Перестрелка, не слишком интенсивная и до того, окончательно сошла на нет уже минут через десять, но ещё даже до её завершения Лизавета убежала проверить вторую часть группы. Там она и запропала, хоть и обещала сразу вернуться обратно.

Ну а потом случилось много всего. Сначала послышался гул авиационных моторов и в небо с нашего берега взмыли красные и жёлтые сигнальные ракеты, а следом берег противоположный расчертили всполохи разрывов. Затем подкрепление прибыло и по земле. Одна группа высадилась на лысой горе, где приземлились и мы, другую забросили в тыл противнику, но к этому времени диверсанты уже отошли, и парашютистов отрядили на прочёсывание окрестностей и организацию преследования.

Всё это я узнал уже в дирижабле, и не могу сказать, будто новости вызвали живой интерес. В левом ухе так и продолжало мерзко звенеть, ладно хоть зрение восстановилось полностью и щепки из загривка вынули, заноз под кожей не осталось. Легко отделался. Наш снайпер нарвался на пулемётную очередь почти в самом начале стычки, а лейтенанту прострелили лёгкое уже под конец столкновения. Первый погиб на месте, второй непременно отправился бы следом, не успей вмешаться Лизавета Хорь. Алтын — и тот заработал шрам от осколка, ну а мне было просто тошно, будто через валики для отжима белья пропустили. Все силы отжали, ничего не осталось.

В дирижабле лежал в лёжку, даже толком в иллюминаторы не поглазел. Мог, конечно, просто не хотелось. Настроение окончательно и бесповоротно испортил предполётный инструктаж. И вроде ничего такого щеголеватый старший агент контрольно-ревизионного дивизиона с парой угольников на шевроне не потребовал — лишь помалкивать о случившемся и в особенности — позабыть о странной ноше диверсантов, но чуть слёзы на глаза не навернулись. Такое впечатление — победу украли. И это после всего пережитого!

Э-эх…

Но подписал, конечно же, все бумаги, проявил благоразумие. И плетью обуха не перешибить, и какая-никакая сознательность имеется. Не на пустом же месте такую секретность разводят, в самом деле.

— Рядовой Голыш погиб при десантировании, у него не раскрылся парашют. Остальной группе пришлось переправляться вплавь, так вы заработали переохлаждение. У лейтенанта острое воспаление лёгких. Всё ясно?

Что я мог на это ответить? Сказал:

— Так точно.

— Если кто-то станет проявлять излишнее любопытство или демонстрировать странную осведомлённость, сразу же сообщай непосредственно в контрольно-ревизионный отдел по месту службы. Ясно?

— Да.

На этом инструктаж и подошёл к концу. Остаток пути я продремал, а с аэродрома нас на карете скорой помощи увезли прямиком в госпиталь. Там первым делом отправили под душ, а взамен перепачканной сосновой смолой и кровью формы вручили больничную пижаму. В столовую идти не пришлось, обед принесли в палату, ещё выдали каких-то микстур. Как сказали, общеукрепляющих, но судя по тому, что почти моментально я уснул и продрых до самого вечера, без успокоительного дело тоже не обошлось.

Помещённый со мной в одну палату Алтын весь изнылся, требуя отпустить его в расположение егерей, я же в общежитие вовсе не рвался. Так до сих пор и ощущал противную слабость, а тут хоть из койки не придётся лишний раз вставать, чтобы до столовой дойти.

— Видел, какая винтовка у лейтенанта была? — спросил вдруг Алтын, чем поразил до глубины души, поскольку до того меня старательно игнорировал.

Я воззрился на егеря с нескрываемым удивлением, но всё же выдавил из себя:

— Угу.

— Автоматическая под нихонский патрон! Очередями так и шпарит! — поведал егерь, немного помолчал и полюбопытствовал: — Ты скольких убил?

Общаться с ним нисколько не хотелось, вот я и ответил кривой ухмылкой:

— В смысле — убил? Мы сутки в болоте просидели, забыл?

Алтын презрительно скривился.

— Мудак! — зло ругнулся он, затем добавил: — Хреново вы нас прикрывали, вот что я тебе скажу. Дерьмо ты, а не пулемётчик.

Ну да, ну да — умения заводить друзей у меня не отнять.

Я промолчал, не стал ввязываться в перебранку. Задумался — а действительно, сколько человек на моём счету? Не на совести, именно — на счету. По всему выходило, что двое: молоденький оператор и диверсант, зашибленный валуном. Ну и, наверное, кого-то на том берегу зацепил. Только это без гарантии: и стрелял чуть ли не наугад, и выставить противопульную защиту противник мог, особенно поначалу.

Да и неважно это, на самом деле. Главное, что приказ я исполнил от и до. А что к нам в тыл зашли и пришлось свои шкуры спасать, а не стрелков давить, так тут ничего не попишешь. Вообще повезло, что живы остались.

Думал об этом без былого надрыва, как-то совсем уж отстранённо; точно успокоительное скормили во избежание нервных срывов.

Время от времени к нам заглядывали медсёстры и справлялись о самочувствии, а перед ужином заявилась пара реабилитологов — не студентов-первокурсников и даже не интернов, это были дядьки в возрасте. Нас они размяли на совесть и не только размяли, но ещё и подстегнули регенерационные процессы сверхъестественным воздействием. У меня разом звенеть в ухе перестало, двойную порцию смолотил без остатка.

А уже ближе к девяти навестила Лизавета Наумовна.

— Петя, ты чего разлёгся? — возмутилась она. — У тебя сеанс терапии по расписанию!

— Сегодня? — опешил я.

— Ну не завтра же! И так вчера пропустил!

Пришлось садиться на кровати и совать ноги в больничные тапочки. Встал, переждал лёгкое головокружение и неспешно двинулся вслед за Лизаветой, про себя отметив, что белый халат идёт ей несравненно больше военной формы. Впрочем, всякие глупости занимали меня недолго — пока перешёл из одного больничного крыла в другое, весь упрел.

В тридцать седьмом кабинете поджидал сюрприз. Елизавета Наумовна сразу отправила в процедурную и велела лезть в ванну с грязью, всё столь же мерзкой на вид и ничуть не менее противно-липкой, чем прежде.

— У тебя шок, — пояснила врач.

— А не контузия разве?

— И контузия — тоже. Но основное — это спазм энергетических каналов. Такое бывает, когда операторов выбивает из резонанса или резко обнуляется набранный потенциал. А уж при столкновении с негативами случается сплошь и рядом.

— Я и сам негатив, — напомнил я.

— Негативы страдают от шока точно так же, как и остальные. Это палка о двух концах.

При воспоминании об ударе остатков разрушенной энергетической конструкции невольно поёжился. Немудрено было шок заработать, так тряхнуло!

Лизавета принялась закатывать рукава халата, её предплечья оказались покрыты чёрными отметинами синяков и багряными ссадинами и кровоподтёками.

— Вы сами-то в порядке?

— Это была крепкая лошадь, — ответила врач явно какой-то незнакомой мне цитатой и потребовала: — Лезь в ванну!

Покидать процедурную Лизавета определённо не собиралась, и под её насмешливым взглядом я отвернулся, стянул рубаху и снял штаны. Меня зазнобило, поспешил ступить в тёплую липкую грязь и сесть, погрузившись в неё по пояс. После ухватился руками за края ванны и осторожно лёг, оставив торчать из непонятной жижи одну только голову.

О-ох, хорошо…

Отступил озноб, разом расслабились мышцы, даже стало легче дышать, а потом Лизавета велела откинуться и поддержала меня, подведя под затылок ладони.

— Расслабься!

Я попытался и обнаружил, что потерял вес. Выталкивающая сила компенсировала силу тяжести, и тело зависло в целебной жиже, не касаясь стенок ванны.

— Ты очень спокоен для семнадцатилетнего юноши, который впервые убил человека, — заметила вдруг Лизавета. — Это меня тревожит.

Некстати вспомнилось, как скрючило после удара паренька-диверсанта, как округлились его глаза и распахнулся рот, выплеснулась едва не закипевшая под напором сверхсилы кровь. Я едва не упустил чувство невесомости, и лишь поддержка собеседницы помогла удержать лицо над поверхностью грязи, не уйти в неё с головой.

— Просто не привык выставлять напоказ свои чувства, — заявил я, понемногу успокаиваясь. — Только и всего.

— В том-то и дело, Петя. В том-то всё и дело. Шок проявляется по-разному, кого-то такой груз может и сломать.

Сломать? Убийство диверсанта, который едва не отправил на тот свет меня самого?

Начал разбирать нервный смех, ладно хоть ещё вовремя с ним совладал.

— А как же вы? — перешёл в наступление сам. — Не слишком ли вы спокойны для того, кто впервые убил человека?

— Мне не семнадцать.

— У меня день рождения третьего числа!

— Семнадцать, восемнадцать — ты же понимаешь, что разницы тут никакой? И потом — с чего ты взял, что прежде мне не приходилось брать на душу грех смертоубийства? — невесело улыбнулась Лизавета Наумовна и многозначительно добавила: — Честно говоря, насчёт тебя у меня такой уверенности вовсе нет.

Дрогнул я слишком явственно, чтобы это осталось незамеченным. Просто не ожидал подвоха, очень уж расслабляюще действовали тепло и невесомость. Убаюкивающе даже.

Придерживавшая меня дамочка негромко рассмеялась, а после попросила:

— Нет-нет, ничего не говори. Флёр таинственности мне ещё нравится, а вот плохие мальчики уже нет. Это, видишь ли, возрастное. Я уже говорила.

Я через силу улыбнулся и последовал разумному совету, промолчал.

— И ты напрасно требовал поднять руки, — заявила врач. — Это было глупо.

— Нужно было просто пальнуть в затылок? — спросил я после долгой паузы.

— Да, — подтвердила Хорь. — Именно так.

Я припомнил упругий толчок воздуха и в щепки разлетевшийся пень, судорожно сглотнул. И сам ведь расплескаться мог, никакая сопротивляемость бы не спасла. Да, всё верно. Надо было стрелять.

Лизавета сместилась в сторону и начала поддерживать мой затылок лишь одной рукой, а другой повела по схеме энергетического канала. Ключица, сердце, солнечное сплетение, пупок. Пальцы легко скользили по коже, и хоть не ощущал ровным счётом никакого сверхъестественного воздействия, внутри что-то ломалось, сминалось и расслаблялось, возвращалось к некоей устоявшейся норме, будто забитая мышца при массаже.

Эти изменения и ощущения были… приятны. Даже слишком приятны, и оставалось лишь порадоваться непрозрачности коричнево-бурой грязи. Сейчас это было чрезвычайно кстати.

Выписали меня на следующий день уже ближе к обеду. С утра снова заявились реабилитологи, затем прошёл несколько обследований, результаты которых медиков вполне удовлетворили, да я и сам чувствовал себя несравненно лучше прежнего. Пожалуй, с момента инициации такого подъёма сил не испытывал. Два дня подряд без тренировок — подобного и не случалось, наверное, даже.

Форму и бельё выдали новые, куртка и сапоги под замену не попали, их хорошенько вычистили. Табельный пистолет забрал в комнате охраны, сразу зарядил его и сунул в кобуру. Помимо снятых с шевронов эмблем автобронетанкового дивизиона вручили справку и медицинское предписание, их следовало сдать в канцелярию батальона. Первая подтверждала моё нахождение в стационаре, второе запрещало до конца недели поездки за двадцать пятый километр. Диагноз был написан почерком редкой неразборчивости, не иначе, речь шла о том самом спазме энергетических каналов.

Вот так сразу топать в расположение я не стал, для начала заглянул в столовую, а уже на выходе из неё наткнулся на учебное отделение комендатуры.

Боря Остроух стоял ко мне спиной и вещал сослуживцам, активно жестикулируя руками.

— Их ветром на болото снесло, так этот придурок умудрился на единственном дереве повиснуть. Его час потом снимали!

Речь точно шла обо мне: то ли приукрасил нашу легенду Алтын, то ли кто-то целенаправленно занялся распространением слухов, но внутри всё так и закипело. Да ещё Боря обернулся и указал на меня пальцем.

— Да, вон, сами посмотрите — у него вся рожа о ветки расцарапана!

На лице подживали отметины от каменной крошки, захотелось выпалить об этом, рассказать о перестрелке и полюбоваться отвисшими челюстями, но сумел вовремя задавать неуместный порыв. Нельзя. Да и незачем, если разобраться.

— У тебя-то самого сколько прыжков, толстозадый? — с гаденькой ухмылкой поинтересовался я вместо этого. — Ноль? Да ты, брат, эксперт!

Вот тут Борю и перекорёжило почище моего. Он даже кулаки стиснул и набычился, но драку затевать не решился. Не совсем дурак всё же. Поумнее Казимира — так уж точно.

Федя Маленский придержал его за руку и с небрежной ленцой произнёс:

— Мы тут подумали: надо нам тренировочный бой организовать. Ты и я. Что скажешь?

Предложение меня неприятно покоробило, прекрасно ведь отдавал себе отчёт, что в драке один на один ничего Феде противопоставить не смогу, а все разговоры о тренировочном бое только разговоры и есть.

— Не интересует, — коротко бросил я, не став вдаваться в детали.

— Испугался? — подначил меня Маленский.

Приобнявшая его Маша Медник радостно улыбнулась.

— А ты сомневался? Я всегда знала, что он тебя боится.

Стоило бы уйти, но я не сдержался и с усмешкой выдал:

— Да у тебя талант, Мария! В ясновидящие не пробовалась?

Вот тут напрягся и Федя; шпилька в адрес подружки заставила его нахмуриться и ссутулиться больше обычного, и я медлить не стал, зашагал прочь. Как-то после всех недавних событий конфликт с бывшими сослуживцами перестал казаться сколь бы то ни было значимым. Будто перерос и его, и их самих. А на смешки за спиной — плевать!

Первым делом я заглянул в канцелярию батальона и сдал документы, оттуда двинулся в расположение мотоциклетного взвода. Только зашёл в дежурку, и сержант Козодой поднялся из-за стола и принялся аплодировать.

— А вот и наш парашютист! Браво! Браво!

В словах сквозила недобрая ирония, и это неприятно покоробило.

— Ага, он там в лесу баклуши бил, а нам тут — отдувайся! — поддержал командира отделения Иван Черепица и раздражённо передёрнул плечами. — Молодец, чё!

Вновь захотелось рубануть правду-матку, и вновь я сдержался, лишь нейтрально обронил:

— Так я две недели к Эпицентру каждый день катался, а не только в свою смену. Неужто на отдых в лесу не заработал?

— Петь, да не ерепенься ты! — рассмеялся Вова-футболист. — Они просто бесятся, что тебя после той истории от поездок в Новинск отстранили, а у меня выездная игра, вот и нужно будет кому-то из них мотоцикл перегонять. Грузовик-то не выделят больше, по старинке придётся, своим ходом. Страдают!

Захар Козодой кинул на подчинённого недобрый взгляд, потёр горбинку носа и махнул рукой.

— Ладно, Петя, проехали! — Он уселся за стол и спросил: — Говорят, вас при десантировании в болото унесло?

— Было дело, — кивнул я и указал на лицо. — Вон, о кусты расцарапало. И ещё мы слишком долго вблизи Эпицентра пробыли, теперь раньше понедельника мне туда нельзя.

— Да звонили уже из канцелярии, — поморщился сержант. — Сегодня в дежурной смене посидишь, завтра-послезавтра в свободный патруль на трассу тебя поставлю, а в воскресенье опять дежурить будешь. У нас с этими учениями и так все графики псу под хвост отправились, а тут ещё усиление это! Некого больше поставить, не взыщи.

Конфликт с командиром отделения для меня ничем хорошим закончиться не мог — да и чем бы я ещё занялся, на Кордоне сидючи? — поэтому развёл руками.

— Да я с пониманием. Отработаю.

Пристальный взгляд чёрных глаз явственно оттаял, и Захар Козодой заявил:

— Ты это, короче, к лейтенанту загляни. Вызывал.

Я дошёл до кабинета взводного, заглянул в распахнутую настежь дверь.

— Вызывали, господин лейтенант?

— О, Линь! Заходи! — Игорь Лысуха отодвинул на край стола гранёный стакан, но тут же предложил: — Чай будешь? Наливай!

Я отказываться не стал, уселся на стул для посетителей и выжидающе уставился на командира. Тот принялся расспрашивать о ночной выброске — вроде как желал составить собственное мнение на этот счёт, — но в подробности особо не вникал и долго не промурыжил, а под конец беседы вытащил из верхнего ящика стола небольшую коробочку и карточку удостоверения.

— Поздравляю!

В картонной коробочке обнаружился нагрудный знак «Отличник-парашютист» в форме вытянутого вниз ромба, на синем фоне которого был изображён белый купол со стропами и маленькая фигурка десантника под ним. От тех, что выдавались в секциях, его отличала шедшая поверху аббревиатура «ОНКОР».

— Уверен, со временем и «Отличного мотоциклиста» получишь, — заявил Игорь Лысуха. — Так держать!

Я поблагодарил лейтенанта и спустился в раздевалку, где убрал в шкафчик куртку, заодно и переобулся, а помимо латунной эмблемы автобронетанкового дивизиона нацепил на гимнастёрку и нагрудный знак.

Захар Козодой при моём возвращении в дежурку даже глаза закатил.

— Парашютист!

— Петя Парашют! — подхватил его Иван Черепица.

Вова только руками развёл.

— Вот тебе позывной и определили.

Я и не подумал протестовать против нового прозвища, уселся у окна и раскрыл прихваченное из шкафчика учебное пособие. Увы, толком вникнуть в сложные схемы не вышло. Сначала пришлось в красках живописать свои выдуманные злоключения, а потом началась нескончаемая беготня. В отличие от прошлых дежурств, приходилось то и дело срываться с места, скатываться по спусковому столбу на первый этаж и мчать на доставку какой-нибудь срочной депеши. Ивана и Вову тоже привлекали к развозу посланий, а затем последнего и вовсе услали в Новинск, так что зачастую на посту оставался один сержант.

Но хоть отвлёкся и развеялся. На мотоцикле по узеньким улочкам гнать — это не в книгу пялиться, и захочешь самокопанием заняться — ничего не выйдет. Грузовики, телеги, пешеходы, мальчишки, футбольные мячи и собаки имели склонность появляться на пути с пугающей внезапностью; стоило бы даже внутренний потенциал набрать, но решил лишний раз сегодня не напрягаться. Ещё не хватало очередной спазм энергетических каналов заработать.

В итоге вымотался так, что даже на тренировку с превеликой охотой отправился. Николай Тарасович посмотрел-посмотрел, нахмурил сросшиеся над переносицей брови, да и отправил меня разминаться и тянуть связки. Этим и занимался всё то время, пока остальные отрабатывали удары, блоки, броски и подсечки.

На меня косились и наверняка обсуждали, а Боря отпускал глупые шуточки совершенно точно, без всяких наверняка, мне же было на это плевать. Я контролировал дыхание и пытался совместить разминку с медитацией — одновременно тянуть связки и прогонять через себя волны сверхсилы, концентрировать её в нужных местах, разогревать мышцы и прорабатывать энергетические каналы, затем и вовсе запустил алхимическую печь. Враз покрылся испариной, но зато и никакой ломоты в теле не осталось — почувствовал себя заново родившимся.

Матвей Пахота какое-то время следил за мной, а в конце занятия подошёл и спросил:

— Ты чего это тут, а?

Я пояснил, и здоровяк кивнул.

— Надо будет попробовать, а то мастер ругается, что я деревянный.

Подошёл и Боря Остроух.

— И охота тебе с этим слабаком общаться? — осклабился он и собрался было хлопнуть Матвея по плечу, но перехватил его взгляд и стушевался, отошёл.

Тогда громила спросил:

— Чего не сломаешь его?

— На гауптвахту не хочу загреметь.

— И то верно.

Взмокшие курсанты тяжело отдувались после тренировки, новобранцы-десантники выглядели ничуть не лучше. Прапорщик отпустил большую их часть, велев задержаться на площадке лишь операторам, начал обучать прыжкам в длину, но не простым, а с задействованием сверхсилы, правильному приземлению и гашению движения перекатом. Ну а учебное отделение комендатуры взял в оборот Трофим Фёдорович, заявившийся на спортивную площадку с початой бутылкой вина.

Подвыпившим инструктор нисколько не выглядел, да и вместилище зелёного змия оказалось лишь учебным пособием.

— Тема сегодняшнего занятия — давление! — заявил дядька курсантам, потом глянул на меня. — Линь, тебе особое приглашение требуется?

Я мигом подскочил с земли и присоединился к бывшим сослуживцам.

— Так вот — давление… — Трофим Фёдорович поднял руку с бутылкой, и деревянная пробка с негромким хлопком выскочила из горлышка, подлетела на метр и упала на песок. — Кто скажет, почему это произошло?

— Вы повысили давление внутри бутылки, — первым высказал предположение Миша Попович. — Оно стало выше атмосферного настолько, что сумело преодолеть всемирное тяготение и силу трения краёв пробки о внутренние стенки горлышка.

— Именно! — подтвердил инструктор. — Обычно давление — лишь производная других сил. Мы же будем работать с ним напрямую. Зачастую это куда действенней, нежели тратить энергию на то, чтобы в итоге получить на выходе всё тот же эффект увеличения или уменьшения давления. — Он оглядел всех и спросил: — Внутри людей тоже есть давление, знаете об этом? Вопрос: зачем тратить на уничтожение противника килоджоули, если достаточно пережать один-единственный сосуд в мозгу?

Я точно знал, что никто из присутствующих попросту не способен на столь ювелирное вмешательство, но благоразумно промолчал, не желая привлекать к себе внимания.

— Проще сразу голову взорвать, — проворчал Василь.

— За счёт повышения внутричерепного давления, — добавил Миша.

— Хорош уже умничать, Нигилист! — одёрнул его кто-то из приятелей-пролетариев.

— Пасть захлопни, «пёс»! — тут же рыкнул в ответ Прохор — парень крепкий и, наверное, не самый глупый, раз так близко сошёлся с умником Мишей.

Разгореться перебранке помешал старшина Дыба. Ему даже до рукоприкладства опускаться не пришлось, только поднялся с лавочки, и вмиг наступила тишина. Командир учебного отделения выразительно поглядел на Федю Маленского, но при всех делать выволочку заместителю не стал и вернулся на место.

— Даже разрушить головной мозг таким образом не так уж и легко, — продолжил Трофим Фёдорович, когда вновь наступила тишина. — Во-первых, требуется очень точная фокусировка, всякое движение жертвы приведёт к смещению точки приложения сил. Во-вторых, любой оператор обладает определённой сопротивляемостью энергетическому воздействию, и преодолеть его далеко не столь просто. Скорее уж человек ощутит хлопок по лбу, а его голова останется цела.

— Зачем тогда нам вообще сдалось это давление? — необдуманно подал голос Илья Полушка и тут же уселся на задницу, недоумённо захлопав глазами.

— Утомил, — раздражённо поморщился инструктор. — Повторяю уже в сотый, наверное, раз: если вы не обучены чем-то управлять, то и защититься от такого воздействия не сможете! Даже не поймёте, что именно расплющило в блин вашего товарища и вот-вот расплющит вас! Да поднимайся ты уже! Хватит рассиживаться!

Илья встал с земли и вернулся в строй, потирая отбитый зад. Ну а потом нас начали натаскивать на оперирование давлением, и я не понял из достаточно подробных объяснений ровным счётом ничего. Матвей Пахота — и тот кое-какие успехи демонстрировал, а мне даже пробку из бутылки выбить не удалось.

— Завтра пособие выдам, — заявил в итоге Трофим Фёдорович. — Как у тебя, кстати, с искровым разрядом дела обстоят?

— Отрабатываю.

— А с заземлением?

Я досадливо поморщился.

— Не особо. Я пособие до дыр зачитал, а всё равно понять не могу, в чём дело, — просто полноценно отгородиться не получается.

— А чего ты хотел? — фыркнул инструктор. — Тем брошюрам сто лет в обед! Наука давно вперёд шагнула. Тебе бы в институтскую библиотеку записаться… Ну да ладно, пороюсь в запасах — глядишь, ещё что-нибудь полезное найдётся. Всё, на сегодня свободен. Иди-иди! У меня от твоей кислой физиономии аж скулы сводит.

Но покидать площадку я не стал и уселся на лавочку в ожидании окончания занятия. Нет, никакого удовольствия лицезрение достижений бывших сослуживцев мне не доставляло, просто хотел перекинуться кое с кем парой слов. Ну а кое-кто вознамерился перекинуться парой слов со мной.

Дыба вдруг покинул своё место и сел рядом.

— Ты вообще собираешься отношения с сослуживцами налаживать? — спросил старшина.

«С бывшими сослуживцами», — стоило бы поправить его, но особого смысла в этом я не видел, поэтому неопределённо пожал плечами и сказал:

— Если не брать в расчёт двух человек, у меня прекрасные отношения с сослуживцами, замечательные просто.

— Трёх человек, Линь. И один из них мёртв, что всё предельно осложняет.

Переживать на этот счёт было поздно, и я промолчал.

— Так собираешься или нет? — пристал будто банный лист старшина.

— Не понимаю пока, как это можно сделать. С Остроухом я, допустим, поладить хоть сегодня сумею. А Маленский объективно сильнее, его поломать пока не смогу.

Дыба скривил уголок рта, дав понять, что оценил шутку, и заявил:

— Пойми один простой факт: если б у тебя действительно были нормальные отношения с остальными, никто бы на тебя косо посмотреть и не подумал. Вообще никто. — Он вздохнул и спросил: — Думаешь, не придётся возвращаться?

— Думаю, не придётся. Кадровый голод, ага.

Старшина хлопнул себя ладонями по коленям.

— Блажен, кто верует!

Он поднялся и отошёл, а меня окликнул закончивший тренировку Поликарп:

— Петя, ужинать идёшь?

— Нет! Позже!

Ну а там и занятие к концу подошло. Василь с Варей поздравили с получением значка, остальные тоже поглядели — кто с интересом, а кто и с завистью. Ну — так показалось. Дальше все начали расходиться, и я нагнал Поповича, придержал его за руку.

— Миша, можно тебя на пару слов? — Шагавший рядом Прохор напрягся, и пришлось пояснить причину своего интереса: — Миш, ты в теории лучше всех разбираешься, можешь с техникой заземления помочь?

Попович глянул с прищуром и заявил:

— Я за академический час консультаций три рубля беру. Тебе полтинник скину. Устраивает?

Первым порывом было оскорбиться и послать его куда подальше, но переборол себя, прикусил язык. Если уж на то пошло, я Нигилисту не сват и не брат, мы даже не приятельствовали, так с чего бы ему на меня своё свободное время тратить? Его у курсантов не так уж и много.

— Идёт, — сказал я и задумался, где мы можем спокойно поговорить, но с этим помог сам Миша.

— Давай в буфете при библиотеке через пятнадцать минут встретимся. Ещё в казарму заскочить надо, а позже я уже не смогу — ужинать пойдём.

— Договорились.

Предложенный вариант меня всецело устроил. Пусть самому и не было нужды переодеваться, полагаться исключительно на память не хотелось, вот я и завернул по пути в магазинчик с канцелярскими принадлежностями, купил там карандаш и пару тетрадей. И даже так в буфет пришёл первым, успел обменяться кивками с завсегдатаями, найти свободный столик и заказать чай и вазочку почти несладкого галетного печенья. Когда появился Миша, я помаячил ему рукой, выложил на стол два с полтиной и предложил угощаться чаем.

— Если нужен сахар, спроси у буфетчика, — предупредил я, сделав осторожный глоток горячего терпкого напитка.

Бывший сослуживец покачал головой — как видно, уже успел ознакомиться со здешними порядками, — и спросил:

— Часто сюда заходишь?

— Бывает, — уклончиво ответил я, открыл тетрадь и накидал на листе нечто, отдалённо напоминавшее схемы одно- и двухконтурного заземления. — Вот смотри: я знаю два варианта этой техники, но в первом случае идёт пробой на внутренний потенциал, а во втором получается нестабильной внешняя защита.

Миша развернул к себе тетрадь, присмотрелся к моей мазне и пожал плечами.

— Ну и нормально. Абсолютной защиты не существует.

Ответ меня нисколько не устроил, поскольку двух рублей пятидесяти копеек он точно не стоил. Но вот так в лоб заявлять об этом не стал, попытался объяснить, чего именно хочу, на пальцах.

— Мне надо полностью изолировать внутренний потенциал от входящего потока и при этом обеспечить сброс излишков энергии вовне. Такое вообще возможно?

Миша задумчиво покачал головой.

— Наверное. Не знаю. И какая-то у тебя совсем уж схема архаичная, — заявил он и принялся черкаться на листке. — Один контур никто давно не применяет, только два. И они должны быть связаны друг с другом не напрямую, а через буферы. Нас именно такой технике учат. Есть ещё активное заземление, там на защиту весь приток сверхсилы уходит, его ещё не изучали пока. Если хочешь, могу покопаться в библиотеке. А три контура, как ты предлагаешь, точно не удержать — разве только в медитации. Проще сразу энергетическую конструкцию сделать.

Я хмыкнул и присмотрелся к исправленному рисунку.

— Давай так: сегодня объяснишь, как вы двухконтурную схему ставите, а потом уже активную защиту распишешь. Идёт?

— Тогда с тебя пять рублей аванса, — выставил условие Миша. — В эту цену входит два урока, иначе просто время тратить на библиотеку смысла нет.

Возникло подозрение, что курсант вешает мне лапшу на уши, и вот так сразу я выкладывать деньги на стол не пожелал.

— Если сегодня хоть что-то из твоих объяснений пойму, за авансом дело не станет.

Миша взглянул на висевшие у входа часы, хрустнул костяшками сцепленных пальцев и улыбнулся.

— Тогда приступим!

Большую часть сорока пяти минут он втолковывал принцип создания перемычек между внешним и внутренним контурами заземления и механизм их моментального отсечения в случае некоего предельного внешнего воздействия. Техника оказалась не слишком-то и сложной, требовалось только отработать её на практике, но при наполнении потенциала энергией в противофазе работать с нормальной она возможности не давала. Тут было над чем поломать голову, благо Миша накидал несколько небезынтересных идей.

Расстались мы вполне довольными друг другом; я — так уж точно. Может, и ещё бы посидели, но начало поджимать время, и рванул я в госпиталь со всех ног, не трусцой даже, а в хорошем темпе, благо бежать было не слишком далеко. Вахтёру растрёпанный вид не глянулся, и он не преминул попенять на бестолковость нынешней молодёжи, которая никуда вовремя прийти не может, потом только вписал фамилию в журнал посетителей и позволил проходить.

Ну а дальше в меня тыкали иголками и выправляли энергетические каналы. С болезненными ощущениями я к этому времени уже свыкся и не скрипел зубами, давя всхлипы, поэтому обсудил технику заземления ещё и с Лизаветой Наумовной. И не впустую, та внимательно выслушала меня и посоветовала не ограничиваться лишь одним исходящим каналом, а пробовать вариацию со множественными выходами.

— Это сложнее, — предупредила она, проворачивая что-то нематериальное внутри меня не иглой, а усилием воли, — и не сильно эффективней, если сравнивать голые джоули, но риск спазмов с этой вариацией куда ниже. С твоим анамнезом подобного шока лучше избегать. Эта уязвимость — твоё слабое место.

«Это чьё угодно слабое место», — едва не сорвался с языка остроумный ответ, но вовремя опомнился и промолчал. Это мои, а не кого угодно энергетические каналы сейчас пытаются собрать в единое целое. Это меня, а не кого угодно утыкали иголками. И проблемы с фокусировкой и стабильностью тоже не чьи-то, а исключительно мои.

Но — ерунда. Всё решаемо. Справлюсь!

В конце концов, превратили в поджаренный фарш отнюдь не мои внутренности. Нет, это сделал я. Я остался жив, а кто-то — нет. Это дорогого стоит.

После терапии я с превеликим удовольствием смолотил двойную порцию и вернулся в общежитие всецело довольный жизнью. Вова валялся на кровати в трико и майке и негромко посапывал, на груди его лежал раскрытый журнал «Физкультура и спорт»; сон сморил моего соседа за чтением статьи о республиканском футбольном первенстве.

Я усмехнулся и будить его пока что повременил, взял с кровати брошенные туда ещё позавчера штаны, встряхнул, расправил и сразу вспомнил о заточке. Точнее — о своём желании избавиться от этой корявой поделки, вот и сунул руку в боковой карман. Тот оказался пуст — за исключением проткнутой расплющенным остриём гвоздя дырочки там не оказалось решительно ничего.

Но выпасть заточка точно не могла, отверстие было для этого слишком мало, и я проверил другой карман, затем перетряхнул одеяло и — ничего не нашёл.

Невесть с чего сделалось не по себе. Я всегда таскал заточку в кармане и попросту не мог забыть её в расположении мотоциклетного взвода. Точно оставил в кармане, не подумав в суете срочных сборов прихватить с собой, и вот — она пропала.

Что за ерунда?!

Первой мыслью было растолкать соседа, но опомнился, будить его не стал. Вот кому нет никакого дела до моих вещей, так это Вове.

Но тогда — кто? Кто пошарил по карманам? Кто взял заточку и зачем?

Неужто устроил негласный обыск дознаватель Друза? Но если так, на кой чёрт ему понадобилась эта железяка? Я ведь не бил ею Казимира! На ней не могло остаться никаких следов! Если только… Проклятье! Если только обмотку не обрызгало кровью, когда та хлынула из рта Мышека!

У меня голова кругом пошла, даже на койку опустился. Стиснул ладонями виски, постарался успокоиться и хорошенько всё обдумать.

Пусть так! Пусть так! На шнуре кровь Казимира, заточка у дознавателя.

И чем мне это грозит? Мало ли чья там может быть кровь? Хотя бы даже и моя?

И даже совпадение группы на косвенную улику не потянет. Разве что она совсем уж редкая, например, четвёртая с отрицательным резусом. Могло такое быть?

Я вскочил и едва совладал с паникой, заставил себя задышать размеренно и ровно. У меня не было никаких идей, как поступить и что предпринять, а значит, следовало обратиться за помощью к тому, кто сможет дать дельный совет. Пусть поднимут на смех и обзовут дураком, зато спать буду спокойно.

И потом — а ну как опасения отнюдь не беспочвенны?

Я вышел из комнаты и аккуратно прикрыл за собой дверь, немного поколебался и покинул общежитие через чёрный ход. И так же по задней лестнице поднялся на второй этаж дома, в котором проживали медики.

Ибо — конспирация! Ещё только не хватало кому-нибудь из местных обитателей на глаза попасться!

Впрочем, объяснение на этот случай я заготовил заранее. Если припрёт, об Ольге, конечно же, умолчу, скажу, что пришёл пригласить на танцы Валентину. А почему нет? Она барышня видная, в такое точно поверят. Наверняка и до меня к ней молодые люди с подобными намерениями захаживали. И пусть даже ассистент Звонаря впоследствии узнает и зуб заимеет, уж переживу его неудовольствие как-нибудь. Нестрашно! Это — нестрашно.

Стучать не пришлось — дверь в блок на две комнаты оказалась не заперта, прямо с лестницы в крохотную прихожую и скользнул. Сердце забилось с такой лихорадочной частотой, словно не по делу пришёл, а и в самом деле фигуристую медсестру на свидание пригласить собирался или даже в замочную скважину за ней подглядывать. А уж когда заметил полоску света между косяком и неплотно прикрытой дверью комнаты Ольги Мороз, и вовсе всего перетряхнуло.

Дверь — приоткрыта! Приоткрыта дверь!

Значит ли, что к ней в гости заглянула Валя? Если так, то придётся объясняться, юлить и врать, а в этом я был откровенно не силён, вот и замер на месте, прислушался. Но — тишина. Никаких отзвуков голосов, только где-то у соседей радиоприёмник неразборчиво бубнит. Увы, тишина — это палка о двух концах: постучу, и услышит не только Оля; запросто может и Валя в коридор выглянуть. Как-то об этом раньше не подумал.

И что делать? Развернуться и убраться несолоно хлебавши? Поскрестись? А если Оля не одна? Если она с мужчиной? Как это будет выглядеть? Просто войти и заявить, что искал Валю, если в комнате окажется кто-то ещё? А если там именно Валя?

Что делать — не знаю. Просто не понимаю, как правильно поступить. Но одно несомненно: стоять здесь и ждать у моря погоды — нельзя. Никак нельзя.

Я переборол неуверенность и подступил к чуть приоткрытой двери, в самый последний миг отдёрнул от неё руку и заглянул в щель. Не поверил глазам, навалился на дверное полотно и разом осознал, что все страхи и душевные метания не стоили и выеденного яйца: Оля была в комнате совершенно одна; в своём куцем халатике она лежала на коврике, а из груди торчала рукоять моей заточки. Обмотку узнал сразу, а ещё машинально и отстранённо отметил, что клинок загнали под левую грудь, точно в сердце.

Вот дерьмо!

Здравый смыл вопил в голове дурным голосом: «беги! беги! беги!», но вместо этого я переступил через порог и прикрыл за собой дверь, запер её на задвижку и плюхнулся на табурет, да так и просидел никак не меньше пяти минут. И дело было вовсе не только в ватной слабости ног и головокружении, просто некуда было бежать. Не убежать, не спрятаться. Только не после такого.

Мои отпечатки в комнате остались ещё с прошлого визита, а заточку и вовсе опознают в пять минут. На Кордоне я один такой оригинал, у остальных с головой всё в порядке. Как только обнаружат тело, так за мной и придут. И всё — амба!

Нет! Я, конечно, смогу настоять на допросе с использованием спецпрепарата и доказать свою невиновность, но тогда неминуемо всплывёт тема убийства Казимира; волей-неволей в нём сознаюсь. Шах и мат. Не вывернуться.

Так стоит ли шило на мыло менять? Тем более что этого убийства я не совершал, а ну как отбрехаться получится?

Пока отступала слабость и как-то очень уж лениво крутились в голове нелёгкие раздумья, я не переставал обшаривать взглядом комнату. Заправленная кровать, маленький столик с лампой, шкаф, коврик, труп.

При взгляде на безжизненное тело начало мутить, и я размерено задышал, заставил себя погрузиться в лёгкий транс, очистить сознание от паники и страха. Не могу сказать, будто окончательно успокоился, но какая-никакая ясность мысли всё же вернулась.

Смогут ли связать меня с убийством в случае пропажи орудия преступления?

Получится ли стереть все отпечатки пальцев?

Какие вопросы станут задавать, если всё же возникнут подозрения на этот счёт?

Удивительное дело, но теряться в догадках не пришлось. Я всё знал наперёд. Просто проходил это, когда дознаватель из меня чуть всю душу не вынул, пытаясь подловить на противоречиях и заставить сознаться в убийстве Казимира.

Тут всё просто. Мотив. Возможность. Способ.

С мотивом ничего поделать было нельзя. Мы и в одном подразделении служили, и уже на Кордоне танцевали; та же Валя это непременно припомнит. Неважно, какой именно вывод сделает на этом основании следствие, предотвратить сие попросту невозможно.

Возможность — это место и время. Стоит ли пытаться стереть свои отпечатки, если толком не помню, за что брался в прошлый раз? Пустая трата времени, которое и без того утекает как вода сквозь пальцы. С местом меня свяжут в любом случае. Так или эдак, но свяжут.

Время? Я заставил себя подняться с табурета и опустился на колени рядом с Ольгой, переборол внутреннее сопротивление и прикоснулся к шее покойницы. Кожа была тёплой, остыть тело не успело, едва ли девушка была мертва дольше получаса. Выходит, алиби у меня нет.

Ещё невольно обратил внимание на тоненькие морщинки в уголках рта и глаз. Теперь они стали хорошо заметны и прибавили Оле сразу несколько лет, она показалась куда старше прежнего. Наверное, так и было. Плевать! Н о том думаю!

Способ? Тут всё однозначно — вот он из грудины торчит, в сердце загнанный. Крови вытекло совсем немного, но шнур всё же замаран. Это плохо. Это многое осложняет.

Я сделал глубокий вдох и, не решившись надавить на грудь, упёрся левой ладонью в девичью ключицу, а правой потянул заточку на себя. Расплющенный гвоздь вышел неохотно, для этого пришлось приложить немалые усилия. Показалось даже, что острие скребануло о рёбра, а потом влажно чавкнуло, и к горлу моментально подкатила тошнота; едва не вырвало.

В голове зашумело, но переборол обморок, отодвинулся от тела, бросил заточку на коврик. Какое-то время я просидел так, после стряхнул оцепенение и завернул орудие преступления в носовой платок, спрятал его в карман. Нужно было убираться отсюда, вот только взгляд зацепился за подоконник, поэтому взял полотенце, сдёрнул доску.

В тайнике — ничего. Ни шпионской фотокамеры, ни отмычек и записей. Даже фонарик пропал. Пусто.

Я вернул подоконник на место и попятился к входной двери, уткнулся в неё спиной, замер так, не в силах отпереть и выскользнуть в коридор. Страшился наткнуться там на кого-нибудь из соседей, а ещё понимал, что просто забрать заточку мало, прищучат и так.

Алиби! Мне позарез требовалось обзавестись железным алиби!

Но пытаться подговорить кого-нибудь — затея глупее не придумаешь, следовало замести следы каким-то иным образом. Время смерти определяют по температуре тела — как это обернуть себе на пользу?

Устроить пожар? Поначалу идея воодушевила, но почти сразу сообразил, что моих проблем поджог не решит, более того — лишь прибавит новых. В идеале следовало запутать криминалистов и сместить время убийства на несколько часов вперёд.

Охладить тело? А почему нет? Я ведь прекрасно умею охлаждать! Замечательно просто!

И я уже потянулся было к сверхсиле, но в самый последний момент заколебался. Температуру тела я понижу — тут вопросов нет, но не оставлю ли при этом каких-нибудь энергетических следов вроде тех, о которых толковал сержант Малыш?

И я не стал гасить тепловую энергию тела, остудил коврик под ним и серьёзно понизил температуру воздуха в комнате, затем проделал это и со всей мебелью. Окно закрыто, сквозняка нет — быстро помещение не прогреется, а на странную прохладу сразу после обнаружения тела никто и внимания не обратит. Пока же явятся полицейские и уж тем более — судмедэксперт, температура давно выровняться успеет.

Думал об этом совершенно спокойно, не иначе, сказывался шок. И так же отстранённо я протёр задвижку, а потом сделал глубокий вдох, собрался с решимостью и приоткрыл дверь, выглянул в крохотную прихожую.

Никого. И в общем коридоре тоже чисто!

Я скатился по лестнице чёрного хода на первый этаж, выскользнул из дома и зашагал прочь. На улице давно стемнело, задворки общежития освещены не были, никто меня не заметил. Ну, так показалось.

Теперь оставалось лишь избавиться от заточки, но чем дольше я думал об этом, тем яснее осознавал, что это станет ошибкой. Слишком уж характерный след она оставила в теле. Когда рано или поздно на меня выйдут, непременно поинтересуются, где мой оберег против злых людей. И что тогда отвечу?

Потерял? Глупость несусветная…

Но и просто оставить всё как есть тоже было нельзя. Требовалось как минимум заменить шнур и обработать остриё, очистить его от крови. Надёжно очистить, с гарантией того, что экспертиза не найдёт никаких следов.

Шнур я запас загодя на случай, если придётся менять обмотку рукояти, поэтому старый вместе с перепачканным кровью носовым платком выкинул в одну из попавшихся на пути мусорных куч. Думал сжечь, но решил не рисковать с огненными экзерсисами. Ещё не хватало внимание патруля привлечь.

А вот с клинком разбираться на ходу не стал, для начала долго отмывал его под краном в уборной общежития и оттирал хозяйственным мылом, потом спустился в подвал, где в небольшой каморке держал инструмент дворник. Увы, тисков там не отыскалось, пришлось обходиться подручными средствами.

Для начала раскалил заточку докрасна, дабы гарантированно сжечь неочищенные остатки крови, заодно добавил металлу пластичности. Охладить гвоздь получилось без всякого труда — нагретым оставил лишь место сгиба. После зажал заточку меж двух кирпичей, распрямил импровизированную рукоятку, вновь нагрел и вновь охладил металл, только теперь оставил раскалённым участок чуть ближе к острию — так, что клинок получился сантиметра на полтора короче прежнего, но при этом изменения особо не бросались в глаза.

Порядок!

Когда поднялся в комнату, Вова сопел в две дырочки, но уже без журнала и с выключенным светом. Я отыскал в своих пожитках шнур, перебрался к окну и в тусклом свете уличного фонаря сделал новую обмотку. Всё, теперь точно сделал всё, что только мог. Только и остаётся, что развития событий ждать…