул и сказал:

— Пусть всё останется как есть.

И вроде бы впервые сам определил развитие своей жизни и карьеры, но возникло неприятное ощущение, будто лишь выбрал одну из подсунутых искусным шулером карт.

Впрочем — плевать! У меня — приоритеты!

— Пусть так, — вздохнул Альберт Павлович и указал на сейф. — Георгий Иванович, дорогой, а накапай нам ещё этой твоей микстуры…

Тот достал бутылку и подмигнул мне.

— Беги! Мы теперь сами детали утрясём.

— Да-да, — прибавил Альберт Павлович, — ты же у нас такой занятой!

У меня создалось впечатление, что он лишь разыгрывает разочарование, намереваясь под этим соусом навязать Городцу собственные условия сделки, но мог и всерьёз разобидеться. Тут наверняка ничего не скажешь: лицом Альберт Павлович владел мастерски.

Я сунул коробочку с нагрудным знаком в портфель и не утерпел, воспользовался случаем разобраться в ситуации с недавними беспорядками.

— А с анархистами прояснилось что-нибудь? — спросил, уже подойдя к двери.

Скуластую физиономию Георгия Ивановича прямо-таки перекосило, но — удивительно дело! — куда подальше он меня не послал и даже счёл возможным ответить:

— Ниточки в столицу тянутся, пытаемся распутать. Если верить показаниям задержанных, финансирование их ячеек в этом году серьёзно возросло, и мы точно не вычистили всё подполье, так что аккуратней на дежурствах.

Я пообещал держать ухо востро, распрощался со старшими товарищами и рванул в столовую.

И вот набивать брюхо мне определённо не следовало. Стоило бы ограничиться пирожком из буфета или вовсе потерпеть, а так всё занятие сверхйогой не столько медитировал и прорабатывал внутреннюю энергетику, сколько боролся с сонливостью. Пока в зале параллельно шла тренировка по рукопашному бою, и выдвинувшийся на место правой руки сенсея Яков Беляк почём зря шпынял неофитов, у меня ещё кое-как получалось не зевать, а вот дальше стало совсем невмоготу. Желавшими обрести внутреннее равновесие, а то и сразу просветление студентами занялся самолично господин Горицвет, а его плавный голос убаюкивал лучше всяких колыбельных.

«Это какое такое предложение он отцу Сергию через Альберта Павловича сделал, если священник о вертепе речь завёл?» — подумалось в миг краткого прояснения сознания, а потом мысли перескочили на Льва, который то ли поостыл к тренировкам, то ли с началом стажировки в аналитическом дивизионе уже не мог позволить себе многочасовые занятия рукопашным боем.

Хорошо ему — свободный человек! Хочет — ходит, не хочет — не ходит. А вот меня мигом на путь истинный наставят. Ладно хоть ещё от перевода в оперчасть отвертеться получилось…

Дальше я вспомнил, что так и не определился с подарком товарищу на новоселье, и вот тогда, — именно тогда, помню это со всей отчётливостью, — раздался голос:

— Не выспался, мой дорогой?

«Беда!» — всколыхнулось в голове, и я вроде бы даже не вздрогнул, но веки разлепил далеко не сразу, и потому разыгрывать оскорблённую невинность не стал и пытаться.

— Задумался, Федора Васильевна, — уверил я наставницу. — Больше не повторится. Честное слово!

— Ну-ну… — протянула тётка и отошла, но назначить мне в самом конце тренировки парочку дополнительных упражнений она, разумеется, не преминула. И ладно бы просто требовалось расслабленно посидеть в попытках обрести внутреннее равновесие или даже поработать с дыханием — так нет же! Пришлось заняться активной медитацией и работать напрямую с водящим потоком и уж тут никакой созерцательностью и не пахло, ровно штангу в пару центнеров от груди жал, укрепляя энергетические каналы и прорабатывая центральный узел. По сути — ещё одна полноценная тренировка получилась.

В итоге по окончанию занятия сверхйогой я только и успел, что осушить в буфете стакан газированной воды без сиропа, и рвануть на полигон. Располагался тот на противоположном краю студгородка, бежать пришлось со всех ног. Явился последним, за что и огрёб.

— Разогрелся уже, как вижу? — нахмурился Александр Малыш и дал отмашку. — Начинай отрабатывать плазменный хлыст!

Ага, вот так сразу — без предварительной подготовки и набранного внутреннего потенциала, исключительно за счёт одного лишь входящего потока по принципу сколько взял, столько и потратил, сверхджоуль в сверхджоуль.

Напряжение! Ионизация! Нагрев! Давление!

И нет — не выброс. Удержание!

Плазменный хлыст изгибался самым невообразимым образом, но я стабилизировал его состояние и полосонул бревно — да так, что дымящиеся щепки полетели. Перерубить — не перерубил и повторил удар, а потом ещё, ещё и ещё, подпитывая и усиливая энергетическую структуру, не позволяя ей утратить форму. Остальные тоже не прохлаждались, им тоже нашлось, чем заняться.

Дальше мне поручили дырявить железные листы нематериальным штыком давления, но не удерживая его при этом постоянно, а развеивая после каждого выпада и всякий раз формируя новый непосредственно в момент удара.

— Помехи! — орал Малыш то на меня, то уже на кого-то другого. — Контролируйте помехи! Да вас за версту любой оператор учует, бестолочи! Работайте!

Разнести с помощью техники открытой руки в щепки толстенное бревно или раскрошить кирпич и при этом свести энергетические возмущения к нулю — то ещё упражнение на развитие самоконтроля. Да и накромсать чурбаки плоскостью давления будто фрезой могло показаться элементарным делом лишь со стороны. И занимавшиеся созданием энергетических конструкций третьекурсники посмеивались над нами совершенно напрасно: и сами бы проявили себя не лучше на этом поприще, и в принципе не стоило зубоскалить.

— Я на секунду, — коротко бросил выведенный из себя насмешками Матвей.

Сергей с Ильёй тоже воспылали желанием поучить уму-разуму слишком много возомнивших о себе студентов, но не тут-то было.

— Отставить! — скомандовал Малыш. — Силушку богатырскую девать некуда? А ну-ка освещение обеспечить!

Уже начало смеркаться, вот и пришлось моим сослуживцам помимо основных упражнений ещё и работать осветителями. А наставник прохаживался туда-сюда с заложенными за спину руками и вещал о необходимости доведения наших действий до автоматизма.

— Элементарное воздействие с секундной готовностью зачастую куда эффективней самой убойной конструкции, на подготовку которой уйдёт четверть часа! Эти пятнадцать минут нужно ещё прожить! Вы — практики, ваше место на переднем краю. Всегда! Да-да, барышни! Вас это тоже касается! Работаем! Не филоним!

Не обошлось под конец и без вышибал, только у нас не было одной избиваемой коллективом мишени, все лупцевали всех. Оставалось лишь гадать, кому отдадут команду ударить и кого назначат целью, запрещалось удерживать потенциал, а частенько возбранялось и уклоняться.

Удар — блок! Удар — блок! Удар — блок!

Устоял на ногах — остался в игре. Нет — вылетел.

Ну и вылетел в итоге. Одним из последних, но — вылетел.

До раздевалки спортивного комплекса я едва дополз. Пока стоял под душем, худо-бедно оклемался, но желание проигнорировать приглашение Льва, отправиться домой и завалиться спать после этого лишь окрепло. Имейся возможность позвонить и наплести о внезапном изменении планов, непременно бы поддался соблазну выкроить хоть немного времени на отдых, а вот просто не прийти с учётом уже данного обещания заглянуть на огонёк позволить себе не мог. И просто непорядочно, и отношения со Львом портить не стоит. И без того почти не общаемся в последнее время.

Единственное — решил не ломать себе голову касательно подарка, а купить пару бутылок марочного портвейна в ближайшей винной лавке. Но первым делом заглянул в кассу и выстоял небольшую очередь за получкой, потом посетил почтовое отделение и отправил домой семьдесят пять рублей. И оклад сам по себе немаленький, и доплаты идут, могу себе позволить. Даже откладывать немного получается, жаловаться грех.

* * *

Улица Коммунаров располагалась в нескольких кварталах от института, так что я без особого риска опоздать сделал крюк до квартиры, где принарядился в свой парадно-выходной костюм, пошитый на заказ у хорошего мастера, и надраил туфли, а заодно переложил бутылки из портфеля в бумажный пакет.

В итоге, как и собирался, прибыл на место с вполне приличным запасом времени, только вот район оказался не из простых и присматривали за порядком там не мои бывшие коллеги по комендатуре и не постовые, а некие господа в штатском, которые и здешним обитателям глаза видом формы не мозолили, и пришлым свой род деятельности раньше времени не афишировали.

Меня взяли в оборот прямо на перекрёстке. Честно говоря, высматривая нужный дом я чуток отвлёкся и в первый момент подумал, будто пара прилично одетых молодых людей намеревается справиться о времени или тому подобной ерунде, но попросили они предъявить документы. А ещё со всем почтением поинтересовались целью визита, и я такого внимания к своей скромной персоне отнюдь не оценил.

Ну серьёзно! Одет более чем просто прилично, трезв и выбрит, ещё и внутренний потенциал не удерживаю — так какого лешего ко мне прицепились?

— А вы, собственно, кем будете, господа хорошие? — поинтересовался я в свою очередь, не став доставать студенческий билет. — Представьтесь по всей форме, будьте так любезны.

Требование это «господ хороших» в восторг отнюдь не привело, они его попросту проигнорировали, продолжив настаивать на своём. Я послал их к чёртовой бабушке, они туда идти не пожелали, и следующие пять минут ушли на словесную перепалку. Впрочем, собачились мои оппоненты без особого энтузиазма и явно лишь отбывали номер в ожидании подкрепления, коим стал вывернувший с соседней улицы вездеход комендатуры.

Тут уж я валять ваньку не стал и предъявил студенческий билет. Сержант передал его для проверки подчинённому и спросил:

— Куда направляетесь?

Я хмыкнул.

— Это именно то, что вас сейчас интересует?

Командир патруля нахмурился.

— Отвечайте на вопрос!

— На колу мочало, начинай сначала… — вздохнул я, поставил пакет с бутылками под ноги, достал карандаш с блокнотом и демонстративно записал бортовой номер автомобиля. — Сержант, вы точно уверены, что действуете в полном соответствии с протоколом?

В этот момент ефрейтор вернул командиру мой студенческий билет, шепнув ему при этом что-то на ухо, и сержант явственным образом переменился в лице.

— Ваши документы, господа, — обратился он к моим визави.

Те озадаченно переглянулись, но достали и раскрыли красные корочки. Ну и я не преминул в них заглянуть, заметил аббревиатуру ВОХР и ухмыльнулся:

— Госслужащие, значит? На будущее, господа: прежде чем приставать к людям, вы обязаны предъявить служебные удостоверения и представиться. Так, сержант?

— Так, — нехотя подтвердил командир патруля, возвращая мне студенческий билет, и будто через силу добавил: — Господин старшина…

На тон я внимания не обратил, ибо ситуация была весьма и весьма неоднозначной. С обычным старшиной сейчас бы и вовсе церемониться не стали, это просто особый дивизион на особом же счету. Но если продолжу и дальше права качать, ничем хорошим для меня столь неосмотрительное поведение не закончится.

— Сержант, вы бы провели разъяснительную беседу, — попросил я, поднял пакет с бутылками и потопал дальше, шаря взглядом по фасадам выстроившихся рядком едва ли не впритирку друг к другу трёх— и четырёхэтажных зданий.

На крыльце дома за номером восемь курил вахтёр, я поднялся к нему и пояснил:

— К Ригелю.

Усатый мужик средних лет, внешне ничем не примечательный, только с каким-то очень уж цепким взглядом, указал папиросой в небо.

— На самый верх.

«Самым верхом» оказался не четвёртый этаж, а мансарда, но поразило меня не это, а размеры просторного помещения с наклонными боковыми стенами — одна только гостиная превосходила площадью две, а то и три наших с Нигилистом квартиры.

— Петя! — всплеснул руками мой бывший одноклассник, стоило только пройти в распахнутую настежь дверь. — Заходи!

Играл граммофон, три парочки танцевали, ещё с полдюжины молодых людей курили и пили вино. Лев, который добавил яркости своему наряду цветастым шейным платком, чувствовал себя в этой суете как рыба в воде, а вот я несколько даже растерялся.

— Бутылки ставь на стол, — указал Лев и отвлёкся на новых гостей.

Журнальный столик и без того уже был заставлен разнокалиберными ёмкостями с цветастыми этикетками, я разместил там содержимое своего пакета и огляделся. Поначалу немного даже растерялся из-за непривычной обстановки, но почти сразу решил, что та от студенческих посиделок не очень-то и отличается. К слову, большая часть гостей именно студентами и была. Почти всех встречал на кафедре Палинского, когда в своё время захаживал туда за материалами для Льва.

Да и квартира оказалась не такой уж огромной. Если гостиная и в самом деле отличалась немалыми размерами, то две спальни были самыми обычными, а кухни не имелось вовсе. Ещё и удобства располагались этажом ниже. Опять же Лев здесь не один жить будет, его точно к кому-то подселили.

Новый сосед моего бывшего одноклассника подошёл, когда я повышением давления вытолкнул пробку из бутылки портвейна и озирался в поисках стакана.

— Юрий, — протянул мне руку молодой человек лет двадцати пяти в надетом поверх брюк и сорочки домашнем халате.

Его зачёсанные назад волосы стягивала сеточка, но некоторая манерность в движениях оказалась насквозь обманчивой, ладонь была жёсткой, рукопожатие крепким.

— Пётр, — в свою очередь представился я. — Учился со Львом в гимназии. А вы, так понимаю, его новый сосед.

— Давай на ты, — предложил Юрий и развернул бутылку в моей руке этикеткой к себе. — Отличный выбор!

— Только стаканов не вижу, — отметил я.

— Да кому они нужны! — рассмеялся мой новый знакомый и подставил руку. — Наливай!

Всколыхнувшееся в голове ясновидение высветило силуэт сформированной из вогнутой плоскости давления чаши, и я колебаться не стал, выполнил просьбу, а затем повторил трюк Юрия и сам.

— Удобно, — признал я, сделав небольшой глоток тёмно-рубинового с богатым послевкусием портвейна. — И сразу ясно, когда пора остановиться!

Юра улыбнулся и поднял будто бы зависшее в воздухе вино на уровень глаз.

— Твоё здоровье!

Появились Инга, Лия и Герасим, Лев немедленно оставил других гостей и подошёл к ним, а вот я сделал вид, будто всецело увлечён разговором, отвлекаться не стал, лишь окинул вновь прибывших мимолётным взглядом.

Герасим в образе непризнанного гения, растрёпанного и восторженного, равно как и Лия в клетчатых юбке и жакете сразу же вписались в общую атмосферу праздника, а вот Инга из неё определённым образом, как сказал когда-то один мой товарищ, выламывалась. Строгий наряд, скучное выражение лица.

Впрочем, оно и понятно — жениха полгода дома нет, тут не до веселья.

Собутыльник каким-то образом уловил мой интерес и спросил:

— Твои знакомые? Подойдёшь?

— Позже, — ответил я и постарался направить беседу в иное русло: — А с каких это пор за порядком на улицах стали вохровцы следить?

— Остановили, да? — догадался Юрий, а после моего утвердительного кивка пояснил: — Видишь ли, Пётр, у нас тут что-то вроде посольского квартала. Иностранные дипломаты из торговых представительств живут, ответственные чиновники, главные инженеры, прочая важная публика. На днях заместитель министра промышленности в соседний дом заселится. Вот особые требования к безопасности и возникают…

— Это да, — признал я. — Это бесспорно.

И немаловажно ВОХР в отличие от ОНКОР подчинялся напрямую правительству, а не наблюдательному совету особой научной территории.

Подошёл рыжий Антон, поглядел на нас и протянул руку, усилием воли создав импровизированный бокал. Я щедро плеснул ему портвейна, а дальше разговор как-то совершенно незаметно свернул на тему внешней политики, и примерно четверть часа мы обсуждали Срединское воеводство, взявшее курс на ускоренную милитаризацию, и все те сложности, которое то создавало своим соседям. Не обошли стороной и работу его разведки на территории республики, благо за последнее время случалось сразу несколько громких задержаний высокопоставленных агентов, поговорить было о чём.

Когда у входной двери послышались громкие голоса, Юрий одним махом допил остатки вина и юркнул в свою комнату, откуда вышел, на ходу застёгивая пиджак, уже без сеточки на волосах. Из коридора в гостиную ввалилась шумная компания — а точнее, прошествовала в окружении молодых людей Эльвира Генриховна Хариус.

— Лев, Юра… — произнесла она мягким грудным голосом и поцеловала в щёку сначала одного, затем другого.

Высокая статная дама в чёрном облегающем платье враз сделалась центром общества, Антона туда будто магнитом утянуло, да и парочки перестали танцевать, кто-то поднял иглу граммофона с пластинки. Я тоже ощутил обаяние госпожи Хариус, но и не подумал сдвинуться с места, зато вдруг поймал себя на мысли, что отнюдь не прочь нанести визит Юлии Сергеевне.

Ерунда какая! Не иначе портвейн так подействовал. Просто вспомнилось…

И тут мне вспомнилось кое-что ещё. Точнее — кое-кто. Взгляд выхватил смутно-знакомое лицо, и я переборол навеянную вином ленцу, дабы сосредоточиться на этом ощущении, даже обратился к технике «Дворца памяти», ну и припомнил одного из молодых людей, явившегося на вечеринку вместе с госпожой Хариус.

Младший военный советник Соль!

Ах ты ж какая незадача! Я ж не сдержусь, я ж точно этому гадёнышу за его закидоны во Всеблагом морду набью! Вот подопью ещё немного и набью. Не постеснялся бы прямо сейчас в челюсть двинуть, но больно уж гадкими последствиями это чревато. Опять же вечер портить Льву не хочется, да и аналитик точно заявит, будто просто делал свою работу. И ведь так оно и было на самом деле…

В итоге только дураком себя выставлю. Но и не отреагировать не смогу, если вдруг он меня узнает и какую-нибудь шпильку отпустит. Ситуация…

Лев представлял Герасима своей начальнице, а Инга невесть куда запропала, и Лия осталась в одиночестве. Я подступил к ней сзади и слегка наклонился, укрываясь за барышней.

— Позволь украсть тебя на пару секунд.

— Петя?!

— Идём, идём, идём…

Я взял Лию под локоток и повёл к входной двери в надежде, что этот манёвр останется присутствующими незамеченным, а только шагнул за порог и с облегчением перевёл дух.

— Спасибо! Ты меня просто спасла!

— Да что…

Но я не дослушал вопроса, побежал вниз по лестнице, выскочил на крыльцо и едва не налетел на Ингу. Вышло на редкость неловко — будто я вслед за ней покинуть вечеринку поспешил. Вроде бы даже щёки самую малость покраснели, чего со мной не случилось уже довольно давно.

— Петя?! — удивилась бывшая одноклассница. — Уже уходишь?

Я досадливо поморщился.

— Да просто с одним из гостей не в лучших отношениях. — Инга вопросительно выгнула бровь, пришлось пояснить: — Нет, это не Лия и не Герасим. Я заранее знал, что вас позвали. С коллегой Льва конфликт по работе был.

— Как скажешь.

В голосе барышни мне почудилось сомнение, но что-либо доказывать я не стал и в свою очередь поинтересовался:

— А ты вышла свежим воздухом подышать?

— Нет, уже ухожу, — ответила Инга, запахнула плащ и добавила: — Вообще приходить не хотела, если честно. Зря дала Лии себя уговорить.

Я вытянул из кармана пиджака кепку, надел её и предложил:

— Тогда можем извозчика поймать. Нам почти по пути.

— Давай лучше пройдёмся, — предложила Инга, беря меня под руку.

Ну и прошлись, чтобы четверть часа спустя расстаться у проходной студгородка. Пока шли и болтали о всякой ерунде, никак не получалось совладать с какой-то совершенно иррациональной неловкостью, вызванной тем обстоятельством, что мысли нет-нет да и возвращались к Юлии Сергеевне, точнее — тем приятным занятиям, коим мы с ней могли посвятить этот вечер. А тут — Инга. Н-да…

В общем, на будущее я зарёкся пить портвейн. Тот же коньяк подобным образом на мне ни разу не сказывался, а сейчас ровно приворотного зелья нахлебался. Хотя, если разобраться, дело могло оказаться отнюдь не в портвейне, просто денёк выдался насыщенней некуда, вот и захотелось сбросить пар.

Но — нет, пошёл я домой. По пути заглянул в работавшую допоздна столовую, заказал картофельное пюре с парой котлет и компот, а уже у себя с сомнением поглядел на короб электрического граммофона, но всё же запускать его не стал, ограничился таблеткой из прессованных трав, зеленоватый кругляш которой перед употреблением разломал на четыре части.

Утром встал как огурчик. И выпил не так много, и выспаться успел, не куролесил всю ночь напролёт. Опять же и моральным терзаниям взяться было неоткуда: и Льва уважил, и ушёл вовремя, без скандала. Что с Ингой скованно держался — не беда, ей к такому моему поведению не привыкать, а за несостоявшийся визит к Юлии свет Сергеевне честь мне и хвала. Тут я молодец.

Так думал я, спеша на занятия, и когда меня окликнули, мягко проглотив окончание имени, аж вздрогнул от неожиданности.

— Петя!

Простой случайностью эту встречу было никак не объяснить — подстерегла меня у служебной проходной госпожа Карпинская, вне всякого сомнения, преднамеренно.

Ну вот какого чёрта, а?!

Я выдохнул беззвучное проклятие, потом только обернулся и улыбнулся Юлии Сергеевне.

— Соскучилась?

Барышня поправила меховое манто и с показной беспечностью надула губки.

— Ой, да сдался ты мне сто лет! — выдала, быстро стрельнув глазами по сторонам.

Место для беседы и в самом деле было не самым удачным, и я взял быка за рога.

— Что стряслось опять?

Юлия тоже не стала ходить вокруг да около, подступила и, понизив голос, с выражением произнесла:

— Твой Лев стал себя плохо вести.

— В каком плане? — удивился я.

— Он совершенно охладел к Софье! Даже не пригласил её на новоселье!

Я пожал плечами.

— Сами разберутся, нет?

— Петенька… — Юлия Сергеевна поправила воротник моей сорочки. — Ты не забыл об уговоре с дядей Федей?

— С больной головы на здоровую не перекладывай, рыбка моя, — в ответ потребовал я. — Свою часть сделки я выполнил. И если твоя кузина не способна удержать на крючке молодого человека, это исключительно ваши проблемы. Её, твои и дяди Феди. Не мои.

— Ну повлияй на него, прошу! Я тебе буду очень-очень признательна!

«Ты ещё за прошлый раз не рассчиталась», — мог бы напомнить я, но решил не будить лихо, как не стал и обещать ничего конкретного или намекать на желательность получения определённого рода аванса. Не из какого-то стеснения или врождённой порядочности — если уж на то пошло, мы прекрасно отдавали себе отчёт, чего хотим друг от друга и как далеко готовы в этом зайти, просто оставалось неясным, решил Лев порвать с кузиной Юлии Сергеевны по собственной инициативе или это развитие интриги аналитического дивизиона.

— Попробую прояснить ситуацию, а там видно будет, — сказал я, решив обговорить этот момент с кем-нибудь из своих кураторов.

— Когда?

— Сегодня или завтра, как получится. Тянуть не буду. А теперь — беги!

Я быстро огляделся и потянулся шлёпнуть Юлю чуть ниже спины, но это моё движение она предугадала и ловко отступила в сторону, развернулась и зацокала каблучками по брусчатке.

«Ни минуты покоя», — мысленно вздохнул я и поспешил на занятия. Первой парой сегодня стояла теория создания энергетических структур, и опаздывать на неё не стоило совершенно точно. Мало того, что предмет был интересен и важен сам по себе, так ещё и читал лекции подающий надежды доцент Паук, который после звонка никого в аудиторию попросту не пускал. Неуважение это и распущенность, видите ли…

— Большинству из вас этот курс никогда в жизни не пригодится, — заявил лектор на самом первом вступительном занятии. — Отработать создание любой энергетической структуры можно и экспериментальным путём. При должной степени осмотрительности вы даже не лишитесь конечностей. Опять же для использования стандартных конструкций сей курс совершенно излишен. Посему предлагаю не тратить попусту своё время и мои нервы и записаться на какие-нибудь другие лекции, пока ещё есть такая возможность.

Несколько человек тогда поднялись и ушли, я — остался. На кафедру пиковых нагрузок без этого курса мне было не попасть, как не получилось бы и подогнать стандартные схемы под особенности внутренней энергетики. А экспериментировать с риском пусть даже не лишиться конечностей, а заполучить какое-нибудь осложнение мне, откровенно говоря, не хотелось.

На занятие я не опоздал и все полтора часа исправно скрипел грифелем карандаша, конспектируя лекцию и перерисовывая с доски очередную схему оптимизации энергетических потоков. Затем подошёл сдать на согласование план курсовой работы и посетил ещё три пары, а на перемене успел заглянуть в столовую, после чего традиционно отправился в лабораторный корпус. Сегодня обошлось без изысков, просто битый час — секунда в секунду, — работал с силовой установкой, генерируя электричество.

Посидел в буфете, выпил пол-литра травяного чая и вновь пропотел, тогда только пошёл в душ. Вспомнилось, что обещал заглянуть к Леопольду и подписать согласие на участие в исследованиях, немного поколебался, но решил положиться на честное слово аспиранта и на попятную не идти.

Леопольд моему появлению обрадовался, но как-то не очень. Он явно пребывал в откровенно растрёпанных чувствах, вот и я предположил:

— Опять Вдовец нервы портит?

— Он, — кивнул Леопольд и пробурчал себе под нос нечто маловразумительное, вроде как пообещал устроить заведующему лабораторией весёлую жизнь.

Я бы непременно вытащил его в кафе, дабы пропустить по паре кружек пива и поговорить по душам, но пора было бежать на дежурство. Увы-увы, касательно чрезвычайной загруженности и катастрофической нехватки свободного времени красок я вчера в разговоре с кураторами нисколько не сгущал…

В дежурке застал непонятное оживление — помимо резервной команды, там облачались в форму и вооружались ещё несколько отрядов.

— Стажёров приказали на студгородок и окрестные районы поставить, — оповестил меня начальник смены. — Будете в штатском с дружинниками работать.

— А что случилось-то? — удивился я, но ответа на свой вопрос не получил.

В курс дела нас ввёл на вступительном инструктаже Александр Малыш.

— Утром комендантский патруль остановил для проверки документов компанию молодых людей, те оказали вооружённое сопротивление. С нашей стороны двое раненых, с той — трое убитых. При осмотре вещей погибших были обнаружены бомбы с часовыми механизмами, центр города переведён на усиленное патрулирование. Вами сегодня усилят студенческую дружину.

— Опять самое интересное мимо нас! — возмутился Митя Жёлудь, но его никто не поддержал.

— Линь! — обратился тогда кандидат-лейтенант уже непосредственно ко мне. — Тебя к директору вызывают.

— А как же дежурство? — удивился я.

— Сняли тебя с дежурства. Иди!

— И Бондаря с Ригелем сегодня нет, — подметил неугомонный Митя.

Дело было определённо в несостоявшейся — несостоявшейся ведь?! — попытке Альберта Павловича пропихнуть меня в оперативники, так что я от расспросов воздержался, заодно проигнорировал вопросительный взгляд Матвея и пропустил мимо ушей шуточки приятелей-пролетариев. Ещё про себя порадовался нежданно-негаданно свалившемуся свободному времени и загадал сходить в библиотеку, но не тут-то было.

— Как освободишься, бегом обратно, — распорядился Александр Малыш. — Может, к этому времени новые вводные поступят.

— Будет исполнено! — пообещал я без всякого энтузиазма и отправился на другой конец студгородка.

Руководство Бюро оперативного реагирования делило один корпус со службой охраны института — то ли отказались съезжать в своё время, то ли съезжать было попросту некуда. Скорее всё же первое, ибо директором Бюро назначили Роберта Марковича Лога, ранее занимавшего пост заместителя начальника службы охраны РИИФС. При желании он бы точно себе достойное помещение выбил, не иначе просто прижился на старом месте. А так поменяли табличку на двери и всё — никакой мороки с переездом.

В приёмной обнаружился Максим Бондарь. Он сидел на стуле для посетителей, прямой будто палка, ещё и носком правой туфли легонько по полу постукивал, и я сразу заинтересовался причиной эдакой нервозности. Меня ведь не на его место проталкивали, вакансии в оперчасти имелись совершенно точно. Одна — сто процентов.

И что тогда? На повышение рассчитывает? Однако!

Додумать эту мысль не успел, референт директора справился о цели визита и сразу указал на обитую кожей дверь.

— Ждут.

Кабинет был светлым и просторным, окнами выходил на старый парк. Немалую его часть занимали два стола, составленные буквой «Т». Во главе под республиканским гербом и эмблемой РИИФС сидел директор, справа от него расположился начальник оперативного отдела Евгений Вихрь, с левого торца разместился руководитель управления физической защиты Андрей Вяз — недавний выпускник военной кафедры и бывший командир учебного взвода комендатуры, продвигавшийся по служебной лестнице с мощью и неукротимостью ледокола.

Я поздоровался, получил приглашение сесть на стул в конце стола, что без промедления и сделал.

— Итак, на повестке дня вопрос о переводе старшины Линя из управления физической защиты в оперативный отдел, — объявил Роберт Маркович, поднял папку с моим личным делом и кинул её обратно. — Ваши соображения на этот счёт, Евгений Викторович!

Вихрь улыбнулся уголком рта и скупо произнёс:

— Нет возражений.

Судя по тону, он полагал собрание пустой формальностью, и потому немало удивился категоричному заявлению Вяза.

— Считаю этот перевод преждевременным! — объявил тот почти столь же лаконично.

Директор хмыкнул и попросил:

— Озвучьте ваши аргументы, Андрей Сергеевич.

И Андрей Сергеевич не замедлил своими аргументами с присутствующими поделиться:

— До этой недели нареканий к Линю не было, но позавчера он самовольно оставил место несения службы, не поставив никого об этом в известность!

— И почему же в личном деле отсутствует рапорт на сей счёт? — уточнил директор. — Почему не была запрошена объяснительная?

Неудобные вопросы Вяза в тупик не поставили.

— Служебная проверка ещё не завершена, — уверил он начальника.

Тогда Роберт Маркович перевёл взгляд на меня.

— Что скажете, молодой человек?

— С вашего позволения в соответствии с протоколом дам пояснения в письменном виде.

Директор едва заметно усмехнулся и кивнул.

— Хорошо. Тогда отложим рассмотрения вопроса до…

Он взглянул на часы, и Вяз поспешил вмешаться:

— Я бы рекомендовал отказаться от рассмотрения этой кандидатуры вовсе. Позволю себе напомнить, что в прошлом году дело о неподобающем поведении Линя рассматривалось армейским трибуналом, и он был признан виновным с лишением чина…

— Это к нам какое отношение имеет?! — не сдержался Евгений Вихрь.

— Это свидетельствует о систематическом нарушении кандидатом установленных правил! Не самое лучшее качество для столь ответственной работы!

Вихрь нервно застучал пальцами по краешку стола.

— Перспективные кадры у себя придерживаешь, да? — перешёл он на личности.

— У нас с вами разные представления о ценности сотрудников!

— Да у него две боевых медали! Две! Много у тебя таких?

— Это ещё ни о чём не говорит! Специфика службы в Бюро в корне отлична от армейской службы!

— Он ко мне переводится, мне и решение принимать! Я лучше знаю, отлична у нас специфика или нет!

Я поглядывал то на одного начальника, то на другого, а попутно гадал, какими последствиями обернётся для меня интрига, затеянная капитаном — о, теперь уже майором! — Городцом, и прикидывал, не проще ли было согласиться на перевод в оперчасть. По всему выходило, что проще. Чую, малой кровью отделаться не выйдет…

Директор тоже какое-то время молча внимал перепалке, потом легонько хлопнул ладонью по столу и объявил:

— Довольно! Вынужден принять аргументы Андрея Сергеевича, перевод считаю нецелесообразным.

— И кем прикажете мне дыру в штате закрывать? — не сдержался разгорячённый перебранкой Вихрь.

— Посмотрим, как помочь этой беде, — нейтрально ответил Роберт Маркович и продолжил: — В то же время убедительными мне представляются и доводы Евгения Викторовича. Мы не можем позволить себе разбрасываться перспективными специалистами, мы обязаны растить собственные кадры! Оперативная работа требует серьёзной подготовки, кроме того, нашему юному коллеге будет не лишним со стороны понаблюдать за тем, к каким прискорбным последствиям может привести эмоциональная несдержанность и нарушение общественного порядка. Посему считаю рациональным использовать квоту Бюро для назначения Петра Линя секретарём дисциплинарного комитета совета студенческого самоуправления. В конце концов, кого-то же мы должны выдвинуть на эту должность, так почему бы и не его?

Я ровным счётом ничего не понял, сообразил только, что общественной нагрузки у меня теперь резко прибавится, и приготовился апеллировать к своей высокой загруженности, но меня опередил Вяз.

— Это неподходящая кандидатура для столь ответственной должности! — заявил начальник управления физической защиты.

— Да какая ответственность в разборе правонарушений, которые даже под административный кодекс не подпадают? — отмахнулся Роберт Маркович. — И решения он единолично принимать не будет, просто станет материалы для комитета готовить.

— Но…

— Всё! Закрыли тему! Одной головной болью меньше! — объявил директор и скомандовал: — Линь, свободен. Жду объяснительную до конца дня.

— Будет исполнено, — пробормотал я, поднялся из-за стола и вышел в приёмную.

Молча прошествовал через неё и уже только в коридоре беззвучно выругался. По всему выходило, что Альберт Павлович договорился о моём переводе в оперчасть с кем-то вхожим к директору Бюро, но при этом не столь важным, чтобы тот проигнорировал позицию одного из своих заместителей. Вот и получилось, как получилось.

Ох уж мне эти подковерные игры! Секретарь дисциплинарного комитета совета студенческого самоуправления, ну надо же!

Вот нюхом чую, что эти пертурбации до добра не доведут!