О том, что меня взяли в плен, я узнал от улыбчивого майора.

Точнее — сразу от двух улыбчивых майоров. Просто, услышав столь ошеломительное известие, я забылся и в изумлении распахнул оба глаза, поэтому-то господин лет тридцати пяти в идеально подогнанной форме немедленно раздвоился, вызвав острый приступ головокружения. Ещё и к горлу комок тошноты подкатил.

Но это как раз понятно — приложило меня головушкой так, что уже третий день оклематься не получается. Да и внутренней энергетике тоже досталось будь здоров — ни на управлении сверхсилой толком сфокусироваться не получается, ни в медитацию погрузиться не выходит: все попытки приступами рвоты оборачиваются.

Нет, я прекрасно помнил догмат «то, что не убивает оператора сразу, не убивает его вовсе», вот только мозг — инструмент тонкий, от обычных ушибов да гематом несравненно проще избавиться, нежели его в порядок привести. Остаётся лишь больничную койку продавливать и дремать, благо в кои-то веки меня все оставили в покое. Ну — почти все.

— Издеваетесь, Эдуард Лаврентьевич? — спросил я, вновь зажмурив левый глаз. — Какой ещё плен? Я где сейчас, по-вашему, нахожусь? В Суомландии?

Коллега Георгия Ивановича в ответ на эту вспышку улыбнулся шире прежнего.

— Именно так! — подтвердил специальный агент контрольно-ревизионного дивизиона, заявившийся в мою палату в мундире армейского майора. — В Суомландии! И де-юре, и де-факто!

Я подавил острое желание послать его куда подальше, откинулся на подушку и попытался собраться с мыслями, поскольку обратный переход через линию фронта в памяти почти не отложился. Самостоятельно я даже из учебного лагеря выбраться не смог. Получилось бы или нет — не знаю, просто не пришлось. В нарушение всех установок Герасим проявил инициативу и вернулся за мной в компании Унтера и Алика, ну а потом столько всяческой химии вкололи, что я вообще ничего не соображал и лишь реагировал на команды: говорили бежать — пытался не мешать тащившим меня бойцам, говорили падать — уже сам безо всякой посторонней помощи валился в первый попавшийся сугроб. При этом одно я знал совершенно точно: мы благополучно добрались до точки эвакуации и егеря не сплоховали, перевели нас через линию фронта!

Вот что опять начинается, а?

— Допустим, — произнёс я некоторое время спустя. — Допустим, я сейчас действительно в Суомландии, в каком-нибудь занятом нашими городишке… Но не в плену же!

Эдуард Лаврентьевич негромко рассмеялся.

— Так скажем, достоверной информации об этом нет. Официально ты числишься пропавшим без вести. Остался прикрывать отход группы, а капитан Сутолока проявил здравомыслие и не стал в нарушение приказа за тобой возвращаться. Будем надеяться, ещё выйдешь к своим, но пока ничего наверняка сказать нельзя.

У меня аж голова кругом пошла.

— Но зачем⁈ — едва ли не простонал я. — Что за бред?

Всю весёлость и беззаботность Эдуарда Лаврентьевича как рукой сняло.

— Хочешь продолжить общение со следователями РКВД? — жёстко спросил он. — Или думаешь, они о тебе забыли? Чёрта с два! Такой материал подготовили, что не будь я в курсе ситуации, первым бы взялся тебя на предмет связей с иностранными разведками крутить! А что уж тогда о больших начальниках говорить, которые тебя и в глаза не видели?

Я облизнул пересохшие губы и спросил:

— Что же — комиссариат карты вскрыл?

Эдуард Лаврентьевич покачал головой.

— Нет, пока делают акцент на эпизоде с Софьей Карпинской и твоей связи с монархистами из Общества изучения сверхэнергии — там доказательная база железная собрана, свидетельских показаний вагон и маленькая тележка. Ну и под этим соусом заявляют о необходимости прояснения обстоятельств убийства Вдовца и похищения уникального штамма сверхбактерий. Но это они уже не в тебя метят, а пытаются Альберта к этому делу пристегнуть.

— Ситуация! — присвистнул я, не без труда подавив нервную дрожь.

— Если с тобой начнут работать всерьёз, то вытянут всё, никакая ментальная сопротивляемость не поможет. А чего ты не знаешь, то покажешь со слов следователей. И тогда ничего обратно отыграть не получится.

— Хотите сказать, сейчас такая возможность ещё есть?

— Есть. Так что лежи и восстанавливайся, изображай потерю памяти и не болтай. Поступил ты сюда не в себе, по бумагам проходишь безымянным. Нашу беседу я проведу опросом по линии контрразведки. Если у кого-нибудь ещё возникнут вопросы — прикидывайся контуженным.

Прикидываться? Как бы не так! Изображать из себя контуженного не было ровным счётом никакой нужды: при взрыве той злополучной конструкции ударной волной крепенько приложило, да и после собственную скорость погасить не смог. Даже технику закрытой руки не задействовал — если б не сугроб, точно бы костей не сосчитал, ушибами и сотрясением мозга не отделался.

Я открыл левый глаз и зло глянул на контрразведчика.

— А дальше-то что? Новые документы мне выправите и в нелегалы уходить придётся?

— Не кипятись! — потребовал Эдуард Лаврентьевич. — Сейчас мы аккуратно и не раскрывая всех карт доводим информацию по твоей ситуации до ключевых людей, но дело это не быстрое. Как минимум придётся ждать согласования наградных документов по вашей группе.

— Их хоть согласуют?

— Всенепременно. С заданием вы справились наилучшим образом — cчитай, орден у тебя в кармане.

«Лучше не в кармане, а на кителе» — подумал я, вспомнив о «Знаке Почёта», вздохнул и спросил:

— Получается, в случае удачного исхода я просто вспомню, как меня зовут?

— Именно, — подтвердил Эдуард Лаврентьевич. — Ты не скрываешься от вызова на допрос, просто контужен и потерял память.

— А если я оклемаюсь раньше, чем вы всё устроите? Симулировать прикажете?

— Уже приказал! — отрезал контрразведчик и поднялся с табурета. — Ну а если что-то пойдёт не так… Действуй по обстоятельствам, только постарайся никого не убить.

На этой жизнеутверждающей ноте Эдуард Лаврентьевич со мной и распрощался.

Никого не убить получилось… с трудом. Если первые дни я почти не обращал внимания на своё окружение, то по мере восстановления медперсонал и соседи по палате начали раздражать чем дальше, тем сильней. И не просто раздражать, а просто-таки бесить!

Точнее — бесило решительно всё. И в первую очередь злость вызывала собственная слабость. Очень уж неохотно отступали последствия контузии и сотрясения мозга. Впрочем, когда наконец-то случился перелом, легче нисколько не стало. Мне бы либо на фронт, либо в институт, а вместо этого попусту теряю время, умирающего лебедя из себя изображая! И ни сверхспособности толком не задействовать, ни в резонанс не войти.

Только и оставалось, что тихонько лежать на койке и медитировать, прорабатывая внутреннюю энергетику, укрепляя ключевые узлы и повышая эластичность основных каналов, а заодно практиковаться в удержании повышенного потенциала. Тоже дело, даже продвинулся кое в чём, но послужить утешением это, увы, не могло.

На душе было муторно. За раздражением и злостью прятался страх.

Отправиться на фронт или в институт — я бы с радостью, вот только сейчас выбор стоял между больничной палатой и тюремной камерой, и выбор этот зависел отнюдь не от меня. Я — лишь песчинка в жерновах ведомственных интриг. А ну как перемелет?

Действовать по обстоятельствам!

Зараза!

Я и действовал. Ел, спал, медитировал, молчал, а ещё понемногу начинал ненавидеть медработников и других пациентов — просто так, без какой-либо особой на то причины. Паршиво было, вот и всё.

Новости с фронта тоже особо не радовали. Пусть нам и удалось вывести из игры немалую часть вражеских операторов, но именно что — только лишь часть. К тому же под удар попали преимущественно новобранцы, а с подачи Лиги Наций, точнее вертевших тамошними бюрократами кукловодов, к поддержке Суомландии подключились практически все государства Западной и Центральной Латоны. Начались поставки военной техники и боеприпасов, а где-то даже открылись сборные пункты добровольцев. Прибывали в их числе и операторы.

Нельзя сказать, будто наша военная кампания совсем уж забуксовала, но в оборону противника приходилось буквально вгрызаться, а это оборачивалось неминуемыми потерями людей и техники. Мне частенько вспоминался Аркаша, но гнал от себя дурные мысли, уверяя себя, что у товарища всё будет хорошо. Раз уж не уложили наповал сразу — восстановится. Непременно восстановится!

Касательно собственных перспектив я старался не думать и, когда за мной явились сотрудники армейской контрразведки, в самый первый момент сему обстоятельству откровенно обрадовался. Хоть какая-то ясность появится!

Дальше я конечно же напрягся, но в коридоре встретился Эдуард Лаврентьевич, и маятник настроения качнулся в обратном направлении. Нестерпимо захотелось поинтересоваться состоянием дел, едва сдержался, не стал афишировать на людях наше знакомство.

Правильно сделал: из госпиталя меня забрали инкогнито. Официально — для установления личности, на деле… А вот тут ясности не прибавилось.

— Расслабься! — коротко бросил Эдуард Лаврентьевич, пока мы шагали к автомобилю, а после, устроившись рядом со мной на заднем диванчике армейского вездехода, и вовсе не произнёс ни слова.

Да я и сам при водителе предпочёл рта лишний раз не раскрывать. В любом случае скоро всё прояснится само собой. Ждать осталось недолго.

Зараза! Снова ждать!

Автомобиль беспрепятственно миновал несколько армейских блокпостов, а после куда как более тщательной проверки документов на пограничном пункте, въехал в северное предместье столицы. Уже безо всяких остановок мы промчались по его тихим улочкам, немного покрутились по историческому центру и завернули во двор то ли бывшего дворца, то ли просто богатого особняка — разглядеть подробности я попросту не успел.

Караульные шустро закрыли ворота, машина сопровождения осталась на улице.

— Идём! — поторопил меня контрразведчик, выбираясь из салона.

Я вылез с другой стороны и поспешил за спутником, нагнал его на крыльце служебного входа и негромко прошипел:

— Эдуард Лаврентьевич! Ну вы хоть скажите что-нибудь!

— Сейчас всё скажут! — отмахнулся тот, но сжалился и вроде как успокоил: — Не волнуйся, дело в шляпе. На тебя просто хотят взглянуть.

— Так комиссариат от меня отстал или нет? — поставил я вопрос ребром, но вразумительного ответа не получил.

— Сейчас всё узнаешь! — отрезал контрразведчик.

Не предъявляя документов, мы прошли мимо дежурившего на входе бойца ВОХР и свернули к лестнице, начали подниматься по стёртым мраморным ступеням.

— Это что вообще за учреждение? — не выдержав, спросил я в пустынном коридоре третьего этажа.

— Комиссариат иностранных дел.

Я недоумённо нахмурился и уточнил:

— Если не ошибаюсь, вас в СЭЗ перевели? К иностранным делам вы каким боком?

— Ошибаешься, — улыбнулся уголком рта Эдуард Лаврентьевич. — Не в СЭЗ, а в армейскую контрразведку. И не перевели, а временно откомандировали. К иностранным делам я никакого отношения не имею.

— А я?

— Тебе видней. Раз уж мне поручили доставить тебя именно сюда.

— А забрать? Поручили?

По реакции собеседника я понял, что такого приказа ему отдано не было, но, прежде чем успел высказаться на сей счёт, Эдуард Лаврентьевич распахнул какую-то дверь и жестом предложил мне пройти в просторную приёмную с выходившим во внутренний двор окном. Изрядную часть помещения занимал заваленный бумагами письменный стол; за ним расположился солидный молодой человек в неброском, но определённо весьма и весьма недешёвом костюме. Вешалка, шкаф, ковёр с коротким ворсом, у стены для удобства посетителей — диванчик и два кресла. Полумрак разгоняла настольная лампа с зелёным абажуром.

Ага! Секретарь из наших — оператор!

Я уловил производимое его потенциалом возмущение за миг до того, как Эдуард Лаврентьевич указал на диван и распорядился:

— Подожди.

Сам он подошёл к столу, перекинулся парой слов с секретарём, после чего отправился восвояси, напоследок небрежно отсалютовав. Я лишь пожал плечами, убрал полушубок на вешалку и уселся на диван, рассчитывая, что молодой человек доложит обо мне своему патрону, но тот на телефонный аппарат даже не взглянул и продолжил разбирать бумаги.

Столь откровенное пренебрежение неприятно покоробило, ладно хоть на журнальном столике обнаружился свежий номер «Февральского марша». Я с интересом просмотрел сводки с фронта, а после взялся читать статью с разбором программного заявления товарища Баюна о важности ускоренной индустриализации, электрификации и развития железнодорожного транспорта. Дальше наткнулся на обзор ситуации на южном направлении, но там говорилось лишь о незначительных стычках с басмачами и перестрелке с пограничной стражей Султаната. Местное население, если верить газетчикам, выражало республиканским силам всестороннюю поддержку.

— Вас ожидают! — объявил вдруг секретарь. Просто оторвался от бумаг и сказал, не получив никаких распоряжений на сей счёт, даже на часы не взглянул. Не иначе команда пришла по ментальной связи.

Я с неохотой, во многом конечно же показной, свернул газету и кинул её на журнальный столик, затем без всякой спешки поднялся на ноги. Но мог бы и не лицедействовать — секретарь вновь вернулся к разбору корреспонденции, обо мне он словно позабыл. Накатил лёгкий приступ неуверенности; я переборол его, оправил китель, пересёк приёмную и распахнул дверь. За той обнаружился тамбур в два шага длиной и ещё одна дверь, ничуть не хлипче первой. Медная ручка оказалась неожиданно холодной, сама собой пришла мысль о морге, чуть ладонь не отдёрнул от неожиданности.

Но не отдёрнул — стиснул пальцы, повернул, потянул на себя, шагнул внутрь. Открывшийся мне кабинет превосходил размерами отнюдь не маленькую приёмную раза в три или даже четыре, в нём не оказалось ни единого окна, а холодом веяло из смежного помещения. В первый миг показалось, будто в кабинете царит непроглядный мрак, и лишь миг спустя я осознал, что на массивном и старомодном письменном столе горит лампа, а мрак сгустился непосредственно в моей голове. Чужая воля разом погасила ясновидение, и пусть сверхспособности никуда не делись, возникшее ощущение собственной ущербности не понравилось до чрезвычайности.

Что ещё за дела⁈

Я едва не чертыхнулся от неожиданности, но глаза уже привыкли к полумраку, вот и прикусил язык. За столом сидел Горский.

Да! Леонтий Игнатьевич Горский собственной персоной!

Ошибки быть не могло!

Чуть постаревший, но всё такой же странно скособоченный он восседал в кресле и глядел на меня с непонятным выражением лица. Глаза старика казались непроницаемо чёрными, а тени будто трепетали вокруг и окутывали той самой тьмой, что невесть каким образом обосновалась в моей голове.

Горский опёрся о стол и встал, замер чуть напряжённо, словно не был до конца уверен в контроле над собственным телом. Улыбнулся уголком рта, протянул руку.

— Ну здравствуй, Пётр! Всё не было случая поблагодарить тебя за спасение. Сам понимаешь, такие вещи нельзя перепоручать. Это личное.

Сухой с едва уловимой хрипотцой голос заставил нервно поёжиться, но я не колебался ни мгновения, шагнул вперёд и пожал морщинистую ладонь, оказавшуюся столь твёрдой, будто её выточили из морёного дуба.

С ответным заявлением я откровенно замешкался, да Горский его и не ждал.

— Садись! — указал он на стул. Сам опустился в кресло, выдвинул верхний ящик стола, а после передвинул мне какой-то листок и небольшую коробочку.

Это оказались выписка из приказа о награждении и солдатский крест.

Вот меня и пожаловали орденом.

О-хо-хо…

— Поздравляю с высокой наградой! — скупо улыбнулся Горский, откинувшись на спинку жалобно скрипнувшего кресла.

— Но вы его не отдадите, а запрёте в сейф, — понимающе произнёс я, — и вызвали отнюдь не для того, чтобы поблагодарить за своевременную реанимацию.

Старик хекнул и признал мою правоту:

— Туше! — Он чуть приподнял ладони от столешницы и опустил их обратно. — Ну сам посуди, как я могу вручить тебе орден, если ты числишься без вести пропавшим? Но сейф — это, конечно, перебор. Орден тебя в Новинске дожидаться будет.

Горский вызывал у меня какой-то совершенно противоестественный страх, именно поэтому я, наверное, спросил чуть резче, чем следовало:

— И долго он там меня дожидаться станет?

Хозяин кабинета едва заметно качнул головой.

— Кто знает? — усмехнулся он. — Я, видишь ли, способностями к прорицанию будущего обделён. Да и не верю в них, если честно, поэтому ответить на этот твой вопрос не могу. Есть другие?

Вопросов к Горскому было превеликое множество, но они так и роились в голове, и никак не получалось собраться с мыслями. Да ещё дополнительно проявилось некое внешнее давление, словно бы заворочалась обустроившаяся в черепной коробке тьма. Я редко когда сожалел о том, что не полноценный абсолют, а лишь почти ментально непроницаем, но сейчас был как раз тот самый случай. Спина взмокла от пота.

— Думал, вы давно в Ридзине… — многозначительно произнёс я и замолчал.

Старик позволил себе лёгкую гримасу неудовольствия.

— Желай я эмигрировать, уехал бы сразу после революции.

Я шумно выдохнул и обвёл рукой погружённый в полумрак кабинет, обстановка которого не оставляла ни малейших сомнений в достаточно высоком статусе здешнего обитателя.

— Так понимаю, вы состоите на службе в комиссариате иностранных дел. А в каком статусе, позвольте полюбопытствовать?

— Числюсь референтом директора департамента информационного сопровождения, — с едва уловимой иронией произнёс Леонтий Игнатьевич. — И предупреждая твой следующий вопрос: мы занимаемся зарубежной разведкой. Как ИНО РКВД и главное разведуправление Генштаба.

Какое-то время я осмысливал услышанное, потом спросил:

— Какое отношение это имеет ко мне?

Горский придвинул к себе папку, раскрыл её и вынул какой-то листок.

— Самое непосредственное, — объявил он, протягивая его.

Я ознакомился с приказом о временном переводе в ДИС РКИД и озадаченно хмыкнул.

— Честно говоря, понятней не стало.

— А что тут непонятного? — усмехнулся Леонтий Игнатьевич. — Поработаешь какое-то время за пределами республики. И нам польза выйдет, и ты из поля зрения РКВД выпадешь. Как говорят в таких случаях, одним выстрелом двух зайцев.

Не могу сказать, будто испытал какой-то там шок, но и совсем уж безучастным заявление собеседника меня отнюдь не оставило.

— Разве вопрос с РКВД ещё не решён? — спросил я, чуть подавшись вперёд.

— Официально — решён, — заявил Горский. — Но ничего не мешает им взять тебя в неофициальную разработку. Есть мнение, что пока этого лучше избежать.

Я кончиком языка отыскал прореху на месте выбитого зуба и досадливо поморщился.

— В комиссариате ведь не могут не знать о вашем новом месте службы, Леонтий Игнатьевич. К чему тогда было наседать на меня?

— Люди просто делают свою работу, — бесстрастно произнёс Горский и хоть остался при этом совершенно неподвижен, но точно приложил для этого некоторое вполне определённое усилие. — Не забивай себе голову межведомственными интригами. Всю необходимую информацию до тебя в своё время доведут.

У меня вырвался нервный смешок.

— Надеюсь, менее болезненным образом, нежели в прошлый раз.

— Примем к тому все меры, — уверил меня старик с каким-то запредельно серьёзным выражением лица, моргнул и вновь стал собой прежним — жутким и полностью закрытым от ясновидения, но уже не вызывающим желания вскочить с места и попятиться к входной двери. — Но ближе к делу! Что тебе известно о положении вещей в Ридзине?

Вопросу я нисколько не удивился, ибо ожидал чего-то подобного с того самого момента, как узнал о привлечении к зарубежной разведке. И поскольку моего собеседника совершенно точно не интересовал тот факт, что столица Латландии расположена у побережья Янтарного залива, а к власти там несколько лет назад пришёл реакционный Крестьянский союз, я ответил по существу:

— В Ридзин перебралась большая часть слушателей Общества изучения сверхэнергии. Впоследствии туда начали съезжаться и другие операторы — не только со всей Латоны, но даже, как я слышал, из Султаната.

— И ещё там не протолкнуться от агентов разведок всех мало-мальски значимых государств, — ворчливо добавил Горский, вынул из папки две фотографии, одну придержал, другую перекинул на мою сторону стола. — Твой контакт: Андрей Игоревич Донец.

Я пригляделся к снимку, с которого на меня смотрел бывший ассистент доцента Звонаря, и озадаченно хмыкнул.

— Андрей Игоревич разве сейчас не в Айле?

Горский отрицательно качнул головой.

— Ему удалось избежать задержания при разгроме представительства РИИФС и окольными путями перебраться в Ридзин. Открыл врачебную практику, особо не преуспевает, но возвращаться на родину пока не собирается.

— А он в курсе дела или придётся ломать через колено? — уточнил я.

— В курсе. Поставишь ему технику подстройки к источнику сверхэнергии за счёт передачи гармонии от одного оператора к другому.

— Поставлю, — кивнул я. — Что ещё?

На второй фотокарточке оказался запечатлён Фёдор Ильич Карпинский.

— Попытайся внедриться в окружение этого господина.

Я покрутил шеей.

— И как я объясню ему своё внезапное появление в Ридзине?

— Легенду для тебя уже разработали, на этот счёт не беспокойся. Что касается подходов к Карпинскому… — Старик презрительно покривил уголок рта. — Оставшись не у дел, Фёдор Ильич организовал что-то вроде биржи операторов. Дела у него идут весьма недурственно, вот и напомнишь о старом должке. Он конечно же начнёт юлить, но уж работой тебя точно обеспечит. Это в его собственных интересах. Возможно, впоследствии сведёшь с ним Донца.

— Под каким соусом?

— Одни эмигранты не достигли нижней суперпозиции, другие не успели выйти на пик витка. Первые без регулярной подстройки на Эпицентр потеряют способности безвозвратно, у вторых со временем они лишь ослабнут, но это тоже ничего хорошего. Сейчас в Ридзине практикуют несколько десятков реабилитологов, при этом все они лишь приводят в норму внутреннюю энергетику пациентов и удерживают её от деградации. Обеспечить развитие сверхспособностей никто из них на текущий момент не в состоянии.

— На текущий момент?

— Рано или поздно кто-нибудь найдёт способ обойти имеющиеся ограничения. Важно, чтобы первопроходцем стал Донец.

Ситуация начала понемногу проясняться, я кивнул и уточнил:

— Это всё или будут дополнительные поручения?

Горский едва уловимо приподнял уголки губ.

— Несомненно будут, — уверил он меня. — Но касательно них тебя проинструктируют в рабочем порядке. Теперь что касается Иннокентия Легкоступа…

Упомянув слушателя Общества, бывшего у него на особом счету, старик сделал паузу и задумался, я выждал немного, потом счёл уместным нарушить затянувшуюся тишину.

— Он в Ридзине?

Леонтий Игнатьевич медленно кивнул.

— В Ридзине. Только едва ли питает к республике тёплые чувства.

— А к вам?

Морщинистое лицо разрезала кривая ухмылка.

— Аналогично! — уверил меня Горский. — Кеша из тех, кто вечно против и никогда не за. Нонконформист и авантюрист. Он и на сотрудничество с администрацией Общества пошёл исключительно из желания насолить богатеньким мальчикам из хороших семей. Это был юношеский бунт, а не выражение осознанной позиции.

У меня возникли определённые сомнения в искренности собеседника, но я решил придержать их при себе, к тому же Леонтий Игнатьевич продолжил:

— И всё же Кеша может оказаться полезен. Сыграй на его тяге к бунтарству, привлекай к силовым акциям, — объявил Горский. — Он живёт в «Старой Ливонии», растрачивает свой потенциал на полузаконные, а то и откровенно противозаконные махинации. Найди и попробуй сойтись поближе. Но! — Старик вперил в меня тяжёлый взгляд. — Об этом никому! Ни одной живой душе вне зависимости от уровня допуска! А то полезет какой-нибудь инициативный дурак вербовать и всё испортит. Ещё вопросы?

Я точно прояснил далеко не все ключевые моменты, но создаваемое стариком искажение энергетического фона ощущалось уже буквально физически, а заполонившая голову тьма не только путала мысли, но и заставляла морщиться от вполне реальной боли.

Пусть эта тьма — лишь иллюзия, пусть подобным образом моё сознание интерпретирует блокирующее ясновидение воздействие, но понимание этого факта ничего изменить уже не могло. Сейчас мне хотелось встать и уйти. Так я и поступил.

— Всего доброго, Леонтий Игнатьевич, — сказал, поднимаясь со стула.

— Удачи, Пётр, — негромко произнёс тот и вдруг легонько хлопнул ладонью по столешнице. — И вот ещё что! Если встретишь Аренского, не сочти за труд, передай ему мою безмерную благодарность за участие и заботу. Именно так: безмерную!

По спине побежали мурашки, я коротко кивнул и поспешил распахнуть первую из дверей. Шагнул в тамбур и подумал, что эмигрантское сообщество должно быть нашпиговано сексотами почище сдобной булки изюмом и либо моё задание с подвохом, либо решено задействовать человека со стороны, дабы гарантированно исключить риск привлечения к нему двойного агента.

А скорее — и то, и другое сразу. Плюс меня самого убирают из-под удара РКВД.

Зараза!

В приёмной встретили два товарища в штатском. Плотного сложения усатому господину было лет сорок; его далеко не столь крепко сбитый напарник был лет на пятнадцать младше. Именно он и указал на дверь:

— Пройдёмте! — А уже в коридоре протянул руку и представился: — Олег. Буду готовить тебя к заброске в Латландию. — После указал на спутника. — Иван Денисович курирует нашу разведсеть в Ридзине.

Я обменялся рукопожатиями и с ним, и с кряжистым, после чего мы поднялись этажом выше и вошли в один из кабинетов, точнее — в служебную квартиру: наличие кровати, буфета и кухонного стола говорило само за себя.

— Вещи! — кивнул Олег на стоявший у стены чемоданчик и устроенный рядом с ним вещмешок. — Но сразу предупреждаю: с собой ничего взять не получится. Это пойдёт вразрез с легендой.

— Отбился от своих на задании, не рискнул перебираться через линию фронта и каким-то образом уплыл в Ридзин? — предположил я. — Ну что-то же в этом случае у меня могло с собой оказаться?

Олег покачал головой.

— Не совсем так, — заявил он и посмотрел на старшего товарища: — Иван Денисович, вы позволите?

— Конечно-конечно! Начинайте! — разрешил куратор ридзинской разведсети, уселся в кресло, включил торшер и взял верхнюю из стопки лежавших на журнальном столике газет.

Инструктор указал на стол:

— В папке материалы по легенде.

Я распустил узел завязок, но просматривать документы повременил и вопросительно посмотрел на молодого человека.

— А если в двух словах?

— При выполнении задания за линией фронта отстал от своей группы и попал в плен. Выдал себя за сбитого лётчика, следующей же ночью сбежал. В ближайшем городке украл гражданскую одежду и немного денег, добрался до столицы и проник на борт парохода, идущего в Ридзин, — на одном дыхании выдал Олег и улыбнулся. — Всё так и было за исключением того, что лётчик после побега из лагеря для военнопленных перешёл через линию фронта. Сбили его на следующий день после вашего выхода на задание, тут противоречий не будет. Рост, телосложение и цвет глаз у вас совпадают, черты лица без ярко выраженных особенностей, что тоже плюс.

Я раскрыл папку и достал из неё фотоснимок молодого человека с худым лицом и ввалившимися щеками, мысленно составил его словесный портрет и пришёл к выводу, что от моего он особо не отличается.

— Пленных в лагере не фотографируют?

— Нет. И документов на боевые вылеты лётчики с собой не берут.

— Он оператор?

— Да, — подтвердил Олег, снял пиджак и повесил его на спинку стула, принялся закатывать рукава сорочки. — При захвате сверхспособности не задействовал, поэтому и сумел сбежать.

Я вздохнул и переставил стул на середину комнаты, а Олег накинул мне на плечи простыню, взял машинку для стрижки и весьма сноровисто состриг только-только начавшие отрастать волосы под ноль.

— С полным описанием его перемещений ознакомишься позже, ещё будет время, — сказал Олег и обратился к старшему товарищу: — Иван Денисович, я закончил!

— Один момент! — придержал я его. — Когда и как я попаду на пароход?

— С пароходом пересечёмся в открытом море завтра вечером. Товарищ… — Молодой человек явственно замялся. — Леонтий Игнатьевич передал описание техники, которая поможет проникнуть на борт. Сказал, что освоить её не составит никакого труда.

Я стряхнул щекотавшие шею волоски и улыбнулся усатому крепышу.

— Весь в вашем распоряжении, Иван Денисович.

Тот отложил газету и поднялся из кресла.

— С началом военных действий в Ридзине резко возросла активность иностранных разведок. Текущий состав нашей резидентуры признан недостаточным для выполнения стоящих перед департаментом задач, а взаимодействие с агентурой ИНО РКВД и армейской разведки излишне заволокичено. — Иван Денисович вздохнул и продолжил инструктаж. — На текущий момент твоя первоочередная задача — внедрение в окружение Карпинского. Также будешь по мере необходимости привлекаться к агентурной работе и силовому обеспечению отдельных акций. Вопросы?

Вопрос у меня был ровно один: как долго всем этим придётся заниматься, но озвучивать его не стал и покачал головой. Тогда куратор нашей ридзинской разведсети вручил мне подробнейшую карту столицы Латландии и несколько часов кряду втолковывал местные реалии, рассказывал о разных районах города и разбирал способы экстренной связи с моим тамошним контактом.

— А что по окружению Карпинского? — уточнил я, когда от переизбытка информации самым натуральным образом пошла кругом голова.

— Материалы во второй папке. Там же схема парохода. Изучай, завтра пройдёмся по персоналиям.

На этом товарищи из РКИД отправились восвояси. Я запер за ними дверь, устроил на столе свой чемоданчик и откинул крышку. После выложил вещи и аккуратно отцепил клеёнку и, заглянув под неё, с облегчением перевёл дух при виде нетронутой заначки.

Аж от сердца отлегло! И не из-за каких-то там меркантильных соображений, просто не хватало ещё и с этой стороны проблемы заполучить.

Спалить валюту, что ли, от греха подальше? Или с собой взять?

Ни к какому окончательному решению на сей счёт я так и не пришёл, а дальше стало уже не до того: принесли ужин. И если на качество блюд жаловаться не приходилось, то размер порций поверг в тягостное недоумение. Те были попросту мизерными. Впрочем, сразу вспомнилась осунувшаяся физиономия военлёта, и просить добавку я не стал. Заварочник и чайник оставили — уже что-то.

Я налил себе чаю и первым делом засел за изучение методички с отметкой ДСП, а описание приключений сбежавшего из плена летуна и материалы по ключевым деятелям эмигрантского сообщества Ридзина оставил на потом. Станут монархисты меня проверять или нет — большой вопрос, но вот попасть на борт парохода жизненно необходимо, иначе с гарантией операцию сорву, и как бы ещё не утонуть при этом. Зимнее море ошибок не прощает.

Методичка оказалась толстенной — что твой учебник! — и была озаглавлена «Методы сверхэнергетического воздействия на молекулярные связи твёрдых и жидких веществ». Впрочем, штудировать её от корки до корки не возникло необходимости, поскольку нужный мне раздел отмечала закладка. Говорилось в нём о способе увеличения поверхностного натяжения жидкостей, что при некоторой сноровке позволяло освоившим эту технику операторам ходить по воде аки посуху.

Как стало ясно из вводной статьи, подобный способ не пользовался популярностью в силу излишней сложности, но имелись у него и несомненные достоинства в виде малого расхода энергии и предельно низкого уровня помех. Чтобы ощутить исходящие от левитирующего оператора возмущения ясновидящим быть не нужно, здесь же — другое дело. Даже если в числе пассажиров или команды парохода окажутся операторы, моё приближение они уловят лишь при целенаправленном отслеживании состояния фона.

И это в открытом море? Очень сомневаюсь.

В целом, техника показалась элементарной, и я сразу же взялся проверить теорию на практике. Квартирка была оборудована ванной комнатой, так что заткнул слив пробкой, после открыл сразу оба вентиля и покрутил их немного, регулируя температуру струи. Затем разделся, решив сразу и вымыться, а когда ванна наполнилась, лёгким усилием увеличил поверхностное натяжение воды и ступил внутрь. Ощутил ступнёй мягкое сопротивление и нарастил интенсивность воздействия. Никаких сложностей с этим не возникло, поскольку при непосредственном контакте с объектом я умел оперировать буквально долями сверхджоулей.

Жидкость враз закаменела — точнее, уподобилась доске, вот эта доска и вылетела у меня из-под ноги, стоило только перенести на неё свой вес!

Я рухнул и не расшибся лишь из-за того, что инстинктивно погасил кинетическую энергию и заодно нейтрализовал силу тяжести. Завис в распластанном состоянии, ругнулся матерно и осторожно опустился на кафельный пол.

Забрался в ванну, перекрыл вентили и постарался расслабиться в тёплой и уже ничуть не твёрдой воде. После недолгих раздумий пришёл к выводу, что подвела меня слишком маленькая площадь опоры, а в море с этим проблем не будет. Там не оплошаю. Точно нет. Ладно хоть ещё в таких вот тепличных условиях для начала попрактиковаться решил, иначе мало ли куда бы кривая вывернула?

Я вздохнул, выбрался из ванны и сходил в комнату за методичкой. Дальше уже отмокал в тёплой воде, неспешно листая методичку.

Интересно же!

Наткнулся на раздел, посвящённый работе с кристаллическими веществами, взялся штудировать его, благо такого рода манипуляции показались ничуть не сложнее воздействия на поверхностное натяжение жидкости. Взаимодействие со стеклом — так уж точно.

Вытершись и облачившись в халат, я взял обычный гранёный стакан и со всего маху жахнул им по краю чугунной ванны, предварительно на порядок увеличив притяжение молекул стекла. И — не разбил!

Предпринял ещё несколько безуспешных попыток рассадить посудину, похмыкал и провёл обратное воздействие, после чего легонько стиснул пальцами ставший необычайно податливым материал и оставил на гранях несколько глубоких вмятин. Воодушевился и решил что-нибудь достать из буфета, не открывая дверцу, прямо через стекло. Руку я просунул, вот только энергетическое воздействие вкупе с прикосновением привели к тому, что изрядная часть остекления расплескалась прозрачными капельками и усыпала полку россыпью бисеринок. В остеклении осталась будто бы оплавленная дыра размером с кулак.

Ну а помятый мной стакан и вовсе лопнул, стоило только налить в него кипяток. Пришлось заниматься наведением порядка.

В итоге я плюнул на всё и завалился на кровать с дюже интересной методичкой. До разведматериалов руки тем вечером у меня так и не дошли — пришлось заводить будильник на шесть утра.

Встал по звонку, умылся, оделся, включил торшер и принялся штудировать заметки с описанием побега моего прототипа. Едва ли кто-то возьмётся так уж тщательно проверять легенду, но глупо будет засыпаться из-за собственной небрежности на какой-нибудь сущей мелочи. Дальше пришёл черёд ознакомления с ридзинскими реалиями и условиями житья-бытья нашедших там пристанище операторов.

За прошедшее время эмигранты успели разбиться на несколько условных фракций: одни ориентировались на Айлу и окружение бывшего императора, другие склонялись к поддержке его кузена и потому тяготели к сотрудничеству с Оксоном, третьи налаживали связи с эмигрантскими кругами демократической Лютиерии, а многие и вовсе болтались сами по себе, подобно известно чему в проруби.

Предоставили мне и материалы по агентам иностранных разведок. Где-то имелись фотографии, где-то приходилось ориентироваться на словесное описание — и вот уже эти материалы я изучил со всем тщанием. Тут халтурить нельзя. Боком выйти может. И войти тоже… нехорошо.

Принесли завтрак, и тот оказался ещё даже более скуден, нежели ужин. Следом подошли инструктора, и если с Иваном Денисовичем мы лишь пробежались по основным персонажам и реалиям, то беседа с Олегом затянулась на несколько часов. Мало оказалось в общих словах рассказать о побеге из лагеря для военнопленных и пути к побережью, пришлось оперировать конкретными датами и местами, во всех подробностях изложить обстоятельства взлома продуктовой лавки и последующей кражи костюма и пары стоптанных ботинок. Эти происшествия наверняка попали в полицейские сводки, вот и пришлось вспоминать, что и где было изъято ушлым военлётом.

В итоге я раз пять излагал всё от начала и до конца, рассказывая о событиях не слово в слово, а слегка меняя детали, упуская одни моменты и путаясь в других, но при этом не отклоняясь от общей канвы. Под конец Олег устроил самый натуральный допрос, провозились с ним вплоть до самого обеда. Тот, к слову, изобилием тоже не порадовал.

После скудной трапезы вновь продолжился инструктаж, и перво-наперво от меня потребовали сдать всю ту немногочисленную мелочёвку, которую я намеревался прихватить с собой на задание.

— На таких вот пустяках люди и засыпаются, — заявил Иван Денисович, опробовав на ногте заточку выкидного стилета. — Возьмём, к примеру, этот ножичек. Мало ли где ты его раздобыть мог, так? Хотя бы даже украл у кого-нибудь в Суомландии. Да только больно уж он броский, припомнит его кто-нибудь из твоих старых знакомцев и задастся вопросом, как так получилось, что нож не изъяли в лагере. Возникнут подозрения на сей счёт? Возникнут.

Усатый крепыш говорил разумные вещи, оспаривать его доводы я не стал. И даже ни слова не сказал при виде приготовленного для меня наряда. Поношенный клетчатый пиджак щеголял заплатами на локтях, рубашка оказалась застиранной и давно потеряла всякий вид, у серых брюк отвисли колени, вместо ремня использовался обрезок верёвки, ну а растоптанные ботинки разве что только каши не просили.

И в таком виде внедряться в эмигрантское сообщество?

Увы, всё оказалось даже хуже, нежели я полагал поначалу. Рукава были слишком коротки, запястья из них так и торчали, брюки самую малость не доходили до щиколоток и висели на мне мешком, поскольку пошили их для куда как более упитанного человека. Ботинки и вовсе болтались, едва не слетая с ног.

Чучело! Как есть — чучело!

— Ничего приличней не нашлось? — всё же спросил я с обречённым вздохом, хоть и заранее знал ответ на этот свой вопрос.

— Это та самая одежда, которую раздобыл после побега твой прототип, — заявил Олег, придирчиво оглядел меня со всех сторон и обратился к коллеге: — Что скажете, Иван Денисович?

— Образ хорош, — ответил тот. — Нет, мы могли подобрать что-то подходящие под описание, но ярлыки, метки прачечной — это очень важно.

Я взглянул на своё отражение в зеркале и поморщился.

— Можно подумать, вы меня не к эмигрантам отправляете, а в айлийский генеральный штаб!

Но Иван Денисович шутки не оценил.

— Мы и понятия не имеем, кто и как возьмётся тебя проверять, — заявил усатый крепыш. — Хуже нет, чем потерять агента из-за банальной небрежности. Мелочей в нашем деле не бывает!

— Именно так! — поддержал коллегу Олег, достал из кармана бумажный пакет, развернул его и аккуратно высыпал на стол пригоршню монет. — Деньги, украденные из продуктовой лавки. Марки и пенни.

Я с интересом разворошил стопку медных и вроде бы серебряных кругляшей и отсортировал мелочь, потом присмотрелся к монетам достоинством в одну, пять, десять и двадцать марок. Подивился написанию с двумя буквами «К», изучил еловые ветки на реверсе и коронованного льва с мечом на аверсе, пересчитал. Всего набралось восемьдесят шесть марок и ещё пять с полтиной мелочью. Итого девяносто один пятьдесят.

Много это или мало?

— Какой курс? — уточнил я, завязывая монеты в застиранный едва ли не до дыр носовой платок.

— По официальному курсу за десять марок дают один лат и восемь сантимов, — подсказал Олег Васильевич. — Ну а ты как договоришься, так договоришься. Советую совершить обмен сразу в порту.

Я кивнул и сунул увесистый узелок во внутренний карман пиджака. Задумался, производя подсчёты и спросил:

— Десять лат — это вообще как?

— У лата паритет с рублём. Разница в курсе есть, но ею можно пренебречь.

Заброска в незнакомый город с единственным червонцем в кармане такой уж хорошей идеей мне отнюдь не показалась, и я нахмурился.

— А что насчёт оперативных расходов?

Инструкторы синхронно покачали головами.

— Возможно, подкинем что-то при необходимости, но уже после того, как устроишься на новом месте, а лучше рассчитывай исключительно на собственные силы, — сказал Олег.

— Дело не в скупости или отсутствии сметы, — вторил ему Иван Денисович. — Просто всё должно быть достоверно, а люди зачастую руководствуются привычками и не отдают себе отчёта в своих действиях. Вот, к примеру, решишь ты позавтракать в какой-нибудь закусочной, поскольку делаешь так каждое утро и ничего плохого из этого выйти не может, а в итоге заявишься весь обтрёпанный на важную встречу, благоухая ароматом свежих круассанов и кофе! Как это будет выглядеть, скажи?

— Не очень хорошо, — признал я. — Но может возникнуть крайняя необходимость!

— Ты оператор! Выкрутишься! — отрезал усатый крепыш. — Достанешь деньги и сможешь при необходимости внятно объяснить, откуда они у тебя взялись. А прибедняться с тысячей под подкладкой пиджака не всякий опытный разведчик сможет! Всего не предусмотреть, рисковать не будем.

Я махнул рукой.

— Ладно чего уж теперь?

Дальше мне вручили приказ о привлечении к выполнению задания на территории Латландии, велели ознакомиться с обязательством о неразглашении всего и вся, а ещё с кучей разных бумажек, вплоть до расписки за получение иностранной валюты в размере девяносто одной марки и пятидесяти пяти пени.

Но и после меня в покое не оставили, полистать методичку уже не вышло. Вновь начались расспросы по легенде, а только за окном стало смеркаться, и выдвинулись на взморье. Выехали со двора комиссариата иностранных дел на самой обычной легковушке без какого-либо сопровождения, покатили от центра сначала на запад, затем повернули на север. Поначалу я глазел на огни витрин и яркие прямоугольники освещённых окон, а когда уличные фонари остались позади и окончательно стемнело, отвернулся от бокового окошка и смежил веки.

Начал размышлять о своём положении. Задумался, согласился бы на эту авантюру, если б оставаться в республике было едва ли не опасней, нежели стать нелегальным разведчиком, и к своему немалому удивлению и даже облегчению понял вдруг, что отказаться от задания и в голову бы не пришло.

Приоритеты!

Здравый смысл, интересы республики и мои собственные приоритеты!

Оказанное доверие надо оправдать. И оправдать во что бы то ни стало!

Если разобраться, вылазка в лагерь подготовки операторов была куда как опасней, но не испугался и не сплоховал, тут и вовсе распускать нюни оснований нет. Всего-то и придётся, что с людьми общаться. Ерунда какая!

Зато с оказией Юленьку потискаю. Не могу сказать, будто мне так уж этого хотелось, но… Почему бы и нет?

А вот чего мне действительно хотелось, так это пересечься с Федей Маленским и потолковать с ним о его покровителе. Опять же — почему нет? Барчук в Ридзине обосновался, мне Василь об этом по осени написал. Он руку на пульсе держит, тоже старое помянуть не прочь.

Я припомнил свою последнюю встречу с Федей, Антоном и Михеем, невольно поморщился. Как бы Маленский сам со мной поквитаться не вознамерился. Может стать проблемой и проблемой немалой. И встреча с Феликсом Стребинским тоже ничем хорошим определённо не закончится. А что придёт в голову Клименту Аренскому, и вовсе предсказать не возьмусь. Да и помимо бывшего телохранителя великого князя в эмигрантских кругах с избытком хватало тех, кто с превеликой охотой поставит мне подножку. По старой памяти или просто по доброте душевной — не важно.

Но — плевать! Прорвусь!

Остановился автомобиль у небольшой пристани. Кругом — ни души, ни огонька. С залива дул студёный ветер, слышался плеск волн и шуршание льдинок о гальку.

Олег подсветил себе зажигалкой и сказал:

— У нас ещё есть пятнадцать минут.

Я сообразил, что сейчас мне снова примутся мотать кишки вопросами, скинул наброшенный на плечи полушубок, снял шапку и выбрался из машины.

— Десантирование отработаю, — пояснил я инструкторам и двинулся к пирсу.

Зашёл на него, переборол неуверенность и соскочил вниз, предварительно увеличив силу поверхностного натяжения. Вода заметно прогнулась под ботинками, но выдержала вес, при этом меня ощутимо качнуло, когда набежала очередная волна.

Зараза!

Перемещаться подобным образом оказалось чрезвычайно неудобно, нечего было и надеяться угнаться за пароходом, а стоило повысить интенсивность воздействия, и стало только хуже. Вода сделалась невероятно скользкой — куда там льду! — а качка при этом никуда не делась.

Но здесь качает прибой, а как там в открытом море будет, кто знает?

В любом случае уповать на идеальные погодные условия не стоило, и я сотворил плоскость давления, выровнял водную поверхность перед собой, а после толкнулся кинетическим импульсом и лихо заскользил прочь от пирса. Аналогичным образом вернулся обратно, выбрался к наблюдавшим за мной инструкторам, вытер забрызганное солёной пеной лицо.

— Нормально, — уверил я инструкторов. — Справлюсь!

После отошёл от автомобиля, на глубоком вдохе запрокинул голову, легонько мотнул ею и вогнал себя в резонанс.

Лишним не будет!

Прислали за мной торпедный катер, и если большую часть пути удалось провести в застеклённой рубке, то на подходе к точке рандеву пришлось выбраться наружу, а там ледяной ветер моментально продул насквозь — не помог даже выданный моряками бушлат.

Катер то и дело подкидывало на волнах, я ухватился за леер и прикрыл ладонью слезящиеся глаза, но в темноте ничегошеньки не разглядел.

— Ложимся на встречный курс! — крикнул сопровождавший меня Олег и указал куда-то по ходу движения. — Вон!

Я присмотрелся и вскоре действительно различил точки сигнальных огней. Мы сблизились, а потом я поборол неуместную для оператора неуверенность, скинул бушлат и приготовился сигануть за борт.

— Ни пуха ни пера! — напутовал меня Олег.

— К чёрту! — отозвался я и прыгнул в чёрные воды залива.

Интенсивность воздействия на силу поверхностного натяжения оказалась подобрана едва ли не идеально: я и не провалился под воду, и не поскользнулся, когда начало раскачивать волнами кильватерной струи. Торпедный катер резко отвалил в сторону и понёсся прочь, а я выждал, когда более-менее утихнет волнение и увеличил расход энергии, заодно направленным кинетическим импульсом заставил себя заскользить навстречу пароходу. Особо не усердствовал и всё больше подруливал, но и так меня весьма ощутимо болтало, а ветер кидал в лицо солёные брызги, пиджак и брюки моментально промокли.

Пароход приближался как-то очень уж быстро, вскоре он надвинулся и вырос тёмной громадой. Я чуть отвернул в сторону, а когда мимо начал проноситься борт, швырнул себя на него, прижался к холодному металлу. Сгенерировать магнитное поле не составило никакого труда, а когда пароход потащил меня за собой, я сузил воздействие, повис на четырёх точках опоры.

Правая рука, левая рука. Правая нога, левая нога.

Ради пущей незаметности не стал изменять вектор силы тяжести, вместо этого взялся ползти вверх, удерживая себя примагниченным к борту за три конечности и смещая четвёртую.

Какой-то геккон, право слово!

Резкие порывы ветра трепали и мотали, я проклял всё на свете, пока добирался до фальшборта, а как перевалился через него, то без сил растянулся на палубе. Кругом — никого.

Но разлёживаться в любом случае не стал, припомнил схему парохода и прокрался к спасательным шлюпкам, распустил шнуровку брезента на одной из них, забрался в не слишком-то комфортное и тёплое, зато предсказуемо надёжное укрытие. Всё лучше, чем рыскать по кораблю в поисках более уютного местечка с немалым риском наткнуться на кого-то из полуночников-пассажиров или вахтенных членов экипажа. Ни к чему это.

Здесь плыть всего ничего, прибудем в Ридзин уже на рассвете.

Если, конечно, не приключится неизбежных на море случайностей…