С хутора нас увезли на колёсно-гусеничном вездеходе, но лично я, положа руку на сердце, предпочёл бы добираться до базы на своих двоих и отнюдь не из-за того, что под брезентовым верхом было лишь чуть теплее, чем на улице, а от запасных канистр сильно разило запахом горючки. Просто все эти полчаса Денис Афанасьевич Пономарь, старший лейтенант особого дивизиона ОНКОР и куратор нашей группы, читал мне нотации и распекал на чём свет стоит.

— Да не важно, запаниковал ты или неправильно ситуацию оценил, — твердил он, — главное, что ни задание не выполнил, ни отход группы не обеспечил!

Ладно хоть расположились мы в дальнем конце салона, из-за рёва мотора мои подчинённые нашего разговора не слышали, но и так настроение оказалось испорчено безвозвратно. Первый провал в этом году! Два месяца без осечек шли и так опростоволосились. Я опростоволосился, не кто-нибудь!

Зараза!

К базе от хутора вела накатанная дорога, пробираться по буеракам и оврагам не пришлось, ехали споро. По итогам разбора прошлогодних событий ОНКОР получил полномочия действовать по всей Зимской губернии, чем и не преминул воспользоваться, обустроив полноценный полигон за пределами особой научной территории. Официально — для отработки действий в зимних условиях, с чем в окрестностях Эпицентра были большие проблемы, и адаптации аналитиков к пониженному энергетическому фону, на деле же всё было далеко не так просто.

Больше всего база напоминала часть полноценного укрепрайона. Ряды колючей проволоки и минные заграждения, долговременные огневые точки и подземные переходы, зенитные пулемёты и автоматические орудия, обустроенные артиллерийские батареи и закрытые позиции миномётов. А ещё — операторы. Много операторов. И даже очень.

Дорога запетляла, и водитель сбросил скорость до минимума, ну а я досадливо поморщился из-за нематериальных касаний сигнальных конструкций, охранных структур и поисковых воздействий. Они выбивали из состояния внутреннего равновесия, пришлось погрузиться в лёгкий транс и уже безропотно, не сказать — бездумно, кивать в ответ на все упрёки куратора.

Виноват. Больше не повторится. Непременно учту. Исправлюсь.

Минут через пять вездеход выкатился к стенам пятиметровой высоты, за которыми прятались казармы, учебные корпуса, склады с боеприпасами и даже полноценный исследовательский центр, по всем бумагам проходивший как обычная медчасть.

На плацу, когда мы покинули вездеход, я не утерпел и обратился к Пономарю:

— Денис Афанасьевич, скажите уже, на чём мы прокололись. Я же спать и кушать не смогу, пока не разберусь!

Старший лейтенант глянул на меня с нескрываемой усмешкой.

— А сам не понял ещё?

— Нет, — признался я.

Пономарь повернулся к Герасиму.

— А ты что скажешь?

Тот пожал плечами.

— Полагаю, нас услышали.

— Услышали? — опешил я.

Герасим кивнул.

— Отклик у поисковых воздействий мне показался слишком размытым. Оператор точно отслеживал сразу несколько параметров.

«Так какого хрена ты промолчал?!» — едва не вырвалось у меня, но сдержался и спросил:

— Почему сразу не сказал?

Герасим и не подумал смутиться.

— Думал, почудилось.

У меня вырвался обречённый вздох, но и только.

— В следующий раз сразу говори, — попросил я и зашагал вслед за Пономарём.

— Да ты бы в любом случае ничего сделать не смог! — вроде как решил оправдаться поспешивший за нами Герасим. — Звуковой экран нельзя было ставить — его бы сразу обнаружили! Надо специальную технику разрабатывать, это не пяти минут дело!

Я расстегнул ранец, вытянул одну из прихваченных с собой газет и демонстративно её скомкал. Демонстративно и совершенно бесшумно. Просто погасил звуковые колебания, оперируя непосредственно входящим потоком и задействуя минимально необходимый объём сверхсилы.

— Силён! — хмыкнул Пономарь. — А тепловые аномалии от обнаружения смог бы спрятать?

С ответом я торопиться не стал, да немедленного ответа от меня и не ждали.

— Подумай об этом на досуге! — приказал старший лейтенант. — Сумеешь аналитикам нос утереть, премию выпишу. — Он перевёл взгляд на Герасима. — А ты попробуй выработать универсальный подход, мы сейчас конкурс на лучшую технику проводим.

Ну да — Герасим Сутолока насущной потребности в деньгах не испытывал, зато обожал участвовать во всяческих мозговых штурмах, дабы продемонстрировать всем и каждому остроту собственного интеллекта. Его хлебом не корми, дай только головоломную задачку решить да других умников обскакать.

На отдых нам отвели ровно час. За это время мы успели отогреться, поужинать и допить остатки травяного настоя. Последнее я проконтролировал особо: очень уж кривились мои несознательные подопечные; Алик и вовсе попытался вылить остатки чая в чужой стакан, а когда был пойман за руку, сослался на изжогу. По такому случаю я запретил ему употреблять не только зубровку, но и перцовку, после чего стоял над душой до тех пор, пока в термосе пройдохи не осталось ни капли.

— И зачем это всё? — поинтересовался тогда Унтер. — Ладно, Глеб, но мы-то даже близко не операторы!

— Поглядим ещё, кто оператор, а кто нет, — возразил я и объявил: — Всё, время! Выходим!

Строения медчасти были отгорожены от основной территории высокой стеной; дежурившие на проходной караульные сверились со списком посетителей и разрешили проходить, а вот попасть в блок за номером семь оказалось далеко не столь просто. Унтеру, Ивану и Алику туда так и вовсе ходу не было, они остались дожидаться нас в приёмном покое.

— Готовы? — уточнил я у Герасима и Глеба, когда мы разоружились.

— Да! — ответил первый с откровенным нетерпением, а второй лишь тягостно вздохнул.

У него предстоящая процедура никакого воодушевления не вызывала. Как, впрочем, и всегда. Воистину все люди разные!

На входе в блок дежурили бойцы в униформе без знаков различия с противогазами в заплечных ранцах и автоматами. И вновь никаких бумаг предъявлять не пришлось, но здесь караульные поочерёдно просветили нас сканирующим воздействием, не обнаружили ничего предосудительного и лишь после этого разрешили проходить.

В небольшой комнатушке без окон встретил дежурный по блоку, повёл привычным маршрутом по коридору с приглушённым освещением и рядами запертых железных дверей. Мы встречались тут еженедельно, но не знали ни имён, ни званий друг друга. Представляться здесь было не принято.

Если уж на то пошло, то официально этого блока и не существовало вовсе. Какие могут быть знакомства?

— Сегодня работаете с третьим, восьмым и пятнадцатым, — сообщил дежурный.

Я на миг задумался, припоминая свои прошлые посещения сего заведения, потом объявил:

— Начнём с восьмого, закончим третьим.

— Хорошо.

У процедурных подпирали стены четверо дюжих санитаров, отличавшихся от охранников на входе лишь отсутствием оружия; все крепкие дядьки средних лет, все в униформе, все операторы.

— Без происшествий, — сказал один из медбратьев.

Дежурный по блоку кивнул и заглянул в кабинет с распахнутой настежь дверью.

— Восьмой, пятнадцатый, третий! — предупредил он медика, и молодой человек лет двадцати пяти во всё той же униформе без знаков различия отпер вмурованный в стену сейф, распахнул его толстенную стальную дверцу и достал ампулу, окольцованную оранжевой бумажной полосой. Отломил запаянный кончик и принялся втягивать содержимое в загодя приготовленный шприц, один из трёх.

Я тоже время попусту не терял, вынул из ранца алюминиевую тубу, отвернул её крышку, извлёк шприц. Глеб страдальчески сморщился и вздохнул, но тихо-тихо, после чего закатал рукав комбинезона, позволив сделать себе инъекцию спецпрепарата.

— Время пошло, — сообщил я медику. — Доза стандартная, состояние пациента в норме.

Молодой человек бросил взгляд на наручные часы и коротко ответил:

— Принято, — после чего первым покинул кабинет, а вот в процедурную шагнул только после парочки санитаров. Когда появился обратно, то сказал: — Плюс минута.

Я кивнул и прошёл в помещение напротив. Санитары замерли у дальней стены, в ручище одного был зажат шприц, второй держал резиновую маску противогаза, только вместо фильтрующей коробки гофрированный шланг соединял ту с литровым стальным баллоном, содержавшим смесь для дыхания с кое-какими специфическими добавками. На стуле же посреди просторного помещения сидел худощавый нихонец: не слишком молодой, но и далеко не старый, ухоженный, в чистенькой больничной пижаме, с полным набором конечностей, прикованных к вмурованному в пол железному креслу.

— Конничива… — произнёс я и даже растянул губы в механической улыбке, проявляя вежливость по отношению к человеку, который не доставляет проблем.

Пленный оператор кивнул, не вымолвив при этом ни слова, его желтоватое лицо уже покрылось капельками пота, а зрачки сравнялись размером с булавочными головками, но нихонец ещё не обрёл контроля над сверхсилой — прошло слишком мало времени, чтобы в полной мере успел подействовать антидот.

Глеб улёгся на приготовленную для него каталку, а Герасим встал рядом, готовясь меня подстраховать. Я положил левую ладонь меж лопаток пленного, обратился к ясновидению и принялся отслеживать энергетические возмущения. Прекрасно знал, чего следует ждать и потому сразу уловил пульсацию сверхсилы — пока ещё очень слабую и хаотичную. Но понемногу биение окрепло и стало многогранным, словно бы к выбивавшим мелодию барабанам присоединились и другие инструменты, сделалось узнаваемым ритмом источника-девять, полностью совпав с нужной мне гармонией. И вместе с тем продолжило оставаться недостаточно чётким и сильным.

— Вперёд! — скомандовал я по-нихонски, и пленный не стал упрямиться, послушно вошёл в резонанс.

Вспышка! Я в один момент уловил гармонию далёкого источника, ухватил её — истинную и бесконечно правильную, не искажённую отклонениями моей собственной инициации — и, стиснув мёртвой хваткой плечо Глеба, передал подопечному. Того выгнуло дугой, он вцепился в стальные поручни каталки и скрипнул зубами, а я попытался уравновесить его внутреннюю энергетику и заставить её открыться сверхсиле, в очередной раз осуществить удалённую настройку на источник. По сути, совершить то, чего ещё никто никогда не пытался сделать, в силу ненужности или по причине излишней сложности — не важно.

— Держу! — будто откуда-то издалека донёсся голос Герасима.

— Быстрей! — прохрипел я. — Шевелитесь!

К нам подскочили санитары, один сделал пленному инъекцию, второй прижал к его лицу резиновую маску и открыл вентиль баллона. Зашипел газ, но блокиратор сверхспособностей не обладал немедленным действием ни в одной из своих форм, и Герасиму пришлось контролировать нихонца до тех пор, пока первый из медбратьев не пережал входящий энергетической канал.

— Быстрее! — заторопился я. — Начинай!

Глеб сипел и пытался дотянуться до сверхсилы, пытался — и не мог, а состояние единения с источником-девять уже начало покидать меня, и воздействие на внутреннюю энергетику подопечного медленно, но верно теряло свою эффективность. Удерживать ту в равновесном состоянии я мог ещё разве что секунд десять, ладно хоть Герасим без промедления подступил к каталке и принялся стравливать свой загодя набранный потенциал. Выбрасываемая им вовне энергия быстро рассеивалась, но её концентрация в пространстве резко подскочила, и этого оказалось достаточно, чтобы Глеб дотянулся до сверхсилы и на судорожном вдохе втянул её в себя.

— Проклятье! — хрипло выдал он, попытался усесться, но сразу повалился обратно и часто-часто задышал.

Набирать потенциал Глеб даже не пытался, лишь прокачивал энергию через себя, но большего от него и не требовалось. Сейчас — нет.

Я немедленно сосредоточился на входящем канале подопечного и начал осторожными точечными воздействиями снимать спазм, впрочем, особо с этим не усердствуя. Мы буквально завели сверхспособности Глеба с толкача, теперь он не утратит их до вторника или даже среды, и у Лизаветы Наумовны будет предостаточно времени, дабы превратить его в подушечку для иголок.

— Давай! Работай! — потребовал я, а когда Глеб перестал судорожно втягивать в себя воздух и успокоил дыхание, мы с Герасимом выкатили его в коридор и сдали с рук на руки санитарам.

Уф-ф! Считай, полдела сделано…

Постоялец под номером пятнадцать был молод и плохо обучен, все его помыслы занимало стремление стать камикадзе, но всякий раз я успевал вовремя оборвать резонанс, не сплоховал и сегодня. Деструктивным воздействием вышиб нихонца из транса — излишне жёстко, зато быстро и чётко, и без промедления перекинул гармонию источника-девять Герасиму, после сунул ему пробирку со студнем гриба.

— Дальше сам!

Герасим зубами выдернул пробку, выпил содержимое мензурки и нетвёрдой походкой отправился в помещение для медитаций. Контролировать его не было нужды, а нихонцем уже занялись санитары, и я вернулся к заведующему блоком.

— Время! — объявил, делая инъекцию спецпрепарата уже себе самому.

Постоял так немного в ожидании разрешения начинать, затем в сопровождении парочки санитаров прошёл в процедурную с последним на сегодня нихонским военнопленным, влил в рот мерзкий скользкий комок жидких грибов, через силу проглотил эту гадость, с трудом подавил рвотный спазм.

Дрянь!

Оставленный напоследок пленный был матёрым волчарой с предельной для источника-девять мощностью и отличной выучкой. В плен он угодил в бессознательном состоянии после едва ли не прямого попадания артиллерийского снаряда и все предложения о сотрудничестве отвергал с непоколебимой категоричностью, но удалось подобрать ключик и к эдакому упрямцу. Будучи офицером, пленение он полагал бесчестьем и страстно желал совершить сэппуку — пусть бы даже и не вспороть брюхо ритуальным клинком, а просто поджарить себе мозг или закупорить сосуд с помощью малой толики сверхсилы.

С ним я всякий раз ходил по краю, но операторов в плен взяли не так уж и много, реципиентов выбирать не приходилось, а что приходилось, так это оттачивать технику подавления чужих сверхспособностей. И всё бы ничего, да только комбинированное воздействие спецпрепарата и грибов порядком нарушало ясность мысли и сбивало концентрацию, не говоря уже о том, что реальность начинала серьёзно запаздывать, не поспевая ни за нервными импульсами, ни даже за движениями тела.

Прикованный к стальному креслу нихонец при моём появлении принялся яростно таращить глаза и сыпать проклятиями, я встал за его спиной и положил ладони на плечи, попутно легонько надавил на болевые точки, дабы самую малость угомонить. На этом этапе подвоха не ждал и потому едва не пропустил неожиданную контратаку. Вопреки обыкновению пленный не попытался пересилить мой блок, вместо этого вознамерился освободить энергетический канал резким входом в резонанс. Меня перетряхнуло с головы до ног, и какую-то долю мгновенья всё висело на волоске, но затем свою роль сыграл опыт. Секунду — едва ли дольше! — я продолжал удерживать блокировку, и вот этой мимолётной заминки и хватило, чтобы подать напряжение на стальное кресло, оплетённое толстыми жгутами электрических проводов. Дёрнуло оператора не слишком сильно, но разряд всё же заставил его конвульсивно содрогнуться и на миг утратить концентрацию, а дальше в игру вступили санитары.

— Долгих лет жизни, — прохрипел я по-нихонски и вывалился из процедурной, каким-то запредельным усилием воли удерживая в себе размеренное биение источника-девять.

Оно отличалось от ритма моей внутренней энергетики лишь в неуловимых нюансах, те смазывались и уплывали, растворялись в сознании каплей крови, упавшей в кристальной чистоты воду — не слишком быстро, но неумолимо и безвозвратно. А я не мог бежать — и без того качало из стороны в сторону! — но добрёл как-то до пустой процедурной с брошенным на пол матрацем, повалился на него, уставился в потолок.

«Быстрее! Быстрее! Быстрее!» — так и стучало в моей голове, и всё же для начала я постарался собрать рассыпавшуюся на кусочки гармонию в ощущение всеобъемлющей правильности, лишь после этого вошёл в резонанс.

Поехали!

Электролампочка рассыпалась на закружившие под потолком огни, первый миг их было тринадцать, но стоило только проявиться эффекту стробоскопа и лишние померкли, осталось ровно девять. Сверхсила заструилась лёгким холодком, затем начала вливаться концентрированной стужей, а после и вовсе налетела ледяным цунами. И сейчас энергия не просто наполняла, но и предельно усиливала воздействие захваченной гармонии, выправляя все накопившиеся за прошедшую неделю отклонения. И отчасти даже корректировала девиации, приобретённые при первоначальной настройке на источник-девять.

Быстрее! Быстрее! Быстрее!

Я не позволял сверхсиле расплёскиваться, удерживал её в себе всю до последнего джоуля, пусть даже та и распарывала меня своими ледяными лезвиями изнутри. И вот в тот самый миг, когда давление сделалось невыносимым, а изначальная гармония источника-девять утратила свою безупречность, я вывалился из транса, хрипло выдохнул и одномоментно стравил сразу мегаджоулей двадцать, не меньше.

В процедурной резко похолодало, над полом заклубился белёсый пар, по стенам зазмеились узоры изморози. Я даже не шелохнулся, лежал и пытался не дать рассеяться остаткам потенциала. Отчасти даже небезуспешно.

— Девяносто одна секунда! — объявил медик, когда я едва живой шагнул из процедурной в коридор. — Увеличение на секунду!

Я кивнул и побрёл на выход. Окружающая действительность плыла и подрагивала, и точно так же на каждом шаге подрагивал потенциал в двадцать пять мегаджоулей — немногим меньше половины от общего выхода резонанса. Несмотря на все ухищрения, энергия продолжала сочиться из меня, тянулась следом полосой морозного воздуха. Когда вышел во внутренний двор, холода не ощутил вовсе, до того промёрз изнутри.

— Давайте! — орал там Герасим на подопечных. — Вставайте!

Раз за разом он прикладывал их неструктурированными выплесками сверхсилы, и раз за разом Ивана и Алика сшибало с ног, а Унтер лишь отступал на шаг назад, дабы тут же проломиться через нематериальный шквал и вернуться на исходную позицию.

— Ощутите силу! — голосил Герасим. — Почувствуйте отклик! Сопротивляйтесь!

Энергии он не жалел, воздух так и посверкивал разрядами статического напряжения, у меня неприятно защипало в носу.

— Давайте!

Очередной выброс сшиб с ног Алика. Тот взорвался и, заорав:

— Да иди ты к чёрту! — усилием воли толкнул рассеянную в пространстве энергию обратно к Герасиму.

Такой финт мог застать врасплох разве что первокурсника, но я всё же несколько раз хлопнул в ладоши. До сегодняшнего дня ни у одного из моих подопечных ничего подобного не получалось.

— Повтори трижды, и выделю сто грамм!

Алик фыркнул.

— На что мне сто грамм? Только пачкаться! Да и не пью я один!

— А бутылку на троих?

Иван поднялся на четвереньки, выплюнул набившийся при падении в рот снег и просипел:

— Алик, ты уж расстарайся!

Но Герасим дал новое задание:

— Медитируйте! Постарайтесь обрести чувство внутреннего равновесия!

— Выполняйте! — подтвердил я этот приказ и, не слушая возражений, двинулся к проходной.

Герасим поспешил следом, в сопровождении звена егерей мы покинули территорию базы и отправились на полигон.

— Сколько слоёв потянешь сегодня? — уточнил наставник.

Теперь уже — да, теперь уже именно наставник.

— Все, — коротко ответил я, усилием воли закручивая воздействие, сплетая его в шарообразную структуру и опутывая следующим слоем.

Избыточное давление и компенсирующая его гравитационная аномалия стали ядром структуры, следом косматым оранжевым коконом растеклась раскалённая плазма, а в качестве внешнего армирующего экрана я задействовал дополнительную оболочку из концентрированной сверхсилы. Получилась вроде бы обычная шаровая молния размером с футбольный мяч, только если вдруг рванёт — точнее, когда рванёт! — так и полетят клочки по закоулочкам!

— В броневик! — указал Герасим на заснеженный остов боевой машины, прятавшийся за кирпичной стенкой в сотне метров от нас.

Сложная энергетическая структура искажала само пространство, одним только усилием воли направить её в цель не было никакой возможности, и я сжёг остатки потенциала, дабы придать заряду скорость пушечного ядра.

Лети!

Росшие на линии огня молоденькие ёлочки выгнуло, с них разом сорвало едва ли не всю хвою, а в следующий миг шаровая молния разметала кирпичную кладку, прожгла броню и влетела внутрь боевой машины. Гравитационным воздействием ту начало сминать, будто попавшую под пресс консервную банку, но тут же грянуло — и выплеск давления расшвырял по сторонам заклёпки и рваные обломки металла!

— Неплохо, — оценил мою заготовку Герасим.

Я кивнул.

И действительно. Неплохо.

Пусть для уничтожения обычного танка или броневика расход энергии был откровенно чрезмерен, но наличие в экипаже оператора кардинальным образом повышало живучесть боевых машин, да и самого оператора прикончить не так-то и просто. На какие только ухищрения ради этого не пойдёшь…

В резонанс я входил ещё трижды: утром и вечером воскресного дня, а ещё в понедельник, незадолго до вылета в Новинск. Всякий раз предварительно съедал чуть ли не пригоршню таблеток из здешней медчасти — заработал изжогу, зато закрепил своё новое достижение в дополнительную секунду и при этом не надорвался.

Плюс — наполненность. Вне зоны активного излучения Эпицентра я мог позволить себе удерживать потенциал в добрый десяток мегаджоулей и вновь ощущать себя полноценным оператором было, откровенно говоря, чрезвычайно приятно. Всё бы ничего, только воскресным утром Герасим невесть с чего возжелал оценить мои достижения в технике двойного вдоха. Продемонстрировать ему было нечего, и я не нашёл ничего лучше, чем сослаться на нежелание впустую растрачивать потенциал, набранный в противофазе. Зря-зря.

— А знаешь что, Пётр? — насупился Герасим, изрядно раздосадованный моей неуступчивостью.

— Скажешь — буду знать! — пробурчал я, сообразив, что перегнул палку, но на попятную не пошёл чисто из принципа.

— Если ты делаешь ставку на использование энергии в противофазе… — Он вскинул руку, призывая меня к молчанию. — Это я как раз одобряю! То почему ты не занимаешься вопросом разделения потенциалов?

Уверения в нехватке свободного времени прозвучали бы просто жалко, вот я и соврал на голубом глазу:

— Как не занимаюсь? Занимаюсь!

— Будет интересно взглянуть на теоретические выкладки. Покажешь?

— В следующий раз.

— Замечательно.

На том и расстались. Герасим занялся саморазвитием, а я отправился на встречу с нашим куратором из особого дивизиона. Ну да — на развитие сверхспособностей отводилась лишь малая часть воскресенья, в остальное время мы на практике осваивали премудрости проведения диверсионно-разведывательных мероприятий.

Погонял старший лейтенант Пономарь нас в итоге на славу. С утра отрывались от преследования и устраивали засады в лесу, после обеда просачивались в занятые противником населённые пункты и выявляли секреты, а уже ночью отрабатывали прорыв укрепрайона и зачистку его подземных ходов. Вымотались так, что ни словами сказать, ни пером описать.

В понедельник сразу после выхода из резонанса пришлось не просто стравливать потенциал, но и выжигать его до последнего сверхджоуля с помощью техники алхимической печи. И даже так в зоне активного излучения Эпицентра будто ёршиком изнутри всего продрало. Пусть до действительно болезненных эти ощущения и не дотянули, но передёрнуть — передёрнуло.

Чуть погодя, уже на подлёте к Новинску, проявилась привычная неправильность, и я поспешил до предела усилить заземление, заодно вновь задействовал адаптивную технику, дабы иметь возможность оперировать сверхэнергией на лету, без каких-либо заминок. Иначе никак, иной раз даже доли мгновенья решающими оказаться могут.

А там и на посадку пошли…

На лётном поле Герасима дожидался служебный автомобиль — не по чину заместителю руководителя направления перспективных исследований, что бы под этой вывеской ни скрывалось, общественным транспортом пользоваться, — а наша пятёрка своим ходом двинулась к ангару. Но даже и после того, как мы сдали снаряжение и почищенное с вечера оружие, умылись, побрились и переоделись, ехать никуда не возникло нужды, поскольку по понедельникам все посещали курсы ОНКОР, учебный центр которого располагался по соседству.

Там ни днём, ни ночью не останавливалось возведение новых корпусов, а столпотворение царило от рассвета и до самого позднего вечера. Помимо униформы отдельного научного корпуса на глаза частенько попадались армейские шинели, мундиры пограничников и тужурки железнодорожников, а изредка даже кители моряков и лётчиков. Хватало и курсантов в штатском, их пиджаки обычно отмечали значки РИИФС. Если студенты занимались начальной военной подготовкой преимущественно на базе института, то операторы, уже покинувшие стены учебного заведения, проходили курсы дополнительной подготовки и переподготовки именно здесь.

А ещё тут частыми гостями стали уроженцы Джунгарии и выходцы из северных провинций Джунго. Надо понимать, первых обучали отстаивать вновь обретённую родиной независимость, а вторым втолковывали азы организации народно-освободительного движения. И это правильно.

Матвей Пахота повстречался на крыльце пятиэтажного корпуса. Широко зевнув, громила мотнул головой и протянул руку.

— Привет, Петя!

— Привет-привет! — улыбнулся я. — Как жизнь молодая?

— Просто сказка! — уверил меня Матвей. — Не представляю, как раньше без моих девочек жил! Думаю, скоро за вторым пойдём.

И да — это он на полном серьёзе. Я немного позавидовал ему даже, накатило такое мимолётное чувство. Очень-очень мимолётное.

— Чего не заходишь? — спросил я.

Матвей вновь зевнул и снова потряс головой.

— Разморит в тепле-то. На свежем воздухе легче. Да ты иди, иди…

Я фыркнул.

— Можно подумать, у меня выспаться возможность была.

— Силён!

— Да не, я ж с выезда только вернулся.

Подошли Илья Полушка и Сергей Клевец, поздоровались, скрылись внутри, а дальше подъехали сразу три автобуса с символикой жандармского железнодорожного корпуса.

— Вступительные экзамены сдавать пригнали, — подсказал Матвей, перехватив мой озадаченный взгляд.

Со скрипом распахнулись дверцы, из салонов начали выбираться заспанные унтер-офицеры; я заметил знакомую фигуру и тяжко вздохнул.

— Да ладно? Ну надо же какие люди!

Боря Остроух подошёл к крыльцу в числе первых, поднялся к нам и ухмыльнулся.

— Вахтёрами тут, да?

Матвей выразительно хрустнул костяшками пальцев, а вот я радушно улыбнулся:

— Отрадно видеть, что ты всё столь же проницателен! — и распахнул перед бывшим сокурсником дубовую дверь, с немалым трудом переборов при этом тугую пружину. — Прошу!

Боря фыркнул и шагнул через порог, я отпустил медную ручку, и дверь с грохотом захлопнулась, изнутри донёсся испуганный вскрик. Только-только поднявшийся на крыльцо корнет-железнодорожник нахмурился, но сзади его уже подпирали унтер-офицеры, цепляться ко мне он не стал. Да не особо-то и прицепишься к штатскому, а уж если лацкан его пиджака украшает значок РИИФС, так и подавно.

— Ну вот! День не зря прошёл, — усмехнулся я, когда мы вновь остались на крыльце одни.

— А я ещё думаю: чего это Петя такой вежливый стал? — усмехнулся в ответ Матвей. — Коварный ты тип, оказывается!

— И злопамятный, — кивнул я, достал карманные часы и взглянул на циферблат. — Всё, хватит прохлаждаться. Сейчас звонок дадут.

И мы разошлись по разным аудиториям: если меня учили диверсии устраивать, то Матвея — их предотвращать. Разные специализации, не так уж и часто на занятиях пересекались.

* * *

Ни на одной из лекций я не уснул и даже не зевал особо, строча конспекты и зарисовывая в тетради схемы размещения стрелков, распределения секторов огня и организации путей отхода и закладки мин. Но вот уже после занятий, завершившихся походом на полигон, я оказался перед чертовски сложным выбором: посетить столовую при учебном центре или не тратить время на еду и рвануть в институт, дабы успеть заскочить в библиотеку и проработать теоретическую часть создания двух независимых потенциалов, а заодно взять полноценное пособие по технике двойного вдоха.

Желудок так и подводило от голода, но план индивидуального развития утвердил доцент Звонарь, и как-то совершенно не хотелось краснеть и потеть, выслушивая нотации от человека, который на текущий момент целиком и полностью определял моё положение в институтском научном сообществе.

Все необходимые допуски я получил ещё в прошлом году, просто до последнего тянул с походом в библиотеку, оправдываясь перед самим собой нехваткой времени, ну а теперь припёрло, вот и проявил силу воли, потопал к проходной. Рядом с той как раз стоял автобус с символикой РИИФС, я предъявил водителю студенческий билет, занял одно из немногих свободных сидений и задремал ещё прежде, чем мы тронулись с места.

На подъезде к центру города транспорт остановили на блокпосту, но долго проверка документов не продлилась, а дальше автобус и вовсе покатил в сопровождении легкового вездехода ОНКОР — доехали до главного корпуса за пять минут. Уже на территории студгородка меня вновь посетил соблазн заскочить в столовую, и вновь я совладал с искушением, отправился прямиком в библиотеку. В читальном зале яблоку некуда было упасть, но со спецлитературой работали в отдельных помещениях — туда студентов и аспирантов уже не набивали, будто сельдей в бочку, некоторые из кабинетов и вовсе были рассчитаны на одного-единственного посетителя.

Там же можно было заказать фотокопию или перепечатку требуемых материалов; я прошёл мимо ряда дверей, из-за которых доносился перестук пишущих машинок, и сунулся было к библиотечным работникам, но те сразу отфутболили к заведующему фондом курсовых и дипломных работ, исследовательских проектов и диссертаций.

— Разрешите? — заглянул я тогда к средних лет дядечке с козлиной бородкой.

— Да-да, молодой человек, проходите! Вы по какому вопросу?

Я выложил на стол бланки допусков и сказал:

— Меня к вам за согласованием выдачи материалов направили.

Дядечка кивнул.

— Обычное дело. — Он наскоро просмотрел мои бумаги, хмыкнул пару раз и поставил на одном из бланков визу, после чего вернул его мне. — Методические рекомендации по технике двойного вдоха можете получить на руки. Касательно остального… Пройдёмте.

Он поднялся из-за стола и двинулся к входной двери. Я с заведёнными тут порядками знаком не был и решил, что меня отведут к картотеке дипломных работ и диссертаций, но не тут-то было. Отвели меня к заведующему институтской библиотекой.

Я как вслед за дядечкой с козлиной бородкой в приёмную зашёл, так сразу о цели своего визита и позабыл. Решил поначалу даже, будто попал непосредственно в хранилище — очень уж увиденное напомнило библиотеку какого-нибудь средневекового монастыря или латонского университета.

Заставленные книгами полки — от пола и до потолка, а сам арочный свод высоченный, как минимум пятиметровой высоты. Вытянутое помещение было разгорожено книжными шкафами, во втором от входной двери закутке обнаружился стол секретаря.

— Герман Аскольдович у себя? — уточнил мой спутник.

— Где же ему ещё быть? — улыбнулся молодой человек. — Проходите, Илья Никифорович!

Дядечка указал мне на ряд стульев для посетителей, а сам скрылся за высоченной дверью, отделанной под старину. Секретарь хрустнул костяшками и принялся быстро-быстро колотить пальцами по клавишам пишущей машинки, этим пулемётным перестуком враз сведя атмосферу средневекового книгохранилища на нет.

Как бы то ни было, долго моё ожидание не продлилось. Дядечка с козлиной бородкой пробыл в кабинете от силы пару минут, затем он вернулся в приёмную и предложил мне пройти к заведующему, а сам отправился восвояси.

И такое вот развитие событий встревожило меня просто несказанно. Если допуски оформлены ненадлежащим образом или тем паче — устарели, я буду иметь бледный вид, объясняя Звонарю, почему это выяснилось только сейчас. Выкручусь, конечно, но не хотелось бы ещё и на это свои время и нервы тратить.

Кабинет заведующего библиотекой отличался от приёмной лишь наличием широкого окна, огромного камина, под стать ему глобуса и длиннющего стола для заседаний, а ещё пары кресел и журнального столика. Плюс в книжных полках имелось несколько прорех, занятых пейзажами в золочённых рамах, ну и один из застеклённых шкафчиков скорее служил баром, нежели содержал старинные фолианты.

На общем фоне сам заведующий как-то немного и потерялся даже. Этот интеллигентной наружности господин средних лет обладал столь же средним телосложением, не был ни высоким, ни низким, да и лицо его особой выразительностью тоже не отличалось.

— Что-то не так с бумагами? — первым нарушил я молчание, встав напротив стола.

— С бумагами полный порядок, — уверил меня Герман Аскольдович, — но при нестандартных запросах я полагаю необходимым дополнительно проверять их обоснованность. Зачастую люди и сами толком не понимают, что ищут, а лишнее перелистывание фондам, знаете ли, на пользу не идёт. Поэтому мне хотелось бы знать, чем вызван ваш интерес к запрашиваемым работам.

Я пожал плечами и сказал:

— Мой проект подразумевает оценку влияния приобретаемых энергетических патологий на физическое состояние оператора. Попутно я разрабатываю тему самостоятельного возвращения оператора к норме за счёт разделения потенциала на основной и резервный.

— Очень интересно, — отметил заведующий скорее вежливо, нежели действительно заинтересованно. — А как соотносится с этим техника двойного вдоха?

Тут уж он меня достал, и от утаивания отдельных деталей я из чистого хулиганства перешёл к откровенной и беспардонной лжи.

— Мне интересна идея автономности резервной области потенциала. Собираюсь добиться полной её независимости от входящего канала.

Герман Аскольдович посмотрел с откровенным сомнением во взгляде, потом сказал:

— Оригинально. Мой секретарь подготовит список наиболее релевантной вашим интересам литературы. Приходите послезавтра. Или нет, лучше в четверг.

Меня такой ответ нисколько не порадовал, но заявление о горящих сроках прозвучало бы откровенно жалко, да ещё распахнулась дверь и в кабинет вплыла брюнетка лет тридцати, высокая и статная, в облегающем платье.

— Герман, дорогой! — произнесла она мягким грудным голосом. — Ты занят?

Сначала я отметил очень броскую и даже хищную красоту, потом только узнал в брюнетке Эльвиру Генриховну Хариус — сотрудницу аналитического дивизиона, с которой как-то пересёкся в Зимске.

Заведующий библиотекой мигом поднялся из-за стола.

— Нет-нет! Что у тебя, дорогая?

Супруга подошла и поцеловала его в щёку.

— Сегодня буду заниматься квартирным вопросом нашего нового мальчика, приду поздно. Не теряй.

— Не беда! Я и сам собирался в клуб.

Я спешно выскользнул в приёмную, где и столкнулся со Львом.

— О, привет! — протянул я ему руку, сложил одно с другим и спросил: — Да тебя никак переселяют?

— Ага! — расплылся в счастливой улыбке мой бывший одноклассник. — Сегодня после дежурства съезжаю из клиники, сейчас ордер на заселение получать пойдём. — Он взглянул на наручный хронометр. — Ты вот что, Петя: приходи завтра на новоселье часам к девяти. Улица Коммунаров, дом восемь.

— Приду, — пообещал я. — А подарить тебе что?

— Да ничего не надо. Не собираюсь вещами обрастать. Жильё-то служебное!

— Тебя в штат взяли?

— Вроде того, — уклончиво ответил Лев и прищёлкнул пальцами. — Да, слушай! Я Ингу с Лией пригласил. Ничего?

Я пожал плечами.

— Нормально.

Нельзя сказать, будто я усиленно избегал Лию, скорее из врождённого чувства такта старался не мозолить ей глаза, но именно что из чувства такта. Заботиться о чужом душевном спокойствии в ущерб себе мне категорически не хотелось.

— Приду! — пообещал я, хлопнул Льва по плечу и зашагал мимо книжных полок к входной двери, намереваясь заскочить перед заступлением на дежурство в столовую.

Увы, воспользоваться подвернувшимся шансом заменить пищу духовную на хлеб насущный не вышло. Покинув библиотечный корпус, я двинулся напрямик к столовой, здраво рассудив, что кратчайшее расстояние между двумя точками — это прямая, но всё оказалось далеко не так просто. Кратчайший путь пролегал мимо военной кафедры, вот там меня и окликнули:

— Петя! Линь!

Я обернулся и отсалютовал так невовремя вышедшему подымить на крыльцо Касатону Стройновичу.

— Привет!

Аспирант выкинул окурок в урну и спросил:

— Ты куда запропал?

— Учёба, работа…

— У всех учёба, у всех работа! — отмахнулся Касатон. — Понимаю, вчерашние выборы пропустил — на выезде был, уважительная причина! Но сейчас изволь на отчётное собрание пожаловать!

Я закатил глаза.

— У меня дежурство!

— Оно у тебя только через час начнётся! — неприятно поразил меня Стройнович своей осведомлённостью и больше уже ничего слушать не стал, ухватил под руку и потянул к входной двери. — Идём-идём! Нельзя от коллектива отрываться! Неправильно это!

Я беззвучно ругнулся и вслед за аспирантом двинулся к актовому залу военной кафедры, который оказался под завязку набит студентами разных годов обучения. Все оживлённо переговаривались, гул стоял такой, что было не слышно собственных мыслей.

Касатон направился к президиуму, но сразу оглянулся и погрозил мне пальцем. Я в жесте признания капитуляции выставил перед собой раскрытые ладони, после огляделся в поисках свободного места, не заметил ни одного и прислонился к стене.

Вот же носятся с этим советом студенческого самоуправления как с писаной торбой! И ведь никто не признается, что подоплёка у всего этого ажиотажа проще некуда: если разобраться, дело в банальном желании утереть нос другим факультетам.

Председательствовал на собрании Касатон Стройнович, он его и открыл, поприветствовав собравшихся и призвав всех к тишине. Дальше аспирант на добрую четверть часа разразился пространной речью, в которой затронул все более-менее значимые события последних дней: студенческие беспорядки и акцию анархистов, церковный запрет пастве проходить инициацию, стремление так называемого мирового сообщества заполучить контроль над Эпицентром, санкционное давление, отказ в реструктуризации долгов и выдаче новых займов, и даже спор Срединского воеводства и Оксона о принадлежности вольного города Данциг, который на текущий момент оставался одной из последних территорий под протекторатом Лиги Наций. Осудил несдержанность, призвал к бдительности и только после этого перешёл к делу.

— Рад объявить, — повысил голос Касатон, — что по результатам выборов представители военной кафедры заняли в совете студенческого самоуправления семь мест из сорока девяти! Первый курс: Марина Дичок! Прошу на сцену! Аплодисменты!

Сидевшая в первом ряду Марина поднялась со своего места и прошла на подиум, машинально поправила светлые волосы и немного смущённо помахала залу ладошкой.

— Второй курс: Инга Снегирь! — объявил Стройнович, когда аплодисменты начали стихать. — Инга в дополнительных представлениях не нуждается, все вы её прекрасно знаете!

Моей бывшей однокласснице хлопали заметно громче и чуть продолжительней, Касатон даже поднял руку, призывая к тишине.

— Третий курс: Сергей Золотник и Алевтина Вьюн! Поприветствуем наших героев, отличившихся при отражении воздушных налётов на Зимск!

На сцену поднялась парочка пирокинетиков, точнее — поднялись они порознь, а до того даже сидели в разных концах зала, что меня откровенно удивило.

Какая кошка между ними пробежала?

Касатон Стройнович выдержал небольшую паузу и продолжил:

— Четвёртый курс: Мефодий Карлуша, наш дорогой и всеми любимый Карл!

Уж на что тепло встретили предыдущих выдвиженцев военной кафедры, реакция на объявление моего приятеля оказалась на порядок сильней. От воплей и свиста едва не заложило уши.

Карл воздел над головой мощные ручищи, а потом и вовсе поклонился, блеснув бритой макушкой.

— Благодарю за оказанное доверие и поддержку!

Касатон добродушно усмехнулся и выкрикнул:

— Пятый курс: ещё один выдающийся представитель актива военной кафедры — Авдей Конокрад!

На сцену поднялся пирокинетик с белой отметкой рубца на лбу. И вновь — бурные и продолжительные аплодисменты. Да оно и немудрено: герой же!

Насколько мне было известно, Лия отказалась выдвигать свою кандидатуру из желания сосредоточиться на учёбе, спорте и устройстве личной жизни, а Никифор сменил Герасима на должности командира зенитной батареи, теперь ему было не до участия в выборах.

— Так шесть их! — пихнул в бок приятеля стоявший рядом со мной студент.

— Тебе мало, что ли? — ответил тот ухмылкой. — Мне бы и одной рыженькой хватило! Огонь девка!

Алевтина и в самом деле выглядела самой фигуристой и наиболее яркой из барышень на сцене. Марина на её фоне смотрелась чуть простоватой худышкой, а Инга слишком уж строгой недотрогой.

— И наконец, ваш покорный слуга, — объявил Касатон Стройнович, становясь между Ингой и Мариной, — прошёл в совет по квоте аспирантов!

Заорали и затопали ногами студенты, сверкнула магниевая вспышка, поднялся под потолок белёсый дымок. Касатон улыбнулся и вскинул над головой сжатый кулак.

— Ура, товарищи! Ура! Ура! Ура!

Обращение вызвало столь бурную реакцию, что едва оконные стёкла не вылетели, энергетический фон так и колыхнулся. Меня ощутимо перетряхнуло, пришлось даже усилить заземление. Я досадливо поморщился и начал проталкиваться к выходу, но, прежде чем успел покинуть зал, Касатон объявил:

— Пользуясь случаем хочу сообщить, что наш дорогой друг Вениамин Мельник досрочно произведён в военные советники второго ранга и назначен координатором подразделений сверхэнергетической защиты Западного военного округа! Инга, мои поздравления! Ура!

Для меня заявление Стройновича оказалось неожиданным лишь в части стремительного карьерного роста нашего общего знакомого, а вот его отправка на западную границу никакого удивления не вызвала. В Новинск после вывода наших частей из Джунго в обмен на соответствующие уступки со стороны нихонцев Мельник не вернулся, продолжив нести службу при штабе Особого восточного корпуса, а о грядущем назначении генерал-лейтенанта Рогача командующим Западного военного округа газеты писали ещё в середине января. Личности подобного калибра в одиночку с места на место не перебираются, непременно тащат за собой сработавшуюся команду, не сказать — свиту.

Воспользовавшись всеобщей ажитацией, я выскользнул за дверь, достал карманные часы и досадливо выругался, взглянув на циферблат.

Зараза! Опоздал!

Нет, не на дежурство, только в столовую, но и это нисколько не порадовало. В караулке я устроил ревизию съестных припасов, отыскал сухари и начатую пачку заварки, но попить чай помешало появление Александра Малыша.

— Уже здесь? — удивился он, взглянув на часы. — Отлично! Тебе персональное задание.

— С чего такая честь? — насторожился я.

Малыш расплылся в широкой улыбке и добродушно хлопнул меня своей лапищей по плечу.

— Не дрейфь! Сегодня вы все индивидуальные задания получите. Работа не бей лежачего: надо постоять в церкви тихонько, проследить, чтобы внутри никто не хулиганил. Только действуй незаметно, нам конфликты на пустом месте не нужны. Твоя задача, не привлекая к себе внимания, вывести правонарушителей на улицу и сдать наряду.

Ага. Ага. Не привлекая внимания. В церкви.

Гениально!

— Это Вяз у нас такой одарённый или приказ сверху спустили? — пробурчал я.

— А есть разница?

— Просто интересно.

Малыш покачал головой.

— Интересно тебе на завтрашней тренировке будет, если перед попами засветишься. Ты там не на службе, просто помолиться зашёл. Усёк?

— Так точно!

— На тебе церковь Ильи Пророка. Топай! Остальных я сам распределю.

— Пистолет получать? — уточнил я.

— С оружием в храм божий? — глумливо ухмыльнулся Малыш. — Сдурел? Сказано же: вести себя тихо и незаметно! А стрельба в церкви — это очень громко и очень заметно. Если что — пусть наряд отдувается.

Я вздохнул.

— И чего бы все церкви до воскресенья не закрыть, чтобы страсти улечься успели?

— Вот и ты тоже не политик, — ответил мне ещё даже более тяжёлым вздохом Александр Малыш. — Предлагали мы это. Предлагали! Думаешь, дурнее паровоза? Так нет же: политика! Если дадим повод заговорить о репрессиях в отношении верующих, такая буча поднимется, что всем чертям тошно станет. Мы теперь на цыпочках ходить должны. Усёк? На цыпочках! И значок институтский сними, лишнее это.

Ну и снял, конечно. А куда деваться? Приказ есть приказ.

В сквере у главного корпуса я остановил лотошника и накупил у него разных пирожков, сжевал их один за другим на ходу. Ещё в кафешку через дорогу забежал, попросил стакан чая. Правда, рассиживаться там не стал, утолил жажду прямо у буфета и поспешил дальше. Пусть даже ничего во время моего отсутствия в церкви и не случится, но меру тоже надо знать.

Насчёт наряда Малыш не обманул: комендантский вездеход стоял метрах в тридцати от церковных ворот, там же топтались несколько бойцов. Они демонстративно игнорировали желавших посетить вечернюю службу прихожан, но вот компанию студентов перехватили ещё на подходе к храму. Молодых людей отвели к автомобилю, о чём-то расспросили, после чего отправили восвояси, несмотря на отчаянные протесты черноволосой девицы.

Я миновал побиравшихся у калитки нищих, глянул на золочёные купола с крестами и дабы совсем уж не выделяться на фоне остальных, перекрестился. Потом немного поколебался и всё же подошёл к церковной лавке, а только купил полдюжины свечей, зацепился взглядом за очень уж плечистого дворника. Машинально напрягся, но сразу узнал где-то раздобывшего фартук, картуз и метлу Матвея Пахоту и ухмыльнулся.

Выходит, мне ещё не самое плохое задание досталось. Выходит, ещё повезло.

Сняв кепку, я сунул её в карман пиджака, прошёл в церковь и перекрестился, потом оглядел просторное помещение с высоченными потолками, развешанными по стенам иконами, красными огоньками лампад и напитывавшими воздух сладковатым дымом свечами.

— Ну наконец-то! — зло прошипел едва не зацепивший меня плечом Максим Бондарь и поспешил на выход.

Я его замечание проигнорировал и справился у тушившей прогоревшие огарки старушки, где ставят свечи за упокой. Меня отправили в правое крыло, туда и пошёл. Запалил фитиль, чуть погрел низ свечи над огоньком соседней, воткнул размякший воск в держатель, отступил на шаг назад, перекрестился. Постоял немного и отправился дальше.

Постепенно я избавился от всех свечей, запрокинул голову и полюбовался росписью потолка с белоснежными ангелами и всем таким прочим. От амвона доносился сильный голос проповедника, пахло ладаном. Будто в детство вернулся.

Но — нет, нет, нет. Отогнал воспоминания, заставил себя собраться.

Я сюда работать пришёл. Мало ли какой провокатор внутрь просочится? Бдительность терять нельзя.

Увы, фланировать туда-сюда не было решительно никакой возможности, а когда я взялся изменять настройки заземления, дабы выявить находившихся в церкви операторов, то обнаружил, что таковыми является едва ли не половина посетивших службу прихожан.

С учётом расположения храма Ильи Пророка ничего удивительного в этом не было, другой вопрос — что на самом деле их сюда привело и не найдётся ли среди агнцев несколько паршивых овец.

Или как там в оригинале? Козлищ? Вот-вот.

Я не без труда подавил тяжёлый вздох и постарался погрузить сознание в поверхностный транс, что, как ни странно, оказалось проделать едва ли не проще, нежели на занятиях сверхйогой. И ни доносившиеся с хоров песнопения не мешали, ни молитвы. Понемногу я расширил границы восприятия, охватив ясновидением изрядную часть церкви, начал отслеживать перемещения выявленных операторов. Так всю службу и отработал. Происшествий не случилось, раз только счёл нужным пристроиться к парочке студентов. Уж даже не знаю, были они из верующих или в церковь их привело банальное любопытство, но слишком пристальное внимание с моей стороны заставило молодых людей смутиться и поспешно ретироваться.

А потом начали расходиться и прихожане, и это обстоятельство стало бы серьёзной проблемой, не загляни внутрь Митя Жёлудь. Он кивком указал на выход, да и сам задерживаться в церкви не стал, размашисто перекрестился и выскользнул обратно на улицу. Я последовал за сослуживцем и спросил:

— Ну?

— Меня на вход поставили, — заявил в ответ Митя. — Ты, давай, по двору круги нарезай. Матвея на ворота забрали, тут из наших больше никого.

Я вытянул из кармана кепку и надел её, после достал за цепочку карманные часы. Отщёлкнул крышку, взглянул на циферблат и спросил:

— Долго нам тут ещё куковать, не сказали?

Митя скривился.

— А сам как думаешь?

— Никак не думаю, — буркнул я и двинулся прочь, но в одиночестве оставался недолго.

Фактически — нисколько не оставался. Шагов на пять отошёл только, как меня окликнули:

— Пётр, дорогой! Какая встреча!

Я повернулся и через силу улыбнулся.

— Здравствуйте, Альберт Павлович!

Мой институтский куратор повернулся к священнику, с которым беседовал до того, и заявил:

— Отец Сергий, а этот молодой человек — наглядный пример того, как война меняет людей. Уверен, прежде ему и в голову бы не пришло заглянуть в храм божий!

Я немного даже смутился.

— Чего это не пришло бы? И раньше ходил…

Мягкое округлое лицо куратора расплылось в довольной улыбке.

— Раньше — это с бабушкой?

— Ну-ну, Альберт, не наседай так на отрока! — вступился за меня священник и вдруг спросил: — Не бывает атеистов в окопах под огнём?

Я молча кивнул. Именно так. И молитва там у всех проще некуда: «Только не меня! Господи боже мой, только бы не меня!» Я прекрасно помнил её. И помнил, как стоял в строю военнопленных. Я ничего не забыл. И не забуду. Никогда!

— Отче, а давай я всё же тебя подвезу! — резко сменил Альберт Павлович тему разговора. — Право слово, это не сложно.

— Брось меня опекать, Альберт! — потребовал священник. — Не смей! Всё в руках божьих!

Глаза моего куратора чуть сузились, а лицо стало самую малость жёстче, но никак больше раздражения он не выказал и развёл руками.

— Как скажешь! И хоть не в моих принципах приставать с просьбами личного характера, но будь добр, побеседуй с сим отроком. Его душевное здоровье внушает мне серьёзные опасения, а сам он слишком горд, чтобы согласиться на беседу с психологом. К тому же вам по пути.

— В самом деле по пути? — улыбнулся отец Сергий, огладив бороду, короткую и аккуратно подстриженную. — Отрок, сознавайся, ты где проживаешь? В студгородке, небось?

Моё дежурство было в самом разгаре, но поручение Альберта Павловича обладало в моей табели о рангах куда более высоким приоритетом, и я не стал ломать ему игру, сказал:

— Живу я в городе, на пару с товарищем квартиру снимаю. Но даже если нам не по пути, лучше крюк сделаю, чем Альберт Павлович к психологу направление выпишет. С него станется.

— Выпишу-выпишу, — с улыбкой пообещал куратор. — От студентов с расшатанными нервами одни сплошные неприятности и падение показателей успеваемости.

— Идём, отрок, — усмехнулся в бороду священник. — Попробую избавить тебя от визита к мозгоправу.

Мы двинулись к воротам, и уже за калиткой Альберт Павлович вдруг спросил:

— Так ты придёшь? Что мне Михаилу передать? Он сильно…

Отец Сергий выставил перед собой руку.

— Ноги моей в вашем вертепе не будет! — заявил он. — Так всем и передай! Мои отношения с Горицветом — это мои отношения! Нечего сюда политику приплетать!

Альберт Павлович досадливо махнул рукой и направился к припаркованному чуть поодаль автомобилю, а мы с отцом Сергием зашагали прочь от трамвайного кольца, и скажу честно — мне как-то разом стало не по себе. Очень-очень не по себе. Идём — и все взглядами провожают, все пялятся. И по-доброму мало кто смотрит, всё больше злость и раздражение в глазах читаются. Да оно и немудрено: пусть церковь крестовый поход против операторов покуда и не провозгласила, но запрет проходить инициацию — это как спичка, поднесённая к запальному отверстию. Вот-вот жахнет. И как водится, в самый неожиданный момент. Возможно даже прямо здесь и сейчас.

Вот же Альберт Павлович молодец! Втравил в неприятности!

И чего ради, спрашивается, а?

На теорию контрдиверсионных мероприятий в моём расписании приходилась лишь одна пара в неделю, а организацию личной охраны я изучал лишь в контексте ликвидации чужих подопечных, вот и ощутил себя откровенно не своей тарелке. Шагал рядом с отцом Сергием, кидая настороженные взгляды по сторонам, и боролся с искушением загодя набрать потенциал.

Нельзя, нельзя, нельзя!

Если отвлекусь и хоть на миг утрачу самоконтроль, активное излучение Эпицентра такие деструктивные колебания породит, что замучаюсь потом от девиаций избавляться. Лучше уж не рисковать лишний раз, тем более что царивший в душе раздрай не помешал приметить неспешно покативший за нами легковой автомобиль неброской серой расцветки.

Отец Сергий перехватил мой взгляд и усмехнулся:

— И никак-то от этих иродов не избавиться! Будто помимо небесного ангела-хранителя в земных надобность имеется!

Мне бы после этого замечания успокоиться, а я пуще прежнего разволновался. Что в Новинске горячих голов хватает — это и до того прекрасно осознавал, но раз уж оперов отправили пасти священника, угроза точно была сочтена реальной. Да и Альберт Павлович не из тех, кто на пустом месте панику разводит. Нехорошо это, совсем-совсем нехорошо.

И дальше я уж сомневаться не стал, обратился к сверхсиле. Втянул сущие крохи энергии — не более сотни килоджоулей и не позволил им разойтись по организму, вместо этого до предела сконцентрировал в районе солнечного сплетения, ещё и дополнительно экранировал от внешнего фона. Пришлось поднапрячься, зато вновь уверенность в собственных силах ощутил, успокоился.

Впрочем, шли и шли. Никто не кидался на отца Сергия с кулаками, никто даже слова ему худого не сказал. Недобрыми взглядами всё и ограничивалось.

Площадь давно осталась позади, шагали мы теперь по тихим узеньким улочкам, шагали и беседы беседовали. Отец Сергий преимущественно затрагивал отстранённые темы, не давил, ни в чём не убеждал и не проповедовал. Хорошо пообщались, душевно. Вроде бы и ни о чём серьёзном не говорили, а на душе легче стало. Словно недобрая маета отступила, о которой и не подозревал до того вовсе, а квартала через три подумалось, что к такому священнику можно даже на исповедь прийти.

Вот это чувство внезапной симпатии и заставило насторожиться. Враз пробила испарина, начал вспоминать, не сболтнул ли чего лишнего. Но нет — не сболтнул. Опять же я почти абсолют, ментально продавить меня вот так на ходу, без предварительной медикаментозной обработки не выйдет.

Поддерживать беседу и продолжать контролировать обстановку с учётом возникших подозрений стало несравненно сложнее, впрочем — и не пришлось. Мы миновали очередной квартал дореволюционной застройки и вышли к частному сектору, только здесь в отличие от посёлка у энергетического училища за высокими дощатыми оградами прятались куда как более основательные и солидные особняки. Автомобиль с оперативниками, не став следовать за нами, остановился на углу, а когда отец Сергий свернул к воротам добротного бревенчатого дома с мансардой, я и сам решил откланяться, но не тут-то было.

— Заходи, чаем напою, — предложил священник. — Домашних я в Зимск отослал, не с кем вечерничать, не помешаешь.

— Не голоден, — попытался отвертеться я и вновь безуспешно.

— Видел я, каким взглядом ты на витрину булочной смотрел! — рассмеялся отец Сергий. — С утра, поди, не ел?

— Как-то так…

— Наживёшь язву к двадцати годам, куда такое годится? Только не взыщи, угощать стану постным. — Священник отпер калитку и предупредил: — Пса не бойся, он на цепи, не дотянется. — Шагнул во двор и повысил голос: — Трезор, свои!

В ответ — тишина, ни собака не гавкнула, ни железо не лязгнуло. Это как так?

Я спешно скользнул за отцом Сергием, попутно обратился к внутреннему потенциалу. Уделил оперированию сверхсилой лишь самый краткий миг, но хватило и этого. Упустил движение в тени дровяного сарая и первым ударить не успел, среагировал уже только на неяркую вспышку.

Заученным движением качнулся в сторону, и тут же едва слышно хлопнуло, рядом с головой прогудело, я шатнулся обратно, шагнул вперёд и вбок, ломая траекторию движения, сбивая прицел стрелку. Действовать начал чисто машинально, на одних только рефлексах, потом лишь мелькнуло озарение, что стреляют не в меня, что нужно прикрыть человека за спиной!

Я выплеснул из себя сжатую в тугой комок сверхсилу, и тут же росчерком ясновидения уловил вторую пулю, но поздно, слишком поздно — лишить её кинетической энергии не успел, сумел лишь задействовать технику закрытой руки.

В плечо словно окатышем из рогатки засадили — больно, но и только. Даже на ногах устоял и не покачнулся. Ну — почти.

Усилием воли я прокинул цепочку ионизированных молекул воздуха, намереваясь поразить стрелка электрическим разрядом, и несостоявшийся убийца спешно юркнул за угол, пропал из виду. Мне бы ринуться в погоню, да куда там! Обернулся к отцу Сергию, а тот скособочился, навалился плечом на ворота, замер так с судорожно стиснутой в кулак левой рукой. Меж побелевших от напряжения пальцев медленно сочилась кровь, срывались с ладони и падали на землю крупные красные капли.

— Сильно зацепило? — всполошился я, втянул в себя сверхсилу и сразу закрутил её шаровой молнией, направил на случай возвращения убийцы к дровяному сараю. — Отец Сергий! Куда вас?!

— Царапина… — Священник скрипнул зубами и разжал пальцы. Кровь сразу потекла сильнее, но это не помешало разглядеть свинцово-серый краешек засевшей в мясистой ладони пули. — Ничего страшного! Я тоже, видишь ли, в некотором роде оператор…