В кои-то веки к Эпицентру выдвинулся со всем возможным комфортом. Не трясся на мотоцикле, не потел в душном автобусе и не отбивал зад на лавке в кузове грузовика, а вольготно разместился на заднем сиденье вездехода. Напротив расположился доцент Звонарь со своей конопатой ассистенткой, обок сидела Лизавета Наумовна.

— Вы уж простите великодушно, что выдернул сразу по приезде, — обратился к ней Макар Демидович без малейшего намёка на раскаянье в голосе, — но мы тут просто зашиваемся вдвоём.

Лизавета понимающе улыбнулась, и только. Звонарь тоже к поддержанию беседы склонен не был и взялся листать научный журнал, его ассистентка поначалу поглядывала на меня с интересом, но вскоре ей это развлечение наскучило, отвлеклась. Пока ехали по узеньким улочкам Кордона, я украдкой косился на коленки Лизаветы, а вот стоило только колонне выехать на трассу, и как-то разом проснулись крепко-накрепко вбитые за время патрулирования здешней округи рефлексы. Ну да — начал шарить глазами по степи, холмам, лесной опушке.

Во главе кортежа катил броневик, пыли его колёса поднимали не так уж и много, да и оседала та быстро, к нам под брезентовый верх вездехода уже не залетала. Дул свежий ветерок, и солнце нисколько не жарило, ещё и укачало, казалось бы — самое то вздремнуть после сытного обеда, да какое там! Сна ни в одном глазу, слежу за обстановкой.

Обед, к слову, вопреки опасениям оказался очень даже неплох. Мне выдали густой суп-пюре, к нему тарелку странных на вкус сухариков, макароны с жареной рыбой и чайник с травяным настоем. Справляться, какие именно продукты пошли на приготовление блюд, я не стал, наверное, поэтому и перекусил с аппетитом, а не давился едой через силу.

После заставы на двадцать пятом километре начало ощутимо припекать, меня пробрал пот, пришлось то и дело вытирать лицо носовым платком. Будто не в машине ехал, а примерно с такой же скоростью бежал или даже с помощью сверхспособностей автомобиль в движение приводил. Когда прибыли к пропускному пункту, штаны и рубаху-поло впору выжимать было, да и панама стала влажной.

Только вот это были ещё цветочки! Думал, сейчас попытаюсь выйти на пик витка, быстренько отстреляюсь и сяду пить чай под навесом, но у Звонаря на мой счёт оказались совсем иные планы.

— Лизавета Наумовна, вы с Нюрой берите на себя четвёртый и пятый витки, а мы с Петром займёмся седьмым, восьмым и девятым.

Тут-то я и сообразил, что формулировка в приказе о командировке: «в связи с производственной необходимостью» отнюдь не была пустой формальностью и бить баклуши мне никто не даст, пахать придётся от рассвета до заката.

В итоге мы высадили спутниц на четвёртом витке, а сами укатили на седьмой. Там я установил раскладной столик и воткнул в землю солнечный зонтик, а дальше в сопровождении мотоцикла прикатил автобус с начинающими операторами. Боец с противотанковым ружьём залёг на позиции, доцент стал оформлять бумаги и колоть спецпрепарат, а мне пришлось битый час контролировать первую подстройку на Эпицентр молодых людей и барышень, каждый из которых был в разы мощнее меня.

Ладно хоть опыт по этой части я наработал немаленький, да и занятия сверхйогой не прошли даром: помимо того что изначально был способен различать токи и скопления энергии, теперь ещё и на собственном опыте знал, каким образом следует выводить неофитов из транса, и понимал, когда именно это следует делать. Звонарь на сей раз со своими пожеланиями и рекомендациями не лез — видно, прекрасно понимал, что мне и без того с седьмым витком работать непросто.

Начинающие операторы в основе своей проблем не доставляли и действовали грамотно, мало кого приходилось выводить из резонанса принудительно. Да они и сами преимущественно не задерживались в трансе дольше чем на десять секунд. Правда, даже так успевали втянуть в себя столько сверхсилы, что я и не пытался гасить её за счёт собственного потенциала, а вскрывал энергетические узлы и прокидывал от них цепочку ионизированных молекул воздуха к вкопанному в землю рельсу, что приводило к самопроизвольному пробою. Операторов при этом потряхивало не слишком-то и сильно, а у меня самого разве что волосы периодически дыбом становились. По сравнению с первыми шагами на этом поприще — ерунда, не стоящая внимания.

По итогам часа Макар Демидович удостоил меня скупой похвалы и даже налил чашку травяного чая. Надо сказать, второе порадовало несравненно сильнее первого. А то начало казаться даже, что с потом вся жидкость из организма вышла. Натуральным образом сушёной рыбой себя ощутил. И следующие два часа на восьмом и девятом витках дались ничуть не легче.

Жарко. Жарко. Жарко.

И ведь не просто солнце припекает, ещё и Эпицентр своим излучением изнутри прожаривает. Отвык я от такого. Да и не задерживался никогда здесь так долго. Но слабину не дал, справился.

— Ну что же… — улыбнулся Звонарь, стоило только нам обработать последнего оператора. — Теперь твоя очередь.

— Это как? — озадачился я. — Подстройку сделать или попробовать на пик витка выйти?

— И то, и другое, — объявил Макар Демидович и дал знак бойцу с противотанковым ружьём оставаться на своей позиции.

Я передёрнул плечами, сошёл с полянки, в центре которой чернела проплешина спёкшейся земли, и, лишь удалившись на безопасное, как мне показалось, расстояние от других операторов, замер и прислушался к своим ощущениям. Не могу сказать, будто уловил некий ритм, но здесь и сейчас удалось ощутить воздействие Эпицентра без всяких медикаментов и мерзких склизких грибов.

А ну как и в самом деле вытяну счастливый билет и выйду на пик витка?

Вот только я прекрасно помнил, как швырнуло меня на выходе из резонанса, и, поскольку кубарем лететь в кусты с риском напороться на сук нисколько не хотелось, решил подстраховаться и тщательно продумал всё наперед, а потом на миг запрокинул голову, глянул на солнце и резким усилием воли вогнал себя в состояние резонанса.

Эффект стробоскопа проявился в ту же секунду, летний зной схлынул без следа, ошеломительно холодным потоком хлынула сверхсила. С полминуты я просто стоял, наращивая потенциал, затем раскинул руки и выбросил в разные стороны десяток шаровых молний, соединённых со мной энергетическими пуповинами. Сотворить «медузу» получилось на удивление легко, в состоянии транса даже самые затейливые воздействия и структуры давались несравненно проще, а эту связку за последний месяц я пускал в ход на тренировках неоднократно.

Выплеск!

По всем десяти каналам из меня полилась сверхсила, так что на последних секундах транса вокруг образовалось кольцо до предела насыщенного энергией пространства, и тогда я попытался придать ему вращательное движение, закрутить по часовой стрелке.

Чуть не надорвался, возникло даже ощущение, будто ноги по колено в землю провалились, а на плечи надавило само небо, но — справился. Всё быстрее, быстрее и быстрее вокруг меня завертелся незримый смерч. Воздух заискрился, сыпанул электрическими разрядами, но на некотором удалении, сам я оказался посреди глаза бури. И синхронно, только в противоход внешнему торнадо, с бешеной скоростью крутился энергетический волчок внутри меня самого.

Техника ускоренного выброса сверхсилы способствовала удержанию в состоянии резонанса, вызванная ею инерция позволяла растянуть продолжительность транса до предела, и вроде бы всё шло как надо, а потом зависшие надо мной светила бешено крутанулись и слились в ослепительное пятно солнца. Для выхода на пик витка не хватило самой малости, ладно хоть ещё расчёт оказался верен, и разнонаправленные вращения сверхсилы внутри и вовне компенсировали друг друга. На миг ощутил себя камушком, угодившим меж двух жерновов, даже искры из глаз посыпались, но устоял на ногах, не полетел кубарем при выходе из резонанса, как это случилось при прошлой самостоятельной попытке выйти на пик витка.

Только вот внешний энергетический смерч никуда не делся и даже стал виден невооружённым глазом. За счёт скорости вращения сверхсила перестала рассеиваться, моё воздействие обрело стабильность и стало самоподдерживающейся структурой. В воздух взлетало всё больше песка и камней, мелькали ветки кустов и сорванные с них листья.

И вот что теперь с этим всем делать?!

Я сделал хорошую мину при плохой игре. Постоял так секунд двадцать, придав себе невозмутимый вид, немного отдышался и собрался с мыслями, а потом разжёг алхимическую печь и принялся тянуть рассеянную в пространстве сверхсилу по энергетическим каналам обратно, незамедлительно пережигая её и нейтрализуя.

Внешний контур заземления не выдержал и перегорел, меня ощутимо дёрнуло, а по земле принялось расползаться пятно изморози, но в остальном всё прошло по плану, и в какой-то момент лишившуюся значительной части энергии структуру просто разметало. Сверхсила рассеялась облаком морозного пара, и я с облегчением перевёл дух.

Пронесло!

— Эффектно, но не слишком эффективно! — прокомментировал мои экзерсисы доцент Звонарь. — Я бы даже сказал, бестолково. Впрочем, для негатива, пожалуй, не лишено смысла. Простое насыщение пространства сверхсилой в противофазе не приведёт к поражению операторов, озаботившихся заземлением, а вот эффект вращения окажет дополнительную нагрузку на пассивные защитные техники. Только учти: вне Эпицентра скорость вращения для замедления рассеивания сверхсилы придётся поднять на порядок.

Хоть я ни о чём таком изначально и не помышлял, растерянности не выказал, лишь вздохнул.

— Но выйти на пик витка не получилось.

— Было бы странно, если б получилось! — фыркнул доцент.

Тут я и вовсе духом пал, но всё же не преминул уточнить:

— И что теперь?

Макар Демидович поднялся со складного стульчика, взял в одну руку чемоданчик с препаратами, а в другую портфель с бумагами и пожал плечами.

— Будем искать причину. Ты сюда за этим и приехал, — заявил он и скомандовал: — Всё, поехали!

Поехали? Мне ещё стол с зонтом складывать вообще-то!

Руки дрожали, колени подгибались, глаза заливал солёный пот, да и в остальном самочувствие оставляло желать лучшего, а вот Звонарь — как огурчик. Ясно, что он в теньке бумажки заполнял и уколы делал, пока я на солнцепёке операторов обрабатывал, вот только на девятом витке Эпицентра кого угодно за час проймёт. Ему же — хоть бы хны.

В себя я пришёл только на тридцатом километре. До того молча сидел на заднем сиденье, отдувался, вытирал лицо носовым платком да следил за окружающей обстановкой. Раскрасневшаяся ассистентка доцента погрузилась в лёгкий транс, а вот Лизавета Наумовна выглядела лишь самую малость утомлённой. Они со Звонарём вели светскую беседу; некоторое время спустя разговор зашёл о том, что к сентябрю в институте подготовят ещё одну пару квалифицированных специалистов для сопровождения операторов-неофитов в Эпицентр, после вспомнили и обо мне.

— Завтра отъезжаем от госпиталя в половине девятого, — предупредил Макар Демидович. — Второй выезд в три. Лизавета Наумовна, вас больше беспокоить не буду, Нюра возьмёт отпуск до конца недели, мы с Петром вдвоём поработаем.

Я выдавил из себя нечто похожее на улыбку, поскольку оказанному доверию нисколько не порадовался.

Ёлки-палки! Да мне теперь смену в «отстойнике» за счастье отработать будет!

— Сейчас загляни в двадцать четвёртый кабинет, — продолжил инструктаж Звонарь. — Лизавета Наумовна, вы осмотр проводить будете?

Та покачала головой.

— Пожалуй, нет. Если изменения и проявятся, то не раньше пятницы.

— Тогда на этом всё.

Я тяжело вздохнул.

— И в чём смысл?

Удивительное дело, но Звонарь снизошёл до объяснений.

— Длительное воздействие интенсивного энергетического излучения способствует проявлению скрытых патологий, что даст возможность поставить более точный диагноз. Обо всех изменениях в самочувствии сообщай незамедлительно.

Ощущал я сейчас себя загнанной лошадью, но говорить об этом не стал, вместо этого спросил:

— Макар Демидович, а практикуется разделение внутреннего потенциала на два изолированных друг от друга заряда?

Конопатая ассистентка так удивилась, что даже из транса вывалилась.

— Кому бы это понадобилось?

Доцент Звонарь с благодушной улыбкой похлопал её по руке.

— На первоначальном этапе изучения сверхэнергии и не такие изыскания проводились, дорогая моя!

— А такие?

Макар Демидович смерил меня пристальным взглядом и подтвердил:

— И такие. Выдвигалось предположение, будто два независимых потенциала превзойдут единый, но оно оказалось ошибочным. Не припомню, чтобы кто-нибудь занимался этим последние лет десять.

Я тут же уточнил:

— А не знаете, ошибка была доказана практическим путём или дальше теоретических выкладок дело не пошло?

— Голая теория и сейчас никого ни в чём не убедит, а уж тогда и подавно! — усмехнулся доцент. — Но учебных пособий точно не существует, самое большее, на эту тему писались дипломные работы и диссертации.

— Придётся изобретать велосипед, — вздохнул я, не скрывая разочарования.

— Начни с поиска в архиве, — посоветовала Лизавета Наумовна. — Думаю, Макар Демидович не откажется составить ходатайство для получения соответствующего допуска.

Доцент поджал губы, потом кивнул.

— Да, в твоём случае такого рода практика будет небесполезна. Напомни в субботу.

На этом разговор и увял, а там и до Кордона добрались. На сей раз Максим Львович со своей помощницей провели все необходимые замеры куда быстрее утреннего обследования, а дальше я спустился в двенадцатый кабинет, забрал свои вещи и наведался в канцелярию. Ордера на заселение в общежитие медиков не получил, вместо этого мне выделили койку в помещении для отдыха дежурной смены.

Да и нормально. Один чёрт, здесь только ночевать стану.

Душ располагался на этаже, я освежился под струями тёплой воды, затем переоделся и заглянул в столовую. После утомительной поездки в Эпицентр есть не хотелось, но режим питания нарушать было нельзя, вот и поужинал. Не могу сказать, будто кусок в горло не лез, только и особого удовольствия трапеза не доставила, за исключением разве что на диво ароматного компота, сваренного из свежих ягод.

На улице я в первой попавшейся на глаза палатке купил две порции ванильного пломбира, с одной расправился на ближайшей лавочке, другой стал лакомиться уже на ходу. Возникла мысль наведаться к бывшим сослуживцам, но в расположение автомобильной части постороннего бы не пустили, так что сходил к егерям и — без толку. Не застал в казарме ни Аркашу Пасечника, ни Никиту Алтына. Мой бывший одноклассник патрулировал окрестности Эпицентра, его сослуживца и вовсе куда-то перевели.

Я поймал себя на мысли о том, что к разочарованию примешивается вполне ощутимое облегчение, но лишь пожал плечами и заниматься душевным самокопанием не стал, отправился в одиночестве бродить по улочкам, благо к вечеру жара спала и больше не хотелось сунуть голову в коробку с сухим льдом. Почти сразу обратил внимание, что на Кордоне заметно прибавилось молодёжи. Некоторые юные барышни прогуливались под ручку с кавалерами в форме отдельного научного корпуса, но преимущественно соискатели держались друг друга. За порядком приглядывали комендантские патрули — бойцы с красными нарукавными повязками попадались на глаза куда чаще прежнего.

Начало смеркаться, и я двинулся в дворик, где по вечерам устраивались танцы. Троица аспирантов к этому времени уже должна была подойти, но нигде за столами я их не заметил, не обнаружились они и среди танцующих под быструю мелодию пар.

Я немного поколебался и всё же, памятуя о завтрашней поездке в Эпицентр, на алкоголь решил не налегать, попросил в буфете стакан газированной воды без сиропа. Охладил лёгким усилием воли, с удовольствием сделал пару глотков, тут меня и окликнули.

— Линь! Ефрейтор!

Обернулся и обнаружил за одним из столиков командира мотоциклетного взвода и его заместителя по технике.

— Игорь Юрьевич! Данила Сигизмундович! — поздоровался я, приблизившись. — Как служба?

— Идёт, — коротко ответил прапорщик, пыхнув дымом. — Присаживайся! У тебя-то как дела?

— Потихоньку, — неопределённо ответил я, опускаясь на свободный стул.

— Обратно на Кордон перевели? — поинтересовался взводный. — И к кому теперь?

Я покачал головой.

— На обследование откомандировали. А из корпуса меня ещё весной комиссовали по состоянию здоровья. Сейчас в службе охраны РИИФС работаю.

Поведал о злополучной перестрелке, после разговор зашёл об июньском нападении на институт, и взводный вздохнул.

— Весело там у вас, как погляжу. А здесь как раз с лета затишье. Только нам от этого не легче…

Честно говоря, меня мало интересовали жалобы на командование, которое забирает самых опытных бойцов и толковых специалистов, присылая взамен зелёных новичков, но никак не получалось придумать повод откланяться, а просто встать и уйти было бы в высшей степени невежливо. Всё же без малого полгода с этими людьми бок о бок проработал.

— Читали? — хлопнул Данила Сигизмундович по лежавшей перед ним газете. — Монархисты требуют проверить законность финансирования корпуса и ограничить траты на закупку новой техники. Ограничить траты! Да мотоцикл отремонтировать целая проблема! Запчасти чуть ли не с боем выбивать приходится!

Тут, на моё счастье, к столу подошли два незнакомых лейтенанта, и я воспользовался случаем улизнуть. Направился к буфету, а когда оркестр заиграл старенький фокстрот «Джон Грей», я невольно стал напевать:

— Нет, ни за что на свете…

Пусть для барышень-операторов звучавшая по тексту песни отговорка и не была актуальна, на популярности этой зажигательной мелодии в студенческой среде сие обстоятельство нисколько не сказывалось. И не сказать ведь, будто я на себя с Лией ситуацию примерил — ну какие дети, ну в самом деле? — но будто пластинку заело, так и бормотал себе под нос:

— Нет, ни за что на свете…

Потом заметил сидевшую в одиночестве Лизавету Наумовну и замедлил шаг. Первым порывом было составить ей компанию, но засомневался и передумал, сразу обругал себя за непростительное малодушие и решительно двинулся к дамочке, но именно в этот момент к её столику подошёл Альберт Павлович, выставил фужер на тонкой высокой ножке и кружку пива.

Тут уж я колебаться не стал и повернул в сторону. Невесть с чего накатило острое желание выпить, сопротивляться ему не стал. Как ни крути — заслужил.

В четверг и пятницу я дважды в день прожаривался в Эпицентре, ассистируя проходящим подстройку к источнику сверхэнергии операторам, после безуспешно пытался пробиться на пик витка, а по возвращении в госпиталь неизменно проходил разнообразные обследования, в смысл которых меня никто и не думал посвящать. И даже на прямые вопросы о полученных результатах неизменно слышал в ответ заверения о том, что выводы делать ещё слишком рано. Раздражало это безмерно.

Попробовал даже насесть с этим на троицу аспирантов, но те ограничились настоятельным советом не крутить шуры-муры с соискательницами, а о работе на вечерних посиделках предпочитали не говорить вовсе.

— Ты пойми, — заявил утомлённый расспросами Вася, — мы клинической картины целиком не видим. Все данные к Звонарю сходятся, вот его по этому поводу и пытай. А нас — не нужно. И прекрати ты уже колотить по столу!

Я оставил попытку трижды стукнуть левой рукой и одновременно четыре раза хлопнуть по столешнице правой, вздохнул и взял запотевшую кружку с пивом.

— Никакой от вас пользы, а ещё диссертации пишите!

— Вот когда защитимся, тогда и обращайся за консультацией, — усмехнулся Лёня.

— По предварительной записи, — добавил Семён.

— За наличный расчёт, ага! — подытожил Василий.

Только и оставалось, что послать их к чёртовой бабушке.

Вася отсмеялся, хлебнул пива и заявил:

— Слушайте, мне тут одна птичка на хвосте принесла, что в первой лаборатории скоро вакансия образуется!

— Да какие там вакансии? — скривился Семён. — Журнал регистрации расхода препаратов вести и студентов в процедурные водить?

— Не, младшего научного сотрудника ищут, — мотнул головой Василий. — Леопольду исследовательский проект согласовали, будет сверхбактерий разводить.

Лёня поскрёб затылок.

— Так, может, к нему получится устроиться, если с первой лабораторией не выгорит?

— Да ну! — отмахнулся Семён. — Он же двинутый!

— Леопольд-то? — уточнил я. — Нормальный он. Пару раз вместе пиво пили.

Троица аспирантов уставилась на меня во все глаза.

— Если предложит в эксперименте поучаствовать — беги, — заявил Вася, вроде бы даже на полном серьёзе. — Помню, на четвёртом курсе он на себе колонию дрожжей испытал — так потом неделю в уборную зайти невозможно было!

Семён и Леонид закивали.

— А помните, пятнами с ног до головы покрылся?

— Точно! Они ещё светились в темноте. Вот это был номер!

Я не поверил ни единому их слову, но посмеяться — посмеялся.

На субботу Звонарь запланировал только один выезд, поэтому вопреки обыкновению по врачам я отправился не поздним вечером, а сразу после обеда. Под конец обхода поднялся на третий этаж к Лизавете Наумовне. Очереди у её кабинета не было, сама она заполняла какие-то бумаги.

— Проходи в процедурную, раздевайся до трусов, — попросила, задумчиво прикусив кончик карандаша.

Я разделся, лёг на застеленную чистой простынёй кушетку и невольно вспомнил, чем закончилась аналогичная процедура в таком уже далёком январе, но все эти глупости мигом вылетели из головы после первого же укола иглой. Лизавета Наумовна не пыталась выправить мои энергетические каналы и сместить узлы, но даже простая диагностика сегодня оказалась на редкость неприятной, не сказать — болезненной.

Иглы вонзались как-то очень уж жёстко, последующее сверхъестественное воздействие заставляло морщиться и стискивать зубы, а сама Лизавета показалась непривычно напряжённой. Не видел её такой, пожалуй, всё с того же января.

— Что-то случилось? — поинтересовался я в промежутке между уколами.

Лизавета откинула с лица локоны светло-каштановых волос и стиснула в пальцах очередную иглу.

— С чего взял?

— Вы меня не в первый раз в подушечку для иголок превращаете — очень, знаете ли, разница с предыдущими процедурами ощутима. Техника акупунктуры совершенно иная.

Лизавета поглядела на свои пальцы, которые нисколько не дрожали, и улыбнулась, только как-то совсем уж безрадостно. И — недобро.

— Ничего у меня, Петя, не случилось. Кое-чего не случилось, только и всего.

Я немного поколебался, не зная, стоит ли продолжать разговор, но лежать и молчать было глупо, вот и спросил:

— И чего же не случилось, если не секрет?

Ответом стало пожатие плечами.

— Чуда, наверное. И знала ведь, что нет смысла склеивать разбитую фарфоровую чашку, стоит выкинуть её в мусорное ведро, забыть и жить дальше, но все мы подвержены самообману.

Стало неловко, пожалел даже, что не удержал язык за зубами, но всё же переборол нежелание лезть в чужую душу и предположил:

— Так понимаю, это камень в огород Филиппа?

Очередная игла вонзилась лишь самую малость мягче предыдущих, а Лизавета жёстко усмехнулась.

— Камень? Да это целая скала!

— Наверное, это не моё дело…

— Ой, да брось! — фыркнула Лизавета. — Филипп спит со своей секретаршей, только и всего. С мужчинами подобное случается сплошь и рядом. Такие отношения привлекают именно отсутствием обязательств, делать из них проблему попросту глупо. Только вот чертовски неприятно узнавать о подобном от посторонних!

Сложить одно с другим получилось без всякого труда, и я спросил напрямую:

— Уверены, что Альберт Павлович не приукрасил ситуацию?

Лизавета Наумовна рассмеялась, как показалось, на сей раз совершенно искренне.

— Ох и хитёр ты стал, Петя! С тобой надо ухо востро держать!

Я и в самом деле намеренно сформулировал вопрос таким образом, чтобы выдать своё предположение за подтверждённый факт, но признавать этого не собирался и разыграл недоумение.

— Почему это?

Лизавета лишь покачала головой.

— Давай не будем жонглировать словами, — попросила она и следующую иглу воткнула в меня, такое впечатление, намеренно жёстко. — Что же касается твоего вопроса по существу, могу сказать одно: Альберт патологически честен. На моей памяти никто и никогда ещё не обвинял его в прямой лжи. Умолчать о чём-то, выдать желаемое за действительное, раздуть из мухи слона — это он всегда пожалуйста, соврать — нет.

Заявление в немалой степени удивило, и я полюбопытствовал:

— Так хорошо его знаете?

Лизавета Наумовна улыбнулась.

— Помнишь, я как-то сказала, что будь нам обоим по восемнадцать, мы с тобой друг на друга и не взглянули бы даже?

— Угу, — промычал я.

— Вот так у нас с Альбертом и вышло. Мы оба были слишком целеустремлёнными, чтобы общение могло перерасти в нечто большее. Остались друзьями.

Возник резонный вопрос, с какой тогда целью Альберт Павлович решил вмешаться в личную жизнь Лизаветы, но озвучивать его показалось неуместным, а там и процедура к концу подошла.

Подниматься с кушетки я повременил, полежал немного, собираясь с духом, потом сел и с облегчением обнаружил, что сеанс акупунктуры, несмотря на неприятные ощущения, остался без последствий; немного зудела кожа, вот и всё.

Лизавета оставила меня в одиночестве, а сама отправилась составлять заключение, и только тогда сообразил, что она не полюбопытствовала, откуда знаю Альберта Павловича я сам.

Было ей это неинтересно, знала ответ наверняка или сделала какие-то выводы на основании моего поведения?

Едва ли в данной конкретной ситуации стоило переживать по этому поводу, но на будущее имело смысл учесть, что из вопросов зачастую можно получить столько же информации, сколько из ответов на них, если не больше.

Я оделся, покинул процедурную и нарочито бодро спросил:

— Жить буду?

— По моей части замечаний нет, энергетические каналы стабильны, — объявила Лизавета, расписалась, шлёпнула штамп и протянула листок. — Занесёшь Макару Демидовичу?

— Конечно!

Мы попрощались, и я направился на приём к доценту, а уже у лестницы навстречу попался Альберт Павлович собственной персоной.

Я едва не вздрогнул от неожиданности, мой же куратор расплылся в широкой улыбке.

— На ловца и зверь бежит! Ты как — освободишься до восьми?

— Должен, — решил я, поскольку уже обошёл всех врачей, а на вторую половину дня Звонарь сегодня ничего не планировал.

— Ну и чудненько. Успеем тогда в Новинск засветло вернуться. Жди меня у госпиталя.

Мы разошлись, и я даже начал спускаться по лестнице, но только дошёл до середины пролёта и быстренько взбежал обратно, выглянул в коридор, желая убедиться в правильности своего предположения. Уже приоткрывший дверь тридцать седьмого кабинета Альберт Павлович погрозил пальцем и скрылся внутри, а я пожал плечами и двинулся на второй этаж.

Сегодня определённо был не мой день, и разговор с Макаром Демидовичем стал очередным тому подтверждением. Сначала доцент долго перебирал бумаги, внимательно изучал заключения специалистов и сортировал их, раскладывая перед собой, потом вздохнул:

— Да уж, тяжёлый случай!

У меня внутри всё так и перевернулось.

— Всё так плохо?

Доцент Звонарь поднял на меня взгляд и досадливо поморщился.

— Запомни на будущее: юношеский максимализм с разделением всего и вся исключительно на чёрное и белое до добра не доведёт. Ситуация, скрывать не стану, непростая, но по сравнению с тем, через что проходили операторы двадцать-тридцать лет назад, это не цветочки даже, а так — ерунда на постном масле.

Меня немного отпустило, и я указал на медицинские записи.

— И что со мной?

— Сказывается нарушение процедуры инициации, — ожидаемо и вместе с тем не слишком понятно ответил Макар Демидович. — Редкая девиация, на моей памяти таких ещё не случалось. Обычно операторы не могут выйти на пик витка в силу низкой чувствительности, у тебя же она в норме, мешает повышенная сопротивляемость. Организм просто неспособен полноценно работать со всем диапазоном сверхэнергии, доступным операторам девятого витка.

Я миг осмысливал услышанное, затем припомнил пояснения Трофима Фёдоровича и недоумённо нахмурился.

— Но разве такого рода отклонения — не обычно дело?

Звонарь вздохнул.

— Вовсе нет. Преимущественно развитию способностей препятствует неблагоприятное соотношение показателей чувствительности и сопротивляемости организма, в этом случае проблема решается за счёт медикаментозной терапии, направленной на увеличение восприимчивости. Баланс выравнивается, и это позволяет оператору закрепиться на пике витка, дабы постепенно выправить внутреннюю энергетику и отказаться от приёма препаратов. У тебя ситуация несколько иная.

— Как так?

— Согласно первоначальным обследованиям, твоя восприимчивость чуть выше среднего уровня операторов девятого витка, а сопротивляемость к сверхэнергии находится на медиане витка десятого. Соотношение не из лучших, однако диета и регулярный приём препаратов довели чувствительность до эталонной, в ограниченном диапазоне она даже вышла за пределы нормы, пусть и на уровне погрешности измерения. Но!

У меня по спине мурашки побежали.

«Но!» Всегда есть «но»!

— После длительного нахождения в зоне повышенного излучения, — продолжил Макар Демидович, — сопротивляемость организма достигла предела десятого витка, а это привело к возвращению прежнего перекоса.

— Такое разве возможно? — опешил я. — Разве предел сопротивляемости не закладывается при инициации?

Доцент только руками развёл.

— Это объективный факт, подтверждённый аппаратным контролем. — Он постучал пальцами по лежавшим на столе бумагам. — Как видишь, в твоём случае нет ничего однозначного, ведь для любого практика внутренних витков защитные возможности организма куда важней чувствительности.

Я помассировал виски подушечками пальцев, затем сказал:

— Интенсивному излучению я подвергался в Эпицентре. Если какое-то время его не посещать, разве это не приведёт к снижению сопротивляемости?

Макар Демидович покачал головой.

— В резонансе ты пропускаешь через себя столько энергии, что организм мобилизует внутренние ресурсы, и я не имею ни малейшего понятия, каким образом можно временно подавить этот процесс или взять его под контроль.

Ответ нисколько не порадовал. Вот вообще нисколько. И вдвойне не понравился отстранённый вид собеседника, который, такое впечатление, мысленно расширял отведённый мне абзац в своей докторской диссертации до страницы, а то и двух.

— И что теперь делать? — поинтересовался я, хоть и опасался, что не услышу ничего утешительного.

Звонарь взглянул на часы, отпер верхний ящик стола и достал из него коробочку с пилюлями, отправил одну из них в рот, запил водой.

— Возможны варианты, — произнёс он после этого. — Можешь оставить всё как есть. Постоянно сидеть на медикаментах никакого здоровья не хватит, показатели постепенно сползут румба до двадцать второго — двадцать третьего, но, если не бросишь практиковаться, ниже точно не просядут.

Я даже раздумывать над этим предложением не стал и решительно помотал головой.

— Не подходит!

Ну в самом деле — застрять между низкой и высокой суперпозициями хорошего мало. О подстройке на тот же Айлийский источник в этом случае можно будет попросту забыть, да и внутренний резерв сократится самым радикальным образом.

А это не по мне. У меня — приоритеты.

Доцент явно ожидал именно такой реакции на свои слова, поскольку взывать к благоразумию не стал и продолжил перечислять варианты:

— Повысить восприимчивость выше текущих значений представляется мне затеей нереальной. Она и так у тебя предельная для девятого витка, — прямо заявил он. — Медикаментозным снижением сопротивляемости никто, насколько знаю, никогда не занимался. Работу в этом направлении придётся начинать с нуля, что тоже не выход. Остаётся управление внутренними возможностями организма. Начни со сверхйоги, потом уже поймёшь, в каком направлении стоит двигаться дальше.

С тем же успехом доцент мог посоветовать достичь просветления, но я всё же уточнил:

— Думаете, это реально?

— Взять под контроль разума бессознательные рефлексы организма? — уточнил Макар Демидович и фыркнул. — Ну разумеется! Зайди через час, я составлю рекомендации и перечислю наиболее подходящие практики. Заодно и ходатайство о допуске к дипломным работам и диссертациям оформлю.

Я поблагодарил собеседника и покинул кабинет, нисколько не обнадёженный услышанным. Нет, так-то грех жаловаться — всё же меня не выкинули на помойку к другим уникальным в своём роде предметам, мной занимаются, только от этого не легче. Медитации если и дадут свои плоды, то очень и очень нескоро. Самопознание — дело небыстрое, а уж столь тонкая настройка организма и вовсе потребует годы практик.

Ну вот за что мне это всё? За что, а?

Стало обидно и горько, едва сумел жалость к самому себе задавить.

Плевать! Прорвусь! Могло быть и хуже. И это отнюдь не пустые слова. Меня ведь и в самом деле могло вовсе не быть. А я — есть. Я — жив.

Не сказать, будто на душе от подобных размышлений так уж сильно полегчало, но мало-помалу от сердца отлегло и плакать расхотелось. Сходил в комнату отдыха, собрал вещи, переоделся и обнаружил, что до восьми вечера заняться совершенно нечем. Заглянул в двенадцатый кабинет и обсудил последние новости с троицей аспирантов, затем поднялся к Звонарю и получил от него комплект документов, часть из которых предназначалась для меня, а часть надлежало вклеить в учётную книжку.

Ещё получил оформленный надлежащим образом табель, из которого следовало, что за ассистирование операторам со всеми доплатами набежало ни много ни мало сто восемнадцать рублей. И пусть нужды в деньгах с учётом отложенных наградных и прочих доплат я не испытывал, сумма порадовала. Невольно задумался даже, тем ли делом занялся. Тут в месяц точно семьсот-восемьсот рублей выходило бы!

Впрочем, не в деньгах счастье. У меня приоритеты, да и вкалывать на износ пришлось бы. Опять же — только два месяца в году такие урожайные, за сопровождение повторных подстроек куда скромней тарифные ставки.

Я свернул полученную в кассе стопку банкнот и сунул её в карман, немного поколебался, но к Лизавете Наумовне не пошёл, так до восьми часов и просидел во дворе госпиталя, благо там имелась возможность укрыться под навесом от палящих лучей солнца, а в палатке на углу продавали квас.

И всё бы ничего, только Альберт Павлович не появился ни в восемь, ни в половине девятого. Его автомобиль подкатил с опозданием в сорок пять минут, когда уже понемногу начало смеркаться, ещё и до Новинска ехать нам предстояло в гордом одиночестве, а не в составе автоколонны. Меня это обстоятельство, так скажем, не воодушевило.

— Вы серьёзно? — воззрился я на куратора. — У нас тут стреляют вообще-то!

— У вас тут стреляли, — с невозмутимым видом поправил меня Альберт Павлович. — В последнее время оперативная обстановка стала спокойней, обходится без эксцессов.

Эти слова меня нисколько не убедили.

— Можем нарваться.

— Риск волне оправдан. Садись!

Деваться было некуда, я кинул мешок назад и устроился на пассажирском сиденье, а стоило только отъехать от контрольно-пропускного пункта и покатить по трассе в сторону Новинска, погрузился в лёгкий транс, принялся играть параметрами заземления, то усиливая его, то до предела ослабляя, пока не поймал состояние, которое позволяло контролировать обстановку на расстояние в добрую сотню метров.

После ограничил восприятие узким сектором, захватывавшим дорогу и обе обочины, что дало возможность ещё сильнее увеличить дистанцию уверенного обнаружения операторов. О простых людях тоже не забывал, время от времени направлял вперёд короткий импульс сверхсилы. Под конец поездки взмок, но это были сущие пустяки по сравнению с теми неприятностями, в которые могли влипнуть, проворонив засаду.

А вот Альберту Павловичу — хоть бы хны. Так всю дорогу и крутил баранку с безмятежной улыбкой, словно бы прилипшей к его округлому лицу.

Фомы Коромысло на него нет!

Но как бы то ни было, доставил меня в Новинск куратор в целости и сохранности, высадил у дома, наказал быть завтра на футболе без опозданий да и укатил прочь. Я вытянул за цепочку карманные часы, взглянул на них и от визита к Лии отказался. Пока вещи разберу и душ приму, пока до студгородка добегу — уже одиннадцатый час будет. Да и к себе не позвать — окно кухни светится, явно Миша с Миленой чаёвничают.

Вот тоже странно: Лия так легко о свободных отношениях рассуждает, а когда сосед дома, никогда на ночь не остаётся.

Ладно, чего уж теперь? Надо завтра с ней обязательно увидеться, а то непонятно, насколько их дурацкая практика затянется. Вот ведь Герасим удружил, так удружил. А ещё Альберт Павлович со своим футболом пристал как банный лист!

Я испытал внезапный приступ раздражения и даже злости решительно на всех, оно и немудрено — очень уж насыщенной выдалась неделя, устал невероятно. Мне бы в кровать завалиться, а там хоть трава не расти.

Так и поступил, даже вечерять не стал.

Утром встал ни свет ни заря по сигналу позаимствованного у Миши Поповича будильника. Пиджак оставил висеть в шкафу, ограничился рубахой с коротким рукавом, льняными брюками, лёгкими парусиновыми туфлями и непременной кепкой. Обошёлся без завтрака, первым делом заглянул в ближайшую парикмахерскую и постригся под бокс да ещё побрился, оттуда поспешил в студгородок. Лию застал в общежитии, но толком поговорить не вышло: и самого время поджимало, и она сборы к завтрашнему выезду затеяла, а Инга ей усиленно помогала, в связи с чем барышни только при мне два раза поругаться успели.

Мы условились встретиться во второй половине дня, и я рванул на городской стадион, благо заранее выяснил, что до него от студгородка можно напрямую добраться на трамвае третьего маршрута. Не ближний свет — спортивное сооружение располагалось на границе центра и западных кварталов Новинска, прежде бывать в той округе не доводилось.

Но не заплутал, просто пошёл вслед за компанией молодых людей, которые, несмотря на неоднократные требования кондуктора не нарушать общественный порядок, всю дорогу от института горланили спортивные речовки. Народу на улице оказалось с избытком, преимущественно все двигались в одном направлении, так что не заблудился. Прошёл два квартала и сначала услышал музыку, а после вывернул к футбольному стадиону, неподалёку от центральных ворот которого играл духовой оркестр.

Здесь же стояло несколько палаток с мороженым и прохладительными напитками, а вдоль края площади тянулись два навеса, под которыми разместили длинные столы. Меж стекавшихся ко входу на стадион болельщиков бродили лоточники с папиросами и немудрёной снедью, а ещё тут наблюдался явный переизбыток стражей порядка.

Я заметил легковой вездеход и фургон с эмблемами ОНКОР, ещё среди толпы мелькали белые кители и фуражки постовых. Давненько уже не видел, чтобы мои бывшие коллеги работали рука об руку с сотрудниками полицейского управления, а тут — получите и распишитесь.

Попасть на стадион торопились далеко не все: у рюмочных, коих в соседних домах размещалось не одна и не две, толпились разношёрстные компании болельщиков с пивными кружками в руках. И каково же было моё удивление, когда у арки с вывеской «11 метров» я углядел Альберта Павловича в летнем пиджачке, сорочке с расстёгнутым воротом и легкомысленно сдвинутой на затылок кепке!

Вот это номер!

Институтский консультант отсалютовал мне свободной рукой, а стоило только подойти, и он поставил на поднос проходившей мимо официантки пустую кружку, взамен взял две полных.

— Запиши на мой счёт, Катенька, — небрежно бросил Альберт Павлович, передавая одну мне.

Я отказываться не стал и даже отпил, прежде чем спросить:

— А не рановато начали?

Куратор лишь улыбнулся в ответ и обвёл рукой толпившихся тут же болельщиков.

— Не в моих принципах ставить светские условности выше объективной необходимости. — Он приложился к запотевшей кружке и добавил: — И атмосферы спортивного праздника.

— И за кого болеем? — уточнил я, зная, что сборная института в городском первенстве участия не принимает.

— Играют «Факел» и «Машинист». Сам решай, кто тебе ближе: пожарная охрана или железнодорожники.

Мне не было ровным счётом никакого дела ни до тех, ни до других, я бы и матч с превеликим удовольствием проигнорировал, да куда там! Допили пиво, отправились на стадион, на трибунах которого яблоку некуда было упасть. Все билеты были распроданы, но у Альберта Павловича оказался выкуплен абонемент на две персоны.

Места нам достались не из худших, поднявшееся над домами солнце светило со спины и не слепило глаза, но и так очень скоро я начал обливаться потом. Трибуны размеренно гудели, то и дело взрываясь оглушительными криками, а вопли «судью на мыло!» зачастую перекрывали даже речовки организованных групп болельщиков.

Альберт Павлович голосил ничуть не тише остальных, то и дело вскакивал на ноги и размахивал руками, всецело захваченный той самой «атмосферой спортивного праздника», а вот я, дабы не провести два часа совсем уж бездарно, то начинал экспериментировать с заземлением, пытаясь выявить в толпе других операторов, то постукивал пальцами по лавке, стремясь выдать три удара одной рукой и четыре другой. Матч меня занимал мало. Точнее — не занимал вовсе.

Но самым печальным оказалось то обстоятельство, что после игры пришлось возвращаться в уже знакомое питейное заведение с вывеской «11 метров».

— Тут институтские собираются, — пояснил Альберт Павлович. — Лаборанты и аспиранты, стажёры, вахтёры, младшие научные сотрудники, молодые преподаватели. Публика специфическая, но ты впишешься.

Мы подошли к буфету, и куратор выложил на прилавок пятёрку, закрыл долг и попросил налить нам ещё по кружке светлого. После двух часов на солнцепёке, возражать против выпивки мне и в голову не пришло. Пожалуй, имело смысл ограничиться квасом или газированной водой, но, как в своё время выразился Карл, «выламываться из компании» точно не стоило. Научный факт, ага.

Болельщики только-только начали подходить со стадиона, я заметил сразу несколько знакомых лиц. Узнал лаборанта, вечно решавшего шахматные этюды, пару аспирантов из актива военной кафедры и одного из ведших семинары по логике стажёров, да ещё мне отсалютовали кружками коллеги из службы охраны.

Мы с Альбертом Павловичем вышли в заставленный столами внутренний двор, и я спросил:

— А точно надо тут своим становиться?

— Всенепременно, — подтвердил куратор. — На первых порах я тебя подстрахую, заодно с завсегдатаями перезнакомлю, но с началом учебного года буду вынужден на более перспективное направление переключиться.

«В три раза более перспективное?», — захотелось съязвить мне, памятуя о стремлении Альберта Павловича войти в некий клуб тридцать третьего румба, но вовремя прикусил язык. Правда, отвертеться от обязанности становиться завсегдатаем в «Одиннадцати метрах» всё же попробовал.

— А как же Иван?

— У него свой фронт работ, — отрезал Альберт Павлович и вздохнул. — Пётр, ты пойми: не в моих принципах нагружать людей бессмысленными заданиями или требовать от них жертвовать своим личным временем без всякой последующей отдачи. Я, конечно, могу просто приказать, но оглядись по сторонам и скажи, что ты видишь.

— Болельщиков? — предположил я.

Куратор закатил глаза.

— Нужных людей, Петенька. Нужных и полезных. Все они обеспечивают функционирование института на низовом уровне. Поверь, связи в этой среде серьёзно упростят тебе жизнь. Не говоря уже о том, что многие из этих «болельщиков» рано или поздно пойдут на повышение.

Я вздохнул, хлебнул пива и спросил:

— И что от меня требуется?

— Ничего особенного. Просто заводи знакомства и держи ушки на макушке. Для начала хватит и этого. Только определись с командой, за которую станешь болеть. Это момент принципиальный.

Следующий час я выслушивал наставления и краткие характеристики собравшихся, монотонно кивал, никак не выказывая горячего желания поскорее отсюда убраться. Даже принёс нам ещё по паре кружек пива, но Альберта Павловича такой покладистостью обмануть не сумел.

— Какие-то планы на сегодня? — спросил он, вытирая с губ пену носовым платком.

— У меня вообще-то и личная жизнь имеется! — с вызовом ответил я.

— Учись совмещать приятное с полезным, — спокойно произнёс в ответ куратор, огляделся и вздохнул: — Хотя кому я это говорю! С Юлией Сергеевной у тебя это прекрасно получалось без всяких советов. А здесь… Да уж, здесь с этим могут возникнуть сложности.

Замечание о госпоже Карпинской я пропустил мимо ушей, а вот со второй частью высказывания собеседника оказался всецело согласен, поскольку барышень и на стадионе, и в «Одиннадцати метрах» было откровенно немного и все они сопровождали кавалеров. Опять же мне до них дела нет, мне бы с Лией сегодня увидеться.

Болельщики понемногу начали расходиться, мы тоже допили пиво и стали продвигаться к выходу, вот только по пути Альберт Павлович то и дело останавливался перекинуться парой слов со знакомыми, а знал он тут, вне всякого сомнения, решительно всех. Меня даже потряхивать начало, но поскольку плюнуть на всё и уйти не имелось никакой возможности, оставалось упражняться в искусстве лицедейства и не выказывать раздражения.

«Ну же! Закругляйся!» — мысленно пришпорил я куратора, когда тот ввязался в обсуждение игры голкипера железнодорожников, и в этот самый момент в арку прошёл Иван Богомол.

Альберт Павлович заметил помощника одновременно со мной, его округлое лицо вмиг растеряло всю свою мягкость, но тут же вновь разгладилось.

— Идём, — коротко сказал куратор и поспешил навстречу коллеге, удивительно ловко лавируя меж точивших лясы болельщиков.

Я такой сноровкой похвастаться не мог и слегка отстал, нагнал старших товарищей уже на улице. Те решительно шагали к замершему поодаль от арки легковому автомобилю, судя по регистрационным номерам, числившемуся за институтом, и я ускорился, спросил:

— Свободен, надеюсь?

Не тут-то было!

— Едешь с нами, — отрывисто бросил Альберт Павлович, от благодушного настроения которого не осталось и следа.

Происходящее нравилось мне всё меньше и меньше, вот и не стал беспрекословно выполнять распоряжение куратора, раздражённо спросил:

— Куда и зачем?

— Тут недалеко, — подсказал Иван Богомол, распахивая заднюю дверцу автомобиля. — На Тридцатого июня.

Улица эта располагалась в непосредственной близости от главного корпуса РИИФС, но, хоть нам и было по пути, я предпочёл бы добраться до студгородка самостоятельно и потому повторил:

— Зачем?

Альберт Павлович наполнил лёгкие воздухом и закрыл глаза, потом медленно выдохнул и заявил:

— Опознаешь кое-кого.

Сердце у меня словно незримая рука сдавила. Никаких официальных учреждений на улице Тридцатого июня не располагалось, и, следовательно, от меня требовалось опознать не задержанного, а покойника. Кого-то из моих знакомых.

Кого?!

Именно этот вопрос я и выдавил из себя, страшась услышать ответ и одновременно не в состоянии мучиться всю дорогу неизвестностью. Ответ Альберта Павловича поставил всё с ног на голову.

— Предполагаемого Сомнуса, — огорошил меня куратор и рывком распахнул дверцу. — Всё, едем!

Я обошёл машину, забрался на заднее сиденье к Ивану, беззвучно ругнулся.

Сомнус! Один из самых разыскиваемых иностранных агентов, действующих в Новинске!

У меня был к нему личный счёт, и переживать из-за гибели этого выродка я точно не собирался, да только брать его следовало непременно живым. Брать и колоть, пусть даже мозги в студень превратятся! А убить при задержании — ну как же так?!

Я захлопнул дверцу, откинулся на спинку сиденья и прикрыл глаза.

Что ж — поехали…